Who is the Monster?

Просил ли я, чтоб Ты меня, Господь, Из персти Человеком сотворил? Молил я разве, чтоб меня из тьмы Извлёк и в дивном поселил Саду? Джон Мильтон, «Потерянный рай» (эти строки на титульной странице «Франкенштейна»*)

***

12 век По григорианскому календарю MCXC 1190 год

Одинокое поместье

Мужчина стоял у окна, протянув руку, касаясь ей холодного стекла, пока оно не запотело от жара его ладони. Он моргнул и сжал руку в кулак, протирая след. Одно темное пятно осталось на блестящем, педантично отполированном стекле. Он заглянул в него. В его усталых глазах была тяжесть, а вид снаружи заставил почувствовать горечь. — На что же вы смотрите, стоя здесь изо дня в день? — На небо, лес, землю… на все, что можно увидеть из этого окна. Он держался за его голос, за то, что так много значило для него. Сам он ничего не видел. Там не было ничего. Здесь не было ничего. Ничего в этой аккуратной, просторной комнате, ничего в этом огромном, величественном особняке, и ничего, что могло бы потянуть за оставшиеся струны его сердца или заставить его хотеть продолжать дышать этим затхлым воздухом. Его рука все еще лежала на потускневшем стекле, и пальцы холодели. Он наклонился вперед, ударившись лбом о тыльную сторону ладони. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще ему придется ждать? Ох. Так вот как он жил? Глаза Франкенштейна теряли фокус, заставляя образы серого неба, и выцветших облаков, и зеленых деревьев сливаться и ускользать от него, словно рябь на некогда спокойном озере. Он застыл, глядя в зеркальное отражение собственных измученных ожиданием глаз, лишенных страсти, уставших… не было сил даже сфокусировать взгляд. Франкенштейн знал, как он продолжал стоять на этом месте целую вечность, до тех пор, пока он не оказался в этом особняке. Он знал, как это, должно быть, одиноко и тоскливо — ни звука топающих шагов, ни даже тиканья часов, никого, кто мог бы составить ему компанию. Те, кто навещали его, никогда не задерживались здесь надолго — никогда они не проводили достаточно много времени здесь — и любые часы, оставленные тут, будут тикать, ржаветь и останавливаться раньше, чем кто-либо их заметит. В этом месте у всего был конец, у всего, кроме времени. Франкенштейн думал, что хорошо знает это. Прежде он, даже когда скрывался от людей, всегда был чем-то занят, у него никогда не было времени на лишний вдох. У Мастера все было иначе. Но ему больше не нужно было представлять это. Он мог это пережить. Он мог жить в своем аду. Он мог умереть в нем. Что? Нет. До этого никогда не дойдет. Я найду его. Я найду его. Ожидание гудело в нем непрерывной нескончаемой мелодией; тянущийся тоскливый гимн, которому не видно конца. То же самое, что смотреть в это окно. Сколько еще придется ждать? Несколько месяцев? Несколько лет? Несомненно, если бы он посвятил этому всего себя, то смог бы найти его в течение пяти-десяти лет. Пятидесяти лет, возможно. Не могло быть такого, чтобы он не нашел его в течение пятидесяти лет, не так ли? Он был не таким уж и жалким. Я найду тебя. Франкенштейн развернулся, ни разу больше не оглянувшись на это одинокое место. Но он мучительно хорошо помнил каждую деталь: любую из отметин на подоконнике — одна из них была от чайного пятна, которое ему так и не удалось оттереть, — небольшую вмятину на полу, где разбилась чашка, клочок ковра, за который когда-то цеплялся каблук его ботинка. Даже если он не замечал этих мелочей раньше, теперь он увидит их все — глубоко в своих снах.

***

Мэри Шелли, часть 2

Мэри Шелли. Франкенштейн помрачнел. Он никогда не встречался с этой леди, однако гнев, который он испытал, дочитав эту книгу до конца в первый раз, не был таким чувством, которое легко забыть. Книга, полная лжи, чтобы выманить предателя человечества. Он смеялся над огромнейшим вздором пропаганды, устроенной старым Союзом, и еще больше — над тем вековым внушением страха, в котором они были так хороши. Но было что-то омерзительное в том, что его враги сочинили драматическую историю о его так называемой жизни, а затем нагло прилепили его имя на обложку. Никакой утонченности. Союз. Он задавался вопросом, как много в книге было лжи и как много… того, что Союз действительно думал о том, кем он был. Люди, которые преследовали его, не давая ему покоя и отдыха очень долгое время — они все были мертвы теперь, не так ли? Он скривил губы. Эта мысль успокоила его. Но книга — «Франкенштейн, или Современный Прометей» — она действительно была наследством, оставленным для тех, кто управляет человеческой стороной организации сейчас. Никто никогда не узнает правды. Он не знал, утешает это его или нет. — Франкенштейн? — послышался тихий вопросительный голос Рейзела. — Ах? Простите, Мастер, я слишком сильно ушел в свои мысли. — Он поставил чашку и слегка поклонился. — Могу я еще что-нибудь сделать для вас? Рейзел заглянул в глаза Франкенштейна, и синие глаза последнего дрогнули, когда он увидел глубоко обеспокоенное выражение на лице Рейзела. — Мастер? — Я не знаю, что такое «родительское собрание». Что-то щелкнуло внутри него. Как я мог… забыть о чем-то настолько фундаментальном? Он виновато поклонился. — Простите меня, Мастер… Я… это совсем вылетело у меня из головы. Я приношу извинения. — Все в порядке. — Рейзел только отхлебнул чаю.

***

— Итак, завтра произойдет то, что в системе человеческого образования называют «родительским собранием». Это конференция, на которой учитель, ученик и опекун упомянутого ученика обсуждают его учебу и успехи. Он задумался на мгновенье. — Возьмем, к примеру, Шинву и Ик-Хана. Ик-Хан, хотя в его досье и указаны некоторые опасения по поводу чрезмерного использования ноутбука во время занятий, — его брови на секунду дернулись, — имеет довольно отличные оценки. Итак, он будет проходить конференцию с Педро, вашим классным руководителем, Мастер. Но Шинву, напротив, — Франкенштейн сделал паузу, когда Рейзел двинулся, чтобы сделать глоток чая. — Ладно… у Шинву самые плохие оценки во всем классе. И его родители написали мне по электронной почте — да, с помощью компьютера — чтобы договориться о личной конференции со мной. Я обязан провести ее, как директор. — Он встревоженно взглянул на него. — …Шинву…он всегда такой уставший, — произнес Рейзел. — Как я и слышал, Мастер… — Франкенштейн криво усмехнулся, — Но тем не менее, у него есть много отличных перспектив в спорте и легкой атлетике. Во всяком случае… — продолжал он. — Вы понимаете, почему дети не могут проводить вас домой завтра вечером? Рейзел поставил чашку и склонил голову в знак понимания. — Итак, Сейра и Регис проводят вас домой. Прошу прощения, но мне нужно, чтобы М-21, Такео и Тао работали допоздна. С таким количеством людей, приходящих в школу, я хочу иметь полностью функционирующую систему безопасности. Таким образом, я тоже поздно вернусь домой. Франкенштейн коснулся пальцами губ, обдумывая, не пропустил ли он что-то. — Это будет продолжаться в течение следующих двух дней, но все вернется в привычное русло после завершения конференций. — Он закончил и потянулся, чтобы наполнить чашку. — Я понял. — Сказал Рейзел. Он коснулся пальцами фарфоровой чашки, но пить не стал. — Ты обеспокоен. Что? — Я… — Франкенштейн сглотнул. — Я не… обеспокоен, по сути… — Это так. Он знал, что Мастер даже не пытался читать его мысли. Франкенштейн опустил воздвигнутые вокруг себя стены и поставил чайник. Он сел рядом с Рейзелом, ссутулившись на мгновение, упершись локтями в колени. Обычно Мастер к этому времени уже уединялся и впадал в непродолжительный сон — больше для комфорта и поддержания установленного порядка, какими бы скудным ни были такие короткие периоды. Но сейчас все его внимание было приковано к нему, и Франкенштейн чувствовал себя лучше, просто сидя здесь в его компании. Передача информации могла бы его успокоить, но для этого ему нужно было подобрать правильные слова. Рейзел дал ему время. — Я просто… — Франкенштейн нахмурил брови, сдернул очки с лица, моргнул, снова глядя на него. — Я просто… О нет. Он не мог использовать слово «обеспокоен». Встревожен? Нет. Возмущен? Нет. Слишком резко. — …расстроен, — он мысленно поморщился, — что людям приходится сталкиваться с этим. С книгой. Рейзел переставил чашку с чаем, которая до этого балансировала у него на коленях. — Только потому что… ну, я не уверен. Ни одна из других… вещей… связанных с моим прошлым, не беспокоит меня так, как эта, особенно учитывая, что прошло так много времени. Вся эта история, созданная века назад, — он вздохнул — я не понимаю, почему о ней все еще не забыли. Франкенштейн вяло откинулся назад, позволил рукам свободно упасть по бокам. — Они никогда не переставали преследовать меня, Мастер. После нашей встречи я мог расслабиться. Но когда ты ушел, и я покинул Лукедонию… это продолжилось, как прежде. Я не знаю, когда Союз перестал быть организацией из обычных людей, но… по крайней мере, для человечества я все еще оставался нежеланным врагом номером один. Он остановился на мгновенье, сложив руки вместе. — Эта книга. Конечно, лживая, но… она была опубликована совсем недавно. Те люди в прошлом — весь мир должен был двигаться дальше, забыв обо мне. Я думаю… Мастер? — спросил он, заглядывая в его багровые глаза, отыскивая в них что-то. — Да? Плечи Франкенштейна опустились, и легкая дрожь пробежала по его рукам. Почему это так сильно задело его? Почему это должно иметь значение? Почему он беспокоит Мастера своей слабостью? Но через их связь от Рейзела исходила только забота. Он ждал ответа Франкенштейна. Он хотел помочь, даже если единственное, что он мог сделать — это выслушать. Франкенштейн закусил губу. Он сказал слишком много. О нет. Однако какая-то маленькая, виноватая часть его хотела, чтобы Рейзел знал все. Это было похоже на внезапную исповедь — нечто грязное и мерзкое, что он преподносит Рейзелу, как причудливую часть самого себя. — Никогда ни один человек не знал правды обо мне, и я сам поспособствовал этому — я хотел, чтобы это было так. Но теперь я прожил столь долго, оставив в этом мире ужасное наследие. Он попытался улыбнуться через силу, но не смог удержать улыбку — она жалко дрогнула, грустной гримасой застыв на лице. — Даже если я умру сейчас, я не смогу избавиться от него. Франкенштейн уловил заботливый взгляд Рейзела. Огромная тоска охватила его, и он начал возводить стены, возводить стены, сам того не сознавая. Он никогда прежде не заботился о том, что люди думают о нем. Они выдумали историю, пытаясь нанести удар, поэтому он развернулся и добавил в нее красок. Это не беспокоило его целую вечность — почему же теперь? — Ладно… — Франкенштейн внезапно ожил, отбросил назад свои длинные волосы. — Честно говоря, я понятия не имею, почему это так обеспоко… возмутило меня… тем более, что мне встречались гораздо худшие истории и гораздо худшее… все остальное. — Он вскочил на ноги. — Франкенштейн. Голос Рейзела был мягким и нежным, в нем не было той требовательности и силы, которые он мог бы вложить в одну лишь мысль. Но, звуча тихим шепотом в комнате, голос эхом отдавался в сознании Франкенштейна, возвращая того на землю и не давая закрыться наглухо в этих толстых, высоких стенах. — Да, мой господин. — Он ответил, привычно прижав руку к груди, и выжидающе посмотрел на него сверху вниз. — Ложь — останется ложью. Франкенштейн быстро кивнул, отчаянно желая, чтобы этот разговор поскорее закончился. Все, что ему действительно нужно было сделать — это смириться с этим. Насколько неловким это было, кстати? Настоящий вопрос, который они должны обсудить, состоит в том, как поймать идиота, который осмелился подсунуть Мастеру такую грязную вещь. Но он продолжил. — Как это на тебя похоже — поступать так. Ты пересек этот мир, изучая его, пытаясь сделать его лучше, и в то же время ты совсем не искал признания. Ты никогда не ищешь похвалы. Но в момент, когда возникает нечто подобное, ты винишь себя. Рейзел вытянул шею, и весь его вид отражал его возраст, до последнего дюйма он выглядел существом, способным командовать лидерами кланов. — Я не допущу этого. Франкенштейн стоял, словно пригвожденный к земле, под пристальным взглядом Рейзела. — Позволь мне сейчас отбросить все достижения, которых ты достиг ради людей. Пока что, только сейчас, я не буду обращать внимания на то, как ты управлял переменами, как ты улучшал… все. — Сказал Рейзел, за неимением другого слова. Он улыбнулся; улыбка все так же идеально подходила ему. Мир без Франкенштейна был бы совершенно иным. — Твое наследие — в этих детях. Франкенштейн побледнел на секунду, нахмурив брови. — Твое наследие — эта школа. — Рейзел искренне просиял, и излучаемое им тепло наполнило Франкенштейна. Рейзел посмотрел на него. Потом он посмотрел сквозь него, и, хотя в этих синих глазах всегда был дневной свет, Рейзел смотрел на него так, словно он был звездой — каждой, всеми из них. — Твое наследие — это также Лукедония. — Перемены, которые он принес в Лукедонию, перемены, которые он принес в мир благородных, были знаменательны. Олицетворение будущего человечества. Светлого будущего. Он изменил все. Дневной свет всколыхнулся в его глазах, и когда Франкенштейн взволнованно посмотрел вниз, они стали океаном, необъятным, глубоким и таким же сверкающим. — Твое наследие — это все жизни, которые ты спас. Это М-21, Такео, Тао. Даже Регис и Сейра… я не могу начать считать, чтобы назвать достаточно людей. — Он встал, подошел к Франкенштейну и решительно положил руку ему на плечо. — Ты — Франкенштейн. Не название книги. Франкенштейн не находил слов. Ощущение, что душа Рейзела держит его, было… благовейным трепетом. Его щеки вспыхнули, и Рейзел отвел взгляд, чтобы дать ему прийти в себя. Франкенштейн должен был тщательно сузить их связь, если он все еще хотел остаться стоять, не рухнув в пузырящийся ворох. Сейчас это было бы крайне неэлегантно. Но сказать было нечего. Рейзел почувствовал его благодарность, хотя он не хотел этого. Франкенштейн отодвинул в сторону все свои второстепенные эмоции — любой стыд или смущение с его стороны были сметены. Ему не нужно было обременять Мастера этими мелочными чувствами. Франкенштейн просто наклонил голову к нему. — …Я, э-э, белые тюльпаны. — Сказал Франкенштейн. Рейзел лишь закрыл глаза и улыбнулся. Это было только между ними. — Но на уме у тебя совсем другое. Ты можешь сказать мне. Конечно, Рейзел почувствовал это. Да. Были и более неотложные дела, чем это. Франкенштейн выпрямился. — С того момента, как ты вернулся домой, твое беспокойство росло. Пожалуйста, расскажи мне. Франкенштейн слабо улыбнулся. — Хорошо. То, что я действительно хотел обсудить с вами… — Да? — …Я не хочу, чтобы вы беспокоились, Мастер, но в последние дни мои чувства не были в порядке… пожалуйста, присядьте.

***

Люстра сверкала, словно кошачьи глаза, как могло быть только после того, как каждый отдельный кристалл на ней разобрали и почистили вручную. Мягкие кресла были размещены точно по местам, подушки педантично расставлены. Видно, что даже между механическими движениями и безжалостной чисткой ни одна вещь здесь не ускользнула от пристального внимания. Это место было безупречно чистым. Человек в капюшоне прошелся по комнате, встряхнув ногой, когда она зацепилась за несколько нитей ковра. Он провел пальцами по подоконнику, пружиняще постукивая по нему, там совсем не было пыли. Оба обитателя этого места исчезли. Но это была только часть того, что он хотел.

***

— Ты чувствуешь, что за тобой наблюдают? — выслушав рассказ, после небольшой паузы произнес Рейзел. Франкенштейн вздрогнул. Он не хотел казаться отчаявшимся, или что-то в этом роде, но происходящее, учитывая появление этой книги… он надеялся, что это всего лишь его паранойя. Он знал все это слишком хорошо, и знание обжигало, как соль на старой, вновь открывшейся ране. Если кто-то охотился за Франкенштейном — это означало, что он становился магнитом, притягивающим зло ко всем вокруг него. Франкенштейн не мог приступить к выполнению всех своих обязанностей с мишенью, нарисованной у него на спине. Его внутренности хотели вырваться из грудной клетки. Раньше — кто-то всегда охотился за ним, и одиночество обеспечивало ему безопасность. Но теперь это означало, что в опасности вся средняя школа Е-Ран. Благородные дети. Усовершенствованные люди. Мастер. Голос Рейзела вырвал его из раздумий. — Мне кажется, — осторожно сказал он, — что за мной тоже следят. Вместе с детьми. Синие глаза метнулись к красным. — Что? Франкенштейн выдохнул и стиснул зубы. — Когда? Во время уроков? Рейзел кивнул. Его глаза были спокойны, безмятежны, и он выглядел таким же незаинтересованным, как и всегда, но Франкенштейн знал, что это было ради него. Еще одна мысль заставила его съежиться. — В таком случае, Регис и Сейра, они не могут почувствовать это. Не говоря уже о Такео, Тао и М-21. — Рейзел видел, как руки Франкенштейна сжались в кулаки. — Прекрасно. Тогда нет никаких сомнений в том, что кто-то нацелился на меня. Преступник обладает высокой квалификацией, если ему удается проскользнуть мимо системы безопасности Тао. Благородных детей… меня. Он закрыл глаза на мгновение, как будто проблемы превратили его в измученного директора школы со слишком большим количеством документации, в которую не хочется заглядывать. Он хотел бы, чтобы это было действительностью, прямо сейчас. Чтобы его самой большой угрозой были чернила на бумагах, нагроможденных друг на друга в беспорядке на его столе. — Это не обычный противник, Мастер. Я не верю, что кто-то в КСА обладает такими навыками. Кроме Союза или благородных… я понятия не имею, с чего начать. Их может быть несколько человек… а может быть один. — Если они проявили интерес к тебе, зачем следить за школьниками? — …Мастер, — Франкенштейн отвел взгляд. Он облизнул пересохшие губы. Рейзел все понял. — Франкенштейн. — Да, Мастер. Алые глаза поймали его взгляд. — Я даю тебе разрешение действовать. По моему приказу ты будешь расследовать это дело. Франкенштейн снова поднялся с кресла. Он опустил голову и склонился в поклоне. Его брови нахмурились, но затем расслабились, и он посмотрел вверх сквозь завесу светлых волос. — Есть ли у меня… разрешение вступить в бой? Франкенштейн наблюдал, как Рейзел обдумывает его просьбу, взвешивая варианты. Поймать преступника и найти причину, по которой за ними следили, или потенциально породить еще один беспорядок. Он оценивал риск сопутствующего ущерба. Прошлый раз, и предшествующие ему разы — все они были на грани срыва. — Ты можешь вступить в бой… но ты не должен снимать свою печать. Франкенштейн, ты не будешь призывать Темное Копье. — Его решение было окончательным. — Да, Мастер. Франкенштейн улыбнулся.