Who is the Monster?

Верность

Он привык к склоненным головам. Они показывали этим верность ему: данность, безусловное уважение. То же, что и их страх, то же, что и их обязательство, однако он не хотел ничего из этого. Он понимал, что кланяться ему — это нечто уродливое и порочащее, и он заставлял своих врагов делать это. — На колени. — Это был ультиматум. Хотя в комнате по-прежнему царила тишина, его разум был в смятении. Франкенштейн опустился на колени — этот гордый, полный достоинства… они называли его высокомерным человеком — он опустился на колени перед ним, отводя взгляд только для того, чтобы склонить голову. Обязательства благородных не связывали его, никакая сила в мире не могла заставить его сделать это, и все же он выбрал… Он предпочел поклониться ему. Франкенштейн не был связан верностью — он дал ему верность. Франкенштейн поклонился не только Ноблесс, существу величия, силы и власти — он поклонился Рейзелу. Кадис Этрама ди Рейзелу, тому самому, который пил чай, вспоминая о нем уже после того, когда он становился холодным, тому самому, который краснел при каждом приятном комплименте и целыми днями подбирал правильные слова, прежде чем сказать что-то. Невежественный, глупый, слишком старомодный Рейзел никак не мог взять в толк, как ему удалось привлечь самого дерзкого мужчину в мире, постоянно стоя на одном и том же месте. Франкенштейн преклонил перед ним колени, как будто это было нечто золотое, драгоценное, словно желание, и более чистое, чем что-либо еще; как будто поклон ему был чем-то прекрасным. Не было потеряно ни малейшей капли достоинства — он едва ли был достоин, он заслуживал большего. Но ох, Франкенштейн, ты — самое достойное существо во всем мироздании, я самый счастливый благородный, у которого есть все твое. На этот раз Франкенштейн опустил голову на пол в качестве извинения. Он сломал печать, он не подчинился приказу. Однако в те моменты, когда Рейзел вынуждал преступников ставать на колени, каждый раз он чувствовал, что отнимал у них нечто важное. Например, лишал их гордости или чести. Он почувствовал себя отвратительно, когда Франкенштейн поклонился ему.

***

Встреча

Рейзел все еще сидел там. Сейчас, в самые глухие часы ночи, никто не болтался по дому, и лишь из комнат доносился едва различимый шум. Так что он не двигался, не нарушая тишины. Его глаза метнулись вниз. На столе стоял чай — забытый и давно остывший. Его глаза вспыхнули. Внезапно он почувствовал, что лунные блики больше не освещают комнату, и он встал. Рейзел совершенно не имел представления, как включить свет. Раньше ему никогда не приходилось щелкать выключателем — когда он входил в комнату, она всегда уже была освещена. Книга, которую он читал, лежала раскрытой на последней странице, прижатой к столу. Единственный источник света просачивался сквозь стеклянные раздвижные двери, отбрасывающие на пол длинную тень. Рейзел прошел вперед и открыл их. С веранды ему был виден желтый свет уличного фонаря, подрагивающий, когда вокруг него, кружа, пролетали мотыльки. Франкенштейн. Темное Копье всегда переполняла ярость, но то, как оно недавно вспыхнуло в Франкенштейне, было неслыханно. Когда он в последний раз позволял им поглотить себя? Когда Франкенштейн сражался с Заргой Сириана и Урокаем Эгваин. Это было очень давно. С тех пор они не вели себя так буйно. До этих пор. В чем же произошла перемена? Что их так разозлило? Франкенштейн. Рейзел отмахнулся от образа его головы на полу. Рейзел нахмурил брови. Почему Франкенштейн был охвачен гневом Темного Копья прямо сейчас? Тишина извне наполняла комнату, но внутри его сознания волнами покачивались мысли. Рейзел собрал свою силу внутри себя: придал ей форму, направил ее и подтолкнул к Франкенштейну, воздвигая вокруг него барьер. Они были разгневаны, но он сделает все, чтобы Темное Копье не коснулось его. Поэтому он не спал этой ночью, наблюдая за полетом мотыльков и не теряя концентрации. Внезапно в темноте блеснул красный свет, и его глаза расширились. Рейзел закрыл их и вздохнул. Все может усложниться. Закрыв за собой стеклянные двери, он неторопливо прошел в тени мимо своего места — на кухню. Он, конечно, знал ее устройство не очень хорошо, и Франкенштейн был убежден в этом. Но Франкенштейн не собирался оставлять Рейзела без чая, когда покидал дом, так что Рейзел достаточно легко нашел электрический чайник и включил его. Он просто стоял в ожидании перед этим хитроумным устройством в течение трех минут, и затем оно звякнуло, приблизившись к кипению. После он неловко провозился в поисках чистых чашек, и когда наконец нашел их — соответствующую пару — то разместил на фарфоровом подносе. С чаем было легко — рассыпные листья хранились в банке на средней полке. Он долго не мог отыскать ситечко. После особенно трудных поисков сахара он наткнулся на коричневые кубики, которые Франкенштейн ранее добавлял в чай. Кубы. Люди были бесконечно продуманны. Рейзел сделал последние приготовления и снова сел в темноте, ожидая. В этой тишине звук резонировал под его кожей, и четыре ловких удара в дверь прозвучали решительно: один медленный стук и три коротких. Тук — тук, тук, тук. Стучит в дверь, когда есть звонок. Рейзелу не было нужды отвечать. Электрический замок начал мерцать, мерцать, не распознавая фигуру, и после с жужжанием открылся с последующим щелчком защелки. Затем в комнату вошел мужчина, его ботинки стучали по полу, когда он приближался к Рейзелу. — …Какого черта здесь так темно? Мужчина быстро зашагал к дальней стене, не колеблясь ни секунды. Он легко щелкнул выключателем. Тут же зажегся свет. — Так гораздо лучше, не правда ли? Гораздо уютнее. Он неторопливо вернулся к сиденьям, остановившись позади Рейзела. — Salutem, honorari Sir. — Брови Рейзела слегка приподнялись. Мужчина повторил он по-корейски. — Приветствую вас, достопочтенный сэр. На этот раз Рейзел невозмутимо поднялся с места со всем достоинством благородного, и ответил: — Et tibi. Bonum nocte hac, nonne. И вас. Хорошая ночь сегодня, не так ли? Мужчина выглядел ошеломленным, но затем успокоился с приятным удивлением. — Ах… я… конечно, вы знаете его язык. — Я давно знаю вульгарную латынь. — Столько же, сколько он знал Франкенштейна. Он свободно говорил на его языке. И приложил немало усилий, чтобы выучить его современные аналоги — особенно немецкий. Мужчина протянул руку, и Рейзел задержался на долгое мгновение. Он взял ее. Их рукопожатие было стоическим. — Фауст, — беззаботно представился гость. — Кадис Этрама ди Рейзел, — ответил Ноблесс.  Рейзел жестом указал на кресло. — Perplaceo, садитесь. Странный гость вежливо кивнул и сел. Рейзел с минуту разглядывал его. Он был облачен в облегающее белое одеяние, отороченное бронзой. С первого взгляда — представитель Союза. Рейзел не задавал вопросов насчет его лица — оно было закрыто черной тканью, в центре этой маски красной нитью вырисовывались стежки. Рейзел подошел к кухонной стойке, взял поднос с чаем и осторожно поставил его между ними. Он также сел на свое место. Рукой он осмотрительно придерживал крышку чайника, пока наливал чай. — Вы очаровательны. — Фауст беззвучно хлопнул ладонями под подбородком. — Ты действительно такой. Возможно, он действительно мог быть очарован таким благородным, как ты. Рейзел не ответил. Фауст быстро взял предложенный ему чай. — Большое спасибо. — Он вдохнул аромат, закрыв глаза. Когда он открыл их над чашкой, Рейзел явно что-то обдумывал. Белая униформа. Светлые волосы. Янтарные глаза. — Эрл грей? — послышался его веселый голос. — Не очень по-корейски, должен сказать. Но я отвлекся. Тем не менее, элегантно. — Он аккуратно опустил чашку, она все еще была полна. Под пристальным взглядом Рейзела Фауст невинно наклонил голову. — Он горячий. — Возможно. — Рейзел спокойно сделал глоток. Когда силы Франкенштейна полностью иссякли, он утратил свое шестое чувство и был ослеплен, повернувшись к противнику спиной. Он привел врага прямо домой. Сейчас это не имело значения, потому что Рейзел был здесь. Он присматривал за Франкенштейном и охранял дом. Франкенштейн не должен знать о том, что враг пришел по его следу. Так будет лучше. Франкенштейн никогда не должен узнать, что он подал чай нападавшему. Когда Рейзел допил свою чашку, Фауст поспешил ее наполнить. — Сахар? Я слышал, что у вас особый вкус. — Нет, спасибо. — О, пожалуйста, не надо воздерживаться из-за меня, Рейзел-ним, — Фауст бросил в чай два кубика. — Давайте не будем еще большими незнакомцами, чем мы уже есть. — Он слегка приподнял чашку, методично помешивая ложкой содержимое. Рейзел остался невозмутимым. Он наблюдал за Фаустом: его движения были ровными, плавными, как у хорошо тренированного человека — умело затаившись, он знал, как замаскировать не только свою личность, но и свою силу. Под этим плащом скрывалось крепкое тело, мужчина был достаточно силен, чтобы сразиться лицом к лицу с одним из самых искусных бойцов, которых он знал. С Франкенштейном. Он знал. Он чувствовал следы Темного Копья под яркой и золотой аурой Фауста, и знал, что тому трудно избавиться от них. Но ведь он все еще здесь, в доме своего врага, не так ли? Спокойный, собранный и дерзко уверенный в себе. Похоже на кого-то. Рейзел помрачнел. Слишком похоже на кого-то определенного. Фауст… Он обдумал это имя в уме, но ни к чему не пришел. Теперь он сомневался. Это была одна из тех мыслей, в которых было нечто странное — чем больше думаешь об этом, тем более знакомым оно начинает казаться. И после этого он уже не мог быть уверен, что в первый раз ему ничего не пришло в голову. Может, он слишком много думает об этом? Слишком много думает, потому что этот человек… этот человек победил Франкенштейна в битве умов. Рейзел принял чай, коротко кивнув. Почему этот человек так похож на Франкенштейна? Почти как в первый раз, когда они встретились. Фауст ощущался таким же, как он в те времена.

***

Убеждения, неистовость и рьяное стремление привели Франкенштейна туда: к почти-змеиному честолюбию, которое поглощало миры и небо в его глазах. Он ощутил в нем необузданный голод, опасную ненасытность: жажду власти и мудрости, но в то же время справедливости и всего, что было правильным для мира, который не был правильным прямо сейчас. В нем было желание мести — или это были они, Темное Копье, или и то и другое вместе — это была глубокая жажда кровопролития. Он тосковал по многим вещам, почти по всем вещам, и по человечеству; и он накапливал желания, теряя счет своим ожогам, и Рейзел чувствовал — никто другой не знал огня так, как он. Фауст был Франкенштейном в дни его молодости, в дни его безумия и несчастливые дни. Возможно, именно поэтому он казался таким знакомым. Но Фауст только улыбался ему, наливая чай так, как Франкенштейн никогда бы не сделал. Презрительно. Он вернулся к реальности. Даже тогда, в первый раз, когда они встретились, и после этого, Франкенштейн ни разу подобным образом не обнажил перед ним свои клыки. — Похоже, вы меня знаете. — Думаю, что да, — ответил Фауст. — Но я не знаю вас. — Зачем благородному вообще беспокоиться о таком ничтожном человеке, как я? — Его слова были брошены, словно песок. Рейзел прищурился и молча посмотрел на него. Когда он не выказал даже искры гнева, Фауст сгорбился, посмеиваясь сквозь маску. — Хах-хаха! Простите мою… развязность. — Он снова откинулся назад, на этот раз обнажив шею. Фауст выставлял это напоказ, как будто он знал все эти человеческие истории о привидениях, и знал, что Рейзел знает. Он насмешливо искушал его — ты не можешь укусить меня за шею, вампир. — Вы понимаете, что это действительно большая честь? Почтенный благородный, вы — величайшее существо, с которым я когда-либо мог надеяться разделить чай. Довольно устрашающее, если уж на то пошло, — беззаботно сказал он. — Значит, вы удивлены? — Что ты человек? Фауст ободряюще кивнул. — …Возможно. Фауст прищурился, все еще улыбаясь. — Как чувствует себя Темное Копье в твоих ранах? — Вам не кажется, что после смены одежды будет лучше? Рейзел сжал челюсти, что-то нервное жгло его изнутри. — Йо~ босс босса. — Красные глаза метнулись в сторону. Брови Фауста поползли вверх, глаза вопросительно скосились в сторону. Веселье играло на его лице, когда он откинулся на спинку сиденья.

***

— Вы еще не спите? — спросил бодрый голос. — Только что закончил код системы безопасности для босса. Я имею в виду, я увидел свет… вы знаете, завтра… э-э… сегодня у вас школа? — Тао налил себе кружку воды. — Стрижка под горшок? Очень в моде. Тао обернулся, нахмурившись, цепляясь взглядом за незнакомца. — …Ах, моя ошибка, не знал, что мы ожидаем гостей… в… в середине ночи. Все верно. Привет. Тао. Он растерянно посмотрел на Рейзела, как будто слова наконец-то дошли до него; сэр, он только что оскорбил мои волосы? Кто это был? Друг из школы? Благородный лидер клана? Почему на нем эта… маска? Или он один из Кертье? Но Тао успокоился — если он пьет чай с боссом босса, то это не может быть плохой новостью, не так ли? Чай? Взгляд Тао упал на поднос с чаем, стоявший между двумя мужчинами, а затем его глаза широко раскрылись, когда добрались до чайника, зажатого в руке Рейзела. Вы же не подавали ему чай? Тао выглядел ошеломленным. Рейзел прекрасно умел делать и подавать другим горячие напитки. Но если Франкенштейн увидит это… Франкенштейну лучше никогда этого не видеть… Это факт… — Гм, а где босс? Сэр? Рейзел отложил фарфор и встретил пристальный взгляд Тао. — Тао… Алый захлестнул Тао, и он мог видеть только глубокий красный цвет глаз Рейзела на фоне медленно расплывающейся комнаты. Волна сонливости захлестнула его огромной невесомой массой, его колени отяжелели, разум затуманился; веки больше не могли оставаться открытыми. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, что-то сделать, но его мышцы расслабились, а дыхание стало поверхностным. Рука Рейзела дрогнула над Тао. — Спи. Усталость опрокинулась на него. Тао опустился на пол и тут же заснул. Рейзел долго смотрел на него. — Холодный как камень. Он снова повернулся к незваному гостю. — Не думал, что в тебе это есть, ни на секунду. Очевидно, я ошибался. Хотя, эта ваша школа… возможно, вам нужно пересмотреть меры безопасности, если он — лучшее, что у вас есть. Рейзел своевременно сделал глоток чая. — Но, честно говоря, ваш директор оставил меня… разочарованным, если не сказать больше. Все эти годы он позволял себе ржаветь. Он помолчал секунду, быстро сфокусировав взгляд. — Тебе понравилась книга? — Он потянулся к столу, нависая над обложкой. Янтарные глаза вспыхнули. Когда Рейзел не двинулся с места, он взял ее. — Мэри Шелли, «Франкенштейн». Хорошо читается, или нет? — … — Тебе не понравилось? Ох. Подумать только, я потратил столько времени, выбирая издание. Обложка заговорила со мной. — Искаженный человек на обложке уставился на Рейзела. Рейзел остекленевшими глазами смотрел на воспаленные швы, удерживающие вместе части измученного создания, и затем перевел взгляд на Фауста — красные стежки рассекали его черную маску, имитируя это. Почему монстр Франкенштейна? — Итак, Виктор Франкенштейн, — задумчиво произнес он, перелистывая пожелтевшие страницы, — ты жалел о его падении? Ты видел в нем великого и вдохновляющего человека? Или нет, просто безумца? Его глаза по-прежнему улыбались, но в его ауре Рейзел уловил этот пылающий уголек, похожий на дневной свет. Он не мог не заметить, когда прожил в одиночестве половину вечности только для того, чтобы уйти. Душа Фауста гноились от дикой ненависти — сдерживаемой, но не утихшей — такой зловещей, что она была почти… нечеловеческой. — Так как же Бог впал в немилость? — Спросил Фауст, словно обращаясь к самому себе. — Хочешь узнать, в чем величайшая глупость «Франкенштейна» Мэри Шелли? — … — Он оставил свой путь. Он сбился с пути. — Взгляд Фауста метнулся к Рейзелу. Уголки книги были смяты побелевшими костяшками пальцев. — А потом он был очарован существом, которое поклялся ненавидеть, уничтожить, и поставил себя ниже благородных отбросов, — Таких как — Ты. — Ad confirmandas. — Голос Рейзела наполнился силой, волной энергии подавляя вежливое притворство, заглушая Фауста. Слова мягко слетели с его губ, но голос звучал громко и устрашающе. — Подтверждаю, — Я — Ноблесс. Он повернулся к нему со своего места. — Чего бы вы ни хотели, — сказал он, — я здесь. — Чего бы вы ни хотели от Франкенштейна, — произнес он, — вы можете решить это со мной. — А? — Руки Фауста оторвались от подлокотника и скользнули по скрещенным коленям. Он неторопливо откинулся назад. — Спасибо, но нет, спасибо. Красные глаза Рейзела горели, пристально смотря. Искра разочарования пробежала по его лицу, и когда Фауст увидел это, его глаза снова изменились — из улыбающегося его выражение превратилось в острую ухмылку. — Все в порядке, правда. Мне нужен не профессор Франкенштейн. Это ты. Ноблесс. Глаза Рейзела чуть расширились. Чай между ними стал неестественно холодным. — Фффранкенштейн… Он был средством для достижения цели, — продолжал Фауст, растягивая имя. — Посмотри, как я его разыграл. — Рейзел едва удержался, чтобы не сморщить нос. — Тебя это удивляет? Ты боишься? Я уничтожил твоего верного рыцаря одним махом. Его голос стал резким, и теперь он отпустил свое притворство, он едва ли мог и дальше сдерживать презрение. Оно скатывалось с него, как что-то вязкое; хищник внутри его глаз выглядел почти готовым к прыжку. Рейзел парировал взгляд его янтарных глаз. — Я понимаю. — Он напряженно поднялся с дивана. — Пожалуйста, следуй за мной. — И куда же? Скажите на милость? — Наружу. — А зачем, скажите на милость? — Я отвечу на твои жалобы. Выходи. — Нет. Рейзел снова взглянул на него, но в его взгляде не было угрозы. Это было почти болезненно. — Не заставляй меня контролировать тебя. Я могу. — Нет, не можешь. — …Ты слишком самоуверен, Фауст. — Так вот почему ты не можешь читать мои мысли? Глаза Рейзела сузились. Фауст поднялся с места и подошел к нему. — Забудь это. В любом случае, я здесь не для того, чтобы снова драться. Не сегодня. Интересно, Ноблесс. Это то, что он видит в тебе? О радость. — Он подался вперед, снова задыхаясь. — Нет, честное слово, в конце концов, ты действительно нечто! — Фауст снова посмотрел на Рейзела своими янтарными глазами. Он был почти в восторге. — Ах — вообразите мое удивление — триллион лет быть обессиленным, и жить в согласии со всем этим сбродом Союза? Нет, ты превосходишь это. Пропаганда даже не отдает тебе должного. Жаль, однако. Ты все еще благородный. — Рейзел не двинулся с места, но Фауст выступил вперед, говоря медленно, напряженно, — а благородные — это мерзкие, назойливые, много о себе возомнившие… существа, которые практически купаются в своем собственном аристократическом высокомерии. Не смотри на меня так… или, может быть, ты ничего не можешь с собой поделать? Я не думаю, что когда-либо встречал благородного, который не считал бы себя выше человека. Он усмехнулся. — Ну конечно же! Это естественно, что ты так смотришь на меня, не правда ли? Ты держишься с моим крестьянином как настоящий барон. Или… давай будем причудливыми, мастер для моего слуги. Подождите. Рейзел ни разу не отвел глаз. — Ты же Ноблесс. Как насчет того, чтобы стать палачом для моего осужденного? О, мы все осуждены в твоих глазах… Мой… Я отвлекся. Быстрым, ловким движением он шагнул ближе к Рейзелу, а затем прошел мимо него. Их плечи соприкоснулись. — Ad confirmandas, — сказал он как ни в чем не бывало. — Подтверждаю, я здесь не для драки. — Заскрипел дверной замок. — Я всего лишь хотел встретиться с тобой. Рейзел резко обернулся — сначала телом, затем поворачивая голову, чтобы увидеть его. — Я не давал тебе разрешения… уйти. — Неужели? — Его голос был слишком высоким. Фауст просто вышел наружу. — А я помню, что давал тебе разрешение вторгаться в мой мозг? И все же ты пытался всю ночь напролет. — Ты не уйдешь сейчас. — Вы забыли о Франкенштейне, Кадис Этрама ди Рейзел. Рейзел напрягся. Что он имел в виду? — Он умирал от желания использовать Темное Копье против меня. Но он этого не сделал, ты знаешь. Он этого не сделал. Тут его осенило. Ледяной холод охватил Рейзела. — Все это время ты нагло пытался проникнуть в мой разум… как, ты думаешь, Франкенштейн будет жить наедине со своими снами? — Фауст начал петь, повторяя старую детскую рифму, — концентрация; концентрация-сейчас-начинается… 2,4 — 6,8 — ты ужасный мастер, Кадис Этрама ди Рейзел. Рейзел исчез, и через секунду за ним потянулся поток. Фауст был застигнут врасплох этой скоростью света. Как будто ему еще только предстояло сложить два и два — что высокомерные, хладнокровные благородные могут утруждать себя, двигаясь так быстро. Он закрыл рот, задержавшись на мгновение наедине с собой. — Ты очень о нем заботишься. Он с щелчком закрыл за собой дверь.