Who is the Monster?

Неопределенное время 1000+ лет назад, Лукедония.

Лилии или тюльпаны?

— Так лилии, или тюльпаны? Рейзел отвел взгляд от подоконника. Множество красок открылось его глазам, и он даже не знал, на какие из цветов, заполнивших всю комнату, ему следует обратить внимание в первую очередь. — Не торопитесь. Глаза Рейзела вновь метнулись к Франкенштейну, стоящему в центре, в окружении цветов, которые он вырастил. Это было похоже на сад, проникший в солнечную комнату, необузданный и разросшийся, заполнивший все яркими красками. И все же, когда его взгляд задержался на этом спектре радуги, Рейзел увидел, что все цветы были такими аккуратными и правильными, идеально вырезанными, без единого обвисшего листа. — Я не возражаю. — Нет, Мастер, — раздался голос Франкенштейна, слегка раздраженный. — Вы должны выбрать. Пожалуйста, не торопитесь. — Мне нравятся они все. — Мастер… — Он еле слышно вздохнул, и вид у Рейзела стал виноватый. Ему действительно нравились они все. Чашевидные лепестки тюльпанов, вьющиеся белые лилии, и маргаритки, и цветущие широко раскрывшиеся камелии. Все они, казалось, расцвели и сияли, как будто Франкенштейн заставил их раскрыться сегодня только — нет — специально для него. Зная Франкенштейна, он правда задумался на мгновенье, мог ли он сделать это. — Я уже помог, сократив ваши варианты до двух. Лилии или тюльпаны? — Франкенштейн держал в руках вазу с ними — лилиями, или тюльпанами — Рейзел не знал, как различить их. Он вопросительно посмотрел на Франкенштейна. Франкенштейн быстро поставил вазу, указывая на нее. — Вот эти, с лепестками, сложенными чашечкой, похожей на луковицу, — тюльпаны, а эти, — он жестом указал на другую вазу, — с более длинными и тонкими лепестками, и вот этим — у цветов это называется пыльники — лилии. — Он оглянулся на него, как будто эта информация могла помочь ему принять решение. — Они вам нравятся? — Да. — …Они вам не нравятся. — Нравятся, Франкенштейн. — Рейзел отошел от окна, приблизившись к нему. — Я просто… ошеломлен. Брови Франкенштейна приподнялись, но затем он улыбнулся — сияя, как и сотня цветов вокруг. — Честно, это не алхимия или что-то в этом роде… Мне просто нужно лучше узнать ваши вкусы, чтобы украсить дом. Рейзел пошевелился. Глубокая сосредоточенность отразилась на его лице, и он боролся внутри себя. Лилии или тюльпаны…? — Они имеют значение в человеческом мире, — добавил Франкенштейн, перетасовывая очередную коллекцию. Рейзел заколебался. — Цветы имеют значение? Для людей? — Некоторые из них, да. — Он двинулся вперед, подкатив за собой одну из тележек. Вазы были до краев наполнены цветами всех видов, и Франкенштейн, взмахнув над ними рукой в перчатке, выбрал один. Он преподнес цветок с пятью отчетливыми симметричными лепестками, где два верхних перекрывали три нижних. — Это орхидея. Рейзел взял ее в руки, рассматривая лепестки. Они выглядели яркими и здоровыми. — Цветы могут означать разные вещи для разных человеческих культур, и регионов, конечно, — прокомментировал Франкенштейн, — но это белая орхидея. Они в основном известны своей невинностью, и элегантностью. Рейзел медленно кивнул, возвращая ему цветок, как будто хотел, чтобы тот был у него. — Они мне нравятся. Цвет красивый. Глаза Франкенштейна расширились. — О. Белый. — Что-то промелькнуло в его глазах, и Рейзел понял, что он запоминает информацию. — Хорошо, тогда позвольте мне создать еще одну договоренность. Он решительно посмотрел на цветы. — Что насчет этих? Светло-красные гвоздики. — Рейзелу были представлены цветы с лепестками, нагроможденными друг на друга. — Они означают восхищение, — произнес Франкенштейн. — Они кажутся такими… пушистыми. — Правда? — Франкенштейн улыбнулся, искренне, почти как ребенок. — Должен ли я добавить их к нашей договоренности? — Да. Он разместил их рядом с орхидеями. Когда Франкенштейн увидел, что взгляд Рейзела скользнул по маленьким желтым лепесткам, возвышающимся над остальными, он быстро поднял этот цветок. — Подсолнух. Подсолнухи символизируют верность. — Он протянул цветок Рейзелу, и тот благоговейно взял его. — Он… такой большой. — Вам это нравится? — …Да. Подсолнухи смотрелись необычно среди уже отобранных не таких больших цветов, но Франкенштейн все равно добавил их. Немного пурпура вырвалось из его пальцев, и он подрезал стебли подсолнуха до нужного размера. — С менее крупными, но многочисленными цветками — лаванда, — улыбнулся Франкенштейн. — Добродетель, — запах цветов достиг Рейзела, — и преданность. Рейзел нахмурился, но не сурово. — …Запах слишком… — тут же произнес Франкенштейн. — Нет, нет. — Рейзел поднес цветы ближе. — Да, он может быть немного… немного властным, но их аромат по-прежнему прекрасен. — Рейзел взглянул на Франкенштейна, и понял, что тот ждет ответа. — Пожалуйста, добавь их. — Хорошо. Франкенштейн задумчиво постучал пальцем по губам. — Пионы, — мягким и спокойным голосом сказал он. — Пионы — символ чести. Рейзел кивнул. Теперь он вглядывался в цветы, глаза его сверкали. — Что это за цвет? — Этот? Это оранжевый, Мастер. Хризантемы — яркие цветы. Они символизируют веселье. — Они действительно выглядят веселыми. Франкенштейн сдержал улыбку. Мастер на самом деле выглядел таким веселым. Его аура была ярче, светлее и счастливее, чем любой из этих цветов. — Лилии и тюльпаны… — пробормотал Рейзел. Он выглядел робким. — Мне очень нравятся и те, и те. Что ты предпочитаешь? — Что вы предпочитаете? У меня есть лилии сочувствия, и желтые лилии — лилии счастья, — Франкенштейн наклонился, отыскивая другие цветы, — тюльпаны удачи, тюльпаны величия и тюльпаны красоты. — Он говорил быстро, но для Рейзела это имело смысл. Затем Франкенштейн повернулся к нему, сосредоточенный. — Белый цвет для тюльпанов, — сказал он, — означает прощение. — Ты выбираешь для этой договоренности. — …Я знаю, что вы предоставили мне полную свободу действий в оформлении интерьера, Мастер, но мне нужно ваше мнение. У каждого разные предпочтения насчет цветов. — Я просто приму твои. — … Франкенштейн шагнул вперед, и его аура вспыхнула. Рейзел повернулся к нему, ужас отразился в каждой черточке его лица, восторженное внимание исчезло. Заставляя Франкенштейна чувствовать вину. Он вложил белый тюльпан в ладони Рейзела и отступил назад, опустив глаза. Он продолжал смотреть в пол. — …Ты не беспокоишь меня, Франкенштейн. — Как я могу не беспокоить вас, когда я так… шумлю всю ночь? — Тебе не нужно просить прощения за это. Франкенштейн недовольно закатил глаза, обращенные к полу — как будто он знал, что это произойдет, и вот это случилось. Рейзел вдруг просиял и стал парить над цветами. Он перебирал руками красочные свертки цветов, составляя другую разнородную несочетающуюся композицию. — Красная гвоздика. Белая орхидея. Пион, лаванда… Он прервался на мгновенье, взглянув на озадаченное лицо Франкенштейна. — Какие тюльпаны олицетворяют красоту? Франкенштейн моргнул, глядя на него, — Простите? — Ты сказал, «тюльпаны красоты». — Пестрые, — ответил он, затем слегка нахмурился. — Я имею в виду — те, у которых больше одного цвета. Рейзел наклонился и выбрал белый тюльпан с розовыми полосками на каждом чашевидном лепестке. Он протянул его Франкенштейну. — …Для меня? — Ты достоин восхищения, добродетелен, благороден… более предан, чем я того заслуживаю, — произнес он деловито. — Твоя душа подобна этому цветку. — … — Это красиво. — Брови Рейзела слегка изогнулись. — Тебе придется постараться сильнее, чтобы помешать мне своим шумом. Франкенштейн мог бы рассмеяться, если бы только не был так смущен. Он только что… пошутил? Он нервно вздохнул, принимая цветы странно покалывающими и дрожащими руками — как будто эти руки на самом деле не принадлежали ему. — Эти… Я вырастил эти цветы, чтобы отдать вам, не себе, — сказал он довольно категорично. Последовала долгая пауза. Наконец Рейзел ответил. — Ты отдал их мне. Теперь они мои, и я могу делать с ними все, что захочу. Я хочу отдать их тебе. — О боже, это не работает так. — Франкенштейн откинул голову назад, притворяясь побежденным. Затем он выпрямился и поклонился. Цветы, что он сжимал в руках, были ему дороже остальных. — Позвольте мне отвести вас в оранжерею, — сказал он мягко, — Там больше разнообразия. Розы, вы будете наслаждаться розами, Мастер. Они еще не все раскрылись, так что я не приносил их сюда, но те, что там… вам понравятся розы. Если он принес столько цветов в комнату, как много их было в оранжерее? Рейзел кивнул, слегка ошеломленный.

***

На кого ты так злишься?

***

Восемьсот двадцать

Свет померк, и Рейзел с Франкенштейном, неловко стоявшие в движущемся лифте, прошли в гостиную, словно чужие. Они хмуро смотрели друг на друга — каждый был охвачен каким-то чужеродным страхом — и ждали, пока один из них попытается подобрать нужные слова. Ничего не будет так. Прошло какое-то время. Холодные чайные чашки, которые никто не потрудился убрать, все еще стояли на столах. Но это не воспринималось им, не раздражало — никакой беспорядок не мог сравниться с сознанием Франкенштейна прямо сейчас. Он поднял взгляд. Возможно, у него было достаточно натянутых слов, чтобы сказать. Франкенштейн наконец поднял голову, так высоко, как только мог. — Разрешите говорить, Мастер. Рейзел моргнул, перестав хмуриться. Это не было тем, что он хотел услышать от Франкенштейна. Но, тем не менее, Рейзел немного успокоился. — Я даю тебе разрешение. Говори, Франкенштейн. Расскажи мне всё. Франкенштейн открыл рот, и как только первые слова вырвались наружу, он уже не мог остановить их. — День, когда вы нашли меня в том кабинете. Как вы думали, что я делал, когда сказал, что искал вас? — медленно произнес он. — Я имел в виду то, что сказал. Я прочесал всю эту планету. И когда я перевернул каждый камень и все еще не мог найти вас, я начал снова. И снова. И снова. Франкенштейн вдохнул, выдохнул, снова вдохнул, глядя в пол, и после этого выдохнул в потолок. Его взгляд скользнул по багровым глазам Рейзела. С последним глотком разума он заставил себя не отводить его. — Когда вы нашли меня — все просто снова стало в порядке, и я был счастлив. Но, может быть, первоначальная эйфория прошла. Может быть, я думал слишком много, или слишком долго, и просто не могу больше молчать. Мастер, время, которое я потратил на ваши поиски, было больше, чем время, которое я провел с вами. — Руки Франкенштейна дрожали, кулаки сжимались и разжимались в неистовстве, или раздражении, и он почти не знал, как управлять этим непривычным напряженном телом. — Почему вы оставили меня? — сказал он тихо. Все существо Рейзела сжалось. Глаза Франкенштейна были прикованы к нему, неподвижные, немигающие, и они резали. — Почему вы… почему вы должны были оставить меня? Почему вы обрекли меня на этот сущий ад? Что-то случилось с вами тогда, и, и… и — вы оставили меня стоять в вашем особняке с забытой богом чашкой чая. Почему вы не позвали меня? Чувство, напряженное и горячее, похожее на изнеможение, поднялось в нем. Франкенштейн почти мог видеть, как добрый флорентийский хозяин таверны вновь сметает его успокоение — осколки стекла и пролитый джин, жалея его издалека. Теперь он получил то, что хотел, Рейзел стоял на расстоянии десяти футов прямо перед ним, и Франкенштейн извергал из себя все, чего у него не хватало духу сказать в том соборе. — Я отдал вам свою кровь! Почему вы не призвали меня? Почему вы не приказали мне? Это то, для чего я здесь, не так ли?! Это то, в чем я поклялся вам — почему вы просто не позволили мне сражаться за вас?! Я… вы могли бы приказать мне содрать с себя кожу, и я бы сделал это! Я бы умер за вас. Дыхание Франкенштейна становилось быстрее и быстрее, сердце билось сильнее и сильнее, и когда он отпустил себя, на мгновенье забыв о своем месте, он кричал на Рейзела. — Нет! Если я обременяю, если я не достоин, то прогоните меня! У вас есть на это право! Я не смею задерживаться, если вы не хотите этого! Но вы не можете исчезнуть без записки на восемьсот двадцать лет, а потом вернуться и вести себя так, будто ничего не случилось! Вы не можете поступать так со мной! Вы не можете… как вы могли поступить так со мной?! — Кххгх… — Его руки судорожно сжались, прикрывая рот. Он приглушил вырвавшиеся рыдания. Рейзел стоял, стиснув зубы, неподвижный и выглядящий бесстрастным — но внутри он был в полном смятении. Франкенштейн немного выпрямился, опустил руки и поднял голову, снова посмотрев Рейзелу прямо в глаза. Больше он не кричал: — Все эти годы назад. Наш контракт — я отдал вам свою душу, чтобы остаться рядом с вами. Все это обрушилось на Франкенштейна, словно болезнь, притупляя его разум, его интеллект и логику. Возникающие эмоции проявлялись на его лице в тот же момент, и он не знал, какие из них стоит оттолкнуть первыми. Он запутался, потерял самого себя. — Представляете ли вы… сколько раз я думал о том, чтобы скормить себя Темному Копью? Сколько раз я высмеивал своих врагов, надеясь, что они достаточно сильны, чтобы убить меня? Знаете ли вы, почему я вообще прожил так долго? Я искал, я ждал, 820 лет. 820 лет. 820… Он был разбит. Франкенштейн рухнул на пол, уронив голову на руки. Пол стал мокрым от слез — кап, кап, кап, и он впился ногтями в кожу. — 820… лет… 820… лет… 820, 820 лет… Франкенштейн держался там, тихо бормоча между всхлипами, пока не осталось совсем ничего. Теперь слезы хлынули потоком, светлые волосы рассыпались по плиткам, и он унижался на полу — не в силах удержать последнее подобие спокойствия, которое он хранил на протяжении столетий. Он одергивал себя каждый раз, когда позволял эмоциям управлять его действиями, но теперь — о господи — боль и разочарование, почти-ненависть и ревнивая тоска овладели им, словно Темное Копье, пожиравшее еще одну душу. — 820… 820… лет… 8— Каждая мысль, которая заставляла его двигаться дальше в течение этих одиноких столетий, вернулась назад в одном приступе откровения. Он испустил вопль. Его голос эхом пронесся по всему дому — словно гром вдалеке, или шторм, бушующий за горизонтом, наконец недоверчиво догнавший его. Крик, который исходил от него, не был полностью человеческим.

***

Сила Франкенштейна ударной волной вырвалась наружу, раскалывая плитку пола под ним на сотню крошечных частей, отбрасывая назад всю ближайшую мебель, сбивая картины на стенах. Он был слишком поглощен наплывом чувств — того, что он сдерживал слишком долго после их воссоединения, — даже не замечая поток силы Рейзела, подавляющий его. Красная аура поползла вверх по стенам, окутывая дом защитой — ярость Франкенштейна не разрушит стены, его горе не будет услышано никем другим. Эта ссора была с ним, и если Франкенштейн пожелает разрешить это, или если его горе позволит Темному Копью буйствовать — он ответит ему. Это было тем, что он заслужил. Он так многим ему обязан. Рейзел чувствовал тревогу в его душе и колебания в его голосе с тех пор, как вернулся, но он не задумывался о том, насколько глубоки его раны. Он не хотел беспокоить его, говоря о болезненных вещах. Он не хотел беспокоить его. Он не хотел беспокоить его. Он был для него ничем кроме беспокойства. Рейзел причинил ему такую боль. Франкенштейн был под его крылом, под его ответственностью — как смел Рейзел? Как он посмел забыть тысячелетия, проведенные в уединении? Наедине с собой, одиноким, чахнущим в своем особняке. Поле битвы в его воспоминаниях было всего в нескольких мгновениях от пробуждения. Но для Франкенштейна, ох, Франкенштейн. Для него это было на расстоянии многих жизней. Он был человеком. И он все же приветствовал его, преклонив колени при его внезапном возвращении, дав клятву верности без вопросов. Как будто ничего не случилось. Как будто он не бросал его на века. Обрекая на ад, который длился так долго. Так, так долго.

***

Рыдания Франкенштейна перешли в хриплое дыхание, нечто вроде попытки успокоить себя, когда он плакал, как проклятый школьник. Это чувство — он знал это слишком хорошо. Темное Копье пробивалось к его разуму, и ему приходилось отгонять его, стряхивая искры, мерцающие на кончиках пальцев. Фффранкенштейн? Франкеншштейн, позволь нам помочь, позволь нам утолить твою жажду крови. Благородной крови. Посмотри, что он сделал с тобой. Черное пламя рванулось вперед внутри него. Посмотри, сколько вреда он тебе принес, профессор…позови нас к себе, мы придем тебе на помощь. Масса черноты окутывала его сознание, пробираясь вперед и скользя между его беспорядочными мыслями. Он сопротивлялся. Призови нас, профессор…Франкеншштейн…мы ответим на твой зов. Франкенштейн хватал ртом воздух, вырывая сознание из обволакивающей тьмы. Мы всегда ответим! Професссор! Он захлопнул все двери, чувствуя дурноту. Его гнев выплеснулся наружу сквозь мертвенно стиснутые зубы. — Почему… вы должны… делать это всегда… когда я пытаюсь поговорить со своим Мастером?! — раздраженно обратился он к ним. — Нгхх! Твой…зов…профессор…Франкеншштейн… Он почувствовал запах крови задолго до того, как обнаружил это. Кровь сочилась из того места, где Франкенштейн вонзил ногти в лоб, и стекала по разбитому лицу, сливаясь со слезами. Звуки его дыхания наполнили разгромленную комнату. Рейзел только смотрел на него, алые глаза были мрачны. Темное Копье затихало, и в зове внутри сознания не было нужды. Все, что чувствовал Франкенштейн, чувствовал и он. Он хотел отпустить все, развалиться на части, как и Франкенштейн; но если бы он сделал это, Франкенштейн почувствовал бы переживания Рейзела, обрушивающиеся на него поверх собственных. Он не мог поступить так с ним. Он должен был сохранять спокойствие. Печаль Франкенштейна обволакивала его мглой, которую тот не мог контролировать; он не мог контролировать свои мысли, проецирующиеся на Рейзела и удерживать Темное Копье на расстоянии.

***

— Мастер? — позвал Франкенштейн, подходя к Рейзелу с подносом чая. Он поднял глаза, переводя взгляд с отражения Рейзела на него самого, когда тот не ответил. Он был глубоко погружен в свои мысли. Франкенштейн не возражал. — Похоже, Музака ушел намного раньше, чем я ожидал, — сказал он с некоторым сожалением. Почему оборотень не остался подольше? Рейзел нуждался в свежем воздухе. Франкенштейн сделал для себя заметку, планируя поговорить с Музакой позже. Он отошел, изящно поставив поднос на стол. — О. И Роктис приходил, пока вас не было. Он принес новости: война людей распространилась до северных гор. Франкенштейн занялся чайным сервизом, небольшими кругами помешивая идеально настоявшуюся смесь и добавляя сахар. Он смотрел, как тот растворяется, кружась в водовороте, удовлетворенный поднимающимся вверх ароматным паром. Превосходно. — Подумать только, он пришел, озабоченный чем-то, что связано с людьми… — начал Франкенштейн. Порыв ветра пронесся за его спиной. Бархатные занавески затрепетали. — Хм? Франкенштейн повернулся, его очки блеснули, когда взгляд упал на открытое окно. Свет залил комнату, отбрасывая перекрещивающиеся тени рамы на пол. Рейзела там не было. — Мастер? Франкенштейн подошел, балансируя чашкой с блюдцем в руке. Он осмотрел местность. Рейзела нигде не было видно. Это было необычно — он ушел через окно. Аура Рейзела стала совершенно невидима. Куда он пошел? Возможно, чтобы увидеть Музаку, предположил он. Его догадки обычно оказывались верными. Франкенштейн положил руку на подоконник, глядя вдаль. Лишь ветер бил ему в лицо, сдувая назад волосы и яростно хлопая красными бархатными занавесками. Это было совсем не похоже на Рейзела — исчезнуть так внезапно. Он поставил чай, готовый выскочить вслед за ним. Но если бы Рейзел захотел, чтобы он последовал за ним, он попросил бы его об этом. Определенно. Если бы он хотел дать ему знать, куда он идет, он сказал бы. Конечно же. Франкенштейн вернулся к столу, решив уважать странные действия Рейзела. Как он сожалел об этом решении.

***

Мгновения превращались в минуты, и, наконец, Франкенштейн сглотнул, торопливо вытирая слезы. И кровь. Он отозвал высвободившуюся силу, пытаясь спрятать предательскую ауру обратно под кожу. Он запер внутри себя бесчисленные темные души. Он надлежаще встал на колено. Две все еще трясущиеся руки опирались на его колено, прежде чем безвольно упасть на пол. Он не мог создать еще больше кровавого беспорядка. Франкенштейн опустил голову. Он был жалок. Он был ничтожен. Это все? Это все. Стало ли ему лучше? Теперь, когда он прошел вперед и сделал это. Черт-возьми-нет. Он был отвратителен. Он был мерзок. Всего лишь ошибка; он был не годен даже для того, чтобы его жизнь была отнята Ноблесс. Франкенштейн почувствовал отвращение. Он открыл рот, медленно поднимая глаза, пока они не достигли Рейзела. Он не смел заглянуть ему в глаза, недостойный его взгляда. Он был подонком. — Мм… — Франкенштейн кашлянул раз, второй, поморщившись от собственного хриплого голоса. — Мастер… Мастер… Я… — Он сглотнул, выделяя слова прерывистым дыханием. — Я — так — очень, искренне сожалею, Мастер. Он не мог выносить того, что Рейзел видит его прямо сейчас. Он был ужасен. — Франкенштейн. — Я… пожалуйста… — Что мне сделать? — Пожалуйста просто… — Как я могу… — …извините меня. Рейзел напрягся еще больше, удивление вспыхнуло в его алых глазах. — Просто… позвольте мне уйти… — Он боролся с собой. — П-рошу… Ноблесс просто стоял там, отдаленный от всего, что он любил и хотел: от дома, от мира, от Франкенштейна. Он был подавлен, поглощен меланхолией и не мог ясно мыслить. Боль Франкенштейна была слишком свежей и мучительной. Он не знал, как ему помочь. Он не знал, что делать. — …Как ты пожелаешь. Рейзел повернул голову, стараясь не смотреть на Франкенштейна. — БОСС?! Голос ворвался через открытую дверь, и Тао с Такео бросились вперед, в спешке раскидывая мебель на пути. — Что произ... — Усовершенствованные люди замерли на месте, кровь застыла у них в жилах. М-21, Регис и Сейра прибежали на секунду позже них. Испуг застыл на лице Региса, и он собирался закричать. Сейра схватила его за плечо, останавливая. М-21 заговорил. — Что за... кто это сделал? Франкенштейн? Франкенштейн, ты в порядке? Сэр? Кто... — Заткнись… — Такео с силой пихнул М-21. Рейзел просто стоял там, окруженный перевернутыми стульями, пролитым чаем, и смотрел далеко, далеко от всех них. Франкенштейн стоял перед ним на коленях, раны на его коже все еще заживали, а слезы все еще были влажными на лице. Это было похоже на то, как если бы дети вышли на центральную сцену, срывая кульминацию затянувшейся ссоры. Франкенштейн спрятал лицо под волосами. Ему нечего было сказать. Все домочадцы собрались в одной комнате, и тишина была невыносимой. Все казалось сюрреалистичным. Это было так, будто все они попали в один из живописных снов Франкенштейна, в которых невозможные вещи — такие, как его Мастер, оставивший его на восемь веков, или он, громко кричавший, когда его эмоции вышли из строя — не были чем-то необычным. Но все, что преследовало его сейчас: исчезновение Рейзела и растраченная им жизненная сила... Рейзел не мог исправить все это одним взмахом руки. Темное Копье не было причиной всего этого. Это был Рейзел. — Это между ними. — Прошептал Такео. Внезапно Франкенштейн поднялся с пола, сильно покачиваясь, и вытер рукой слезы. Он, пошатываясь, двинулся по разрушенной плитке к двери: щелк…щелк…щелк… Домочадцы не шевелились, не зная, что делать. Регис и М-21 переминались на своих ботинках. Тао и Такео приросли к полу. Сейра зажала рот рукой. Одним бесконтрольным рывком Франкенштейн сорвал дверь с петель. Он рассеянно смотрел, как болты с грохотом падают на пол. Как осколки стекла в шестнадцатом веке. — …Прошу прощения, мой господин. Он ушел. — Рейзел-ним! — Такео направился к нему, благородные дети сделали так же. Тао и М-21 в оцепенении последовали за ними. — Что… что только что случилось? — произнес Тао, в его тихом голосе звучал настоящий страх. — С вами все хорошо? — Регис с трудом сдерживал беспокойство. — Рейзел-ним? Глаза Рейзела все еще были прикованы к полу, и когда теплая рука легла ему на плечо, он вздрогнул, вновь оживая. — Мои извинения, сэр… я просто подумал… я подумал, что это может быть… успокаивающим? — Это был Такео. Он держал свою руку там, твердо, но искренне. Рейзел обвел их взглядом красных глаз. — Я в порядке. — А Франкенштейн? — Пожалуйста… — Они затаили дыхание. — Идите за ним. Присмотрите за ним прямо сейчас. Он нуждается в этом. — …Хорошо. — ответил М-21. — Хорошо. Тао, Такео и я отправимся за Франкенштейном, Регис и Сейра останутся здесь с сэром. — Нет. — Его голос был тих, но все так же, будто огонь, притягивал их внимание. — Я буду в порядке. Вы все должны идти. Помогите Франкенштейну, прошу. Помочь с чем? — подумал Регис, но все же развернулся. — Да, сэр. — Домочадцы бросились через сломанную дверную раму, оставляя Ноблесс посреди руин их дома. Каждый из них нес на себе груз того, что они видели и слышали.

***

Нечто поразило его, словно удар товарного поезда, и синие глаза расширились. Что-то двигалось в направлении к нему. Он позволил этому приблизиться.