Who is the Monster?

Неопределенное время 1000+ лет назад, Лукедония.

Портной

Рейзел обернулся на голос. Теперь тщательно прибранная комната была заставлена рядами рулонов ткани — одна сторона комнаты была отведена черным, а другая, большая часть комнаты — белым. Некоторые из манекенов были перенесены сюда. Один из них стоял совсем недалеко, с булавками, торчащими из плеча. Письменный стол был расчищен, и теперь его покрывали педантично расставленные швейные принадлежности; Рейзел смог узнать лишь немногие из этих странных, чрезмерно-специфических и очень человеческих приспособлений: иглы, нитки, ножницы, и много других забавно выглядящих вещей. Для разделенной на секции коробки, до самого верха заполненной пуговицами, не нашлось места на столе, так что она была размещена на ближайшем стуле. Низкий столик также был занят — Рейзел, прищурившись, разглядывал расположенный на нем самый чудной и замысловатый предмет в комнате. Он был квадратной формы, большой, массивный, с катушкой белых ниток, черных ниток, и множеством маленьких болтов и металлических деталей. Нити сходились на острие — он распознал встроенную иглу, зависшую над большой плоской платформой. — Это швейная машинка. — Франкенштейн, все это время стоявший в поклоне, поднялся. — Она все еще медленнее, чем мне бы хотелось, но у меня не было времени на усовершенствование новой конструкции. Но вы согласитесь, что это более эффективно, чем прялка? Это… совсем не похоже на прялку. — Это потому что я изобрел это, Мастер. Алые глаза Рейзела метнулись к Франкенштейну. Они смотрели на него с нежностью, и Франкенштейн почувствовал, как по его телу разливается пылающее, яркое тепло. Бровь дернулась, прежде чем его взволнованные эмоции заставили Рейзела быстро отвести взгляд и снова разглядывать все вокруг. — Гм, Мастер? — Да? — откликнулся тот серьезно. — Вы все еще позволите мне снять с вас мерки? — Его взгляд упал на длинную измерительную ленту, наброшенную на шею, на угольный карандаш и блокнот, убранные в карман. — Да, — Рейзел кивнул. — Отлично! — Франкенштейн шагнул вперед, срывая измерительную ленту. Затем он почти что вздрогнул и остановился, снова задумавшись. Как мне сделать это… не переступая границ? — Ты не переступаешь границ. Он заметил его колебание. Черт. Франкенштейн напряженно произнес это про себя, осознав свою беззвучную ошибку. Рейзел вздрогнул. Проклятье! Черт. Нет — я хотел сказать… Простите меня, мой господин… Рейзел его не винил. — Простите… это просто… вы очень близко прямо сейчас. Я подстроюсь под это. Их связь немного потускнела. Франкенштейн, слегка вспотевший, одернул воротник. Ряды идентичных одежд, которые он нашел в той душной комнате — Рейзел создал их сам. Не в том традиционном смысле, как собирался это делать Франкенштейн, он буквально создал их: наколдовал материю из воздуха. Это больше не устраивало Франкенштейна. Любое «колдовство» должно было прекратиться — если его применение означало трату даже крупицы сил Рейзела. Вот почему Франкенштейн тренировался, чтобы стать весьма гордым и умелым поваром — Рейзел теперь получал еду, приготовленную обычным способом, а не с помощью его сил — и он также взял на себя, с его разрешения, ответственность за изготовление его одежды. И обуви. И ремней. И шейных платков. — Эм… Мастер… чтобы снять с вас мерки, мне необходимо обмотать эту ленту вокруг вашего тела в самых широких и узких местах. Он приблизился. Его голос звучал напряженно. — Мой господин, в любом случае, если вы почувствуете себя некомфортно из-за меня, я прошу вас сказать мне. Пожалуйста. Ладно? — Да. Будет лучше, если он отнесется к этому серьезно. — Если я причиню вам хоть малейшее неудобство, я хочу, чтобы вы приказали мне остановиться, — сухо произнес Франкенштейн. Его выражение лица стало еще жестче. — Я хочу, чтобы вы сдерживали меня. Пожалуйста. — …Да, — ответил Рейзел сосредоточенно. Удовлетворенный, Франкенштейн кивнул. — Хорошо. Итак. — Сперва грудь и талия. — Обхват груди измеряется по окружности в самом широком месте. Пожалуйста, встаньте в расслабленную позу и выдохните, Мастер. Рейзел сделал так, и Франкенштейн подошел ближе, осторожно фиксируя ленту. — Спасибо. — Он записал полученные данные в блокнот. — Следующее, талия. Я буду снимать мерку немного выше вашего пупка. — У меня нет пупка. — О. Щеки Рейзела начали краснеть, и Франкенштейн быстро нагнулся, чтобы снять мерку. — Не имеет значения, тогда просто около самого узкого места. — Неужели… неужели у всех благородных нет пупков? Как же он не предвидел подобных различий… они были совершенно разными видами, в любом случае. Франкенштейн неспешно записывал полученные данные, давая Рейзелу время прийти в себя. Он добавил заметку с краю. «Нет пупка.» — …Длина…вашей рубашки — она измеряется от верхней части плеча, от точки, ближайшей к шее, до того места, где вы хотите, чтобы рубашка заканчивалась. Он взмахнул рукой. — Здесь, я полагаю? Стандартная длина? Рейзел кивнул.

***

Они прошли через весь процесс — ширина плеч, длина рукава, ширина запястья, — пока Франкенштейн, наконец, не повернулся к Рейзелу снова. Теперь мне нужно измерить вашу шею для воротника, Мастер. Рейзел кивнул. — Прошу прощения. — Он чрезмерно осторожно обернул ленту вокруг шеи, оставив два пальца под ней, освобождая немного места. Измерение было достаточно простым, не то чтобы Рейзел за все это время сдвинулся даже на дюйм, но Франкенштейн касался пальцами его тепла, и, на мгновенье, ему не захотелось отстраняться. Пульс Рейзела чувствовался под прикосновением, и это заставило Франкенштейна внезапно явно ощутить свой собственный. И тогда он осознал, что они… совпадают. Тук, тук, тук. Ритмично и методично, словно дыхание. Их сердцебиения — они были синхронизированы друг с другом. Брови Франкенштейна изогнулись. Его собственное сердцебиение заглушало ощущение другого, и он чувствовал, как оно усиливается… так, это должно значить… — Все… в порядке? Франкенштейн быстро размотал измерительную ленту. — Да, да… ухх, давайте я запишу это. Его щеки теперь начали гореть — вдвойне-красным — взволнованность Рейзела и его собственная смешались на его лице. Он зарылся в свои заметки. Это было невероятно грубо. Он нацарапал новое предложение, то, что пришло в голову первым: Перестань быть шутом. Ему нужно было больше времени, чтобы успокоиться. Или, может быть, чтобы дать ему успокоиться? Франкенштейн накарябал в блокноте еще: Перестань быть ~ шутом! ! ! — Я никогда не был связан контрактом прежде. — Раздался голос Рейзела позади него, и Франкенштейн обернулся, уделяя ему все свое внимание. Рейзел все еще стоял там, в той же позе, в которой он снимал мерки, не сдвинувшись ни на дюйм. — Это ощущается… — его красные глаза устремились вдаль, словно пытаясь уловить там правильное слово. — …Отлично. — Отлично? — Рейзел завершил фразу, скопировав слово, которое он сам произнес раньше. Ему захотелось хихикнуть, но сейчас было неподходящее время. — Мы чувствуем это одинаково, верно? — Конечно. — Я чувствую, словно… мне больше никогда не придется бояться засыпать, — произнес Франкенштейн, сворачивая ленту обратно в катушку. Губы Рейзела приоткрылись. — Я чувствую… как будто я больше никогда не приму плохого решения. Я чувствую, что никогда не потеряюсь, даже в незнакомом месте. — … — Я чувствую, как будто солнце всегда светит мне в спину, даже когда пасмурно. Как будто я могу всегда видеть звезды, даже когда небо темное. Всегда… Я… Франкенштейн перестал сминать измерительную ленту. — … — Я действительно чувствую себя отлично. Очень. Обычно Франкенштейн всегда был хорош в словах, а Рейзел всегда слушал. Но в этот раз он не мог их найти. — Я могу… доверять вам. — Франкенштейн нахмурился, выглядя недовольно. — Нет. Я доверяю вам. Он поднял взгляд. — Я доверяю вам. — … Рейзел замер, и Франкенштейн почувствовал, как его сердце снова забилось быстрее. Он понял, что не получит ответа. — Мастер? — … Рейзел посмотрел на него. — Сейчас я собираюсь снять мерку для брюк. Рейзел запоздало кивнул. Франкенштейн вновь взял измерительную ленту, и опустился на одно колено. — Измерение бедер, затем внутренний шов… Позднее, мне все еще будет нужно, чтобы вы выбрали, какие оттенки черного и белого использовать… существуют различные градации каждого цвета, — произнес он, неуклюже распутывая комок ленты. — …. — И материалы. Я выкупил 28 образцов шелка и 12 других тканей, включая египетский хлопок. Кружево. Не забудьте про кружево — я думаю, оно вам понравится. Позже я научусь плести узоры по вашему вкусу, но пока я приобрел кое-что у норманнов. — …. — Не беспокойтесь, вы можете не спешить. Позже я продемонстрирую вам швейную машинку. Также у меня внизу стоит ткацкий станок. Что вы думаете? — …Да.

*** Рецидив 1

Они пришли за ними. Снова и снова, они приходили за ними. Но на этот раз, они пришли за ним. Ним. Франкенштейн качнулся назад, сбрасывая наполовину трансформировавшегося М-21 вниз с небес, сдерживая свою силу. Свою ярость. — Я сказал, мне не нужна ваша помощь! — прорычал он, отворачиваясь от детей. Он даже не вздрогнул, не моргнул и глазом, когда почувствовал, как ауры его подопечных вспыхнули холодом от его голоса. Такео, Тао, Сейра и Регис стояли, пошатываясь, в различной степени потрепанности. Благородные неохотно отступили, в то время как Такео потерял дар речи, а глаза Тао были широко раскрыты от страха. Франкенштейн оскалился, маниакально ухмыляясь, с бурлящим вокруг пурпуром, едва сдерживающий миллионы вздымающихся проклятых душ. Они никогда не видели его таким, и только теперь они осознали, как он держал себя и каким ручным казался во время предыдущих сражений. Приемлемый фасад, всего лишь видимость. Сейчас же ничто его не сдерживало. Пурпурная энергия Франкенштейна бурлила вокруг него: черные, вьющиеся пальцы Темного Копья с ненасытной жадностью сжимали его в своей хватке. Каждое мгновение уводило его все дальше и дальше от них. Он не дрогнул, когда М-21 взвыл от боли внизу.

***

͟Н͟е͟с͟к͟о͟л͟ь͟к͟о͟ ͟м͟и͟н͟у͟т͟ ͟н͟а͟з͟а͟д͟. Домочадцы сломя голову неслись к самой яркой ауре, какую они только смогли обнаружить. — Сможем… сможем ли мы вообще догнать? — Прекрати расслабляться и продолжай бежать, и, может быть, мы сможем! — Но где, черт возьми, ты думаешь, он может быть? Мы бежим вслепую, М-21! — Следуйте за Сейрой и мной! Разве вы не чувствуете исходящую от него силу? Он движется впереди нас. — …Это он? О, хорошо, я-то подумал, что это я чувствую себя так, словно меня шатает, вот и все. Всего лишь босс… аххахахахаха… Но почему Франкенштейн выпустил свою ауру, если он пытался убежать? Они мчались вперед, пролетая мимо растерянных зевак и красных сигнальных огней. Они последовали за темной аурой прочь из города, в незастроенную открытую местность. И тут они поняли, почему Франкенштейн пришел сюда. С противоположной стороны огромный металлический гуманоид опустился на землю и, огибая периметр, двинулся вперед. Домочадцы наблюдали за этим с окаменевшими лицами. Каждый его шаг казался тяжелым и неправильным, это могло бы напоминать походку на луне. Он не казался мускулистым или массивным, как то оружие против лидеров кланов, это было нечто совершенно иное. Со своей позиции они могли видеть его синтетические мышцы, пронизанные металлом и химикатами; он был создан для одной цели — сражение. Они видели, как Франкенштейн вытянул шею и расправил плечи, заходясь пустым смехом, пока силы окутывали его. Когда домочадцы подошли ближе, защищаясь от его энергии, они услышали, как голос металлического существа эхом разносится по земле — монотонный и жуткий. «Где находится Ноблесс?» «Где находится Ноблесс?» «Где находится Ноблесс?» Прошло всего десять минут, как они покинули дом, а Франкенштейн уже вывел новую угрозу Союза на незаселенную местность за пределами города. На секунду синие глаза сверкнули в их сторону, что-то отчаянное и тревожное мелькнуло в них, и затем Франкенштейн скрыл свое выражение лица, натянув застывшую маску. Он отвернулся от детей, лишенных дара речи. — Ты. Собака Союза. Можешь уже заткнуть свою чертову пасть. Привет, привет, ты ищешь меня, — Франкенштейн усмехнулся. — Я — Ноблесс. Домочадцы вздрогнули позади него, но Франкенштейн уже не смотрел на них. — А теперь прекрати тратить мое время и избавь меня от аневризмы, хорошо? Смерть не будет большой проблемой, не так ли? Он оглянулся через плечо; злоба в его глазах не смягчилась. — Убирайтесь отсюда. Все вы. Мне нужно, чтобы вы охраняли Мастера. — Мы пришли из-за него, — произнес М-21, глядя ему в спину. — Мы собираемся тебе помочь. Тебе нужна помощь, Франкенштейн. — Мне не нужна ваша помощь, М-21! — громко воскликнул Франкенштейн. Изменение его голоса ошеломило их. — Это приказ — вы все, прочь с дороги. Он встряхнул кистью, заставив искры соскользнуть с кончиков его пальцев, объединяясь и создавая темные проекции. Франкенштейн усмехнулся и с дерзкой ухмылкой повернулся лицом к врагу. Он взмыл в небо. Враг сделал то же самое. М-21 бросил на остальных усталый взгляд. Он подскочил в воздух: страх, адреналин и многое другое, стремительное достигающее наивысшей точки, распутывало узел внутри него, запуская трансформацию.

***

Лицо М-21 исказилось, ребра сжались и заскрипели, издавая звуки, которых не должно было быть, в то время как пыль оседала вокруг того места, куда его отбросили. Франкенштейн сбил его вниз. Когда-то давно людской род называл его тем, кто приносит бедствие, но они никогда не видели его таким. Словно кем-то, у кого нет выбора. Находящимся на грани. — Давайте. Возьмите М-21. Мы уходим. — Такео схватил Тао за край рукава, выводя его из оцепенения. Он знал, в общем-то, что ни один из них не был даже приблизительно способен справиться с наступающим врагом; знал, что никто из них не мог даже надеяться выйти на поле боя. Ни трансформированный М-21, ни Регис, и, что заставляло его кровь стынуть в жилах — даже близко ни Сейра. — Босс… Тао повернулся, чтобы уйти вместе с остальными, но он едва мог оторвать взгляд от фиолетовых щупалец, ползущих под кожей Франкенштейна, с нелепой одержимостью проносящих болезнь в его сознание. Когда мужчина заговорил снова, Тао не знал, как много от него осталось. — Не заставляйте меня повторяться снова. Убирайтесь. К черту. Тао сглотнул. Он склонил голову в знаке уважения, и последовал за Такео и благородными детьми к черту с дороги. — Просто вернись, босс. И они помчались обратно в дом, с раненым М-21 на руках, представ перед другой картиной, заставившей их сердца замереть. — Что значит, вы не знаете, что происходит? — спросил Регис, разинув рот, и после этого сам опешивший от своей совершенно неэлегантной вспышки. Рейзел выглядел потерянным, замерев на пути от балкона к дивану, его темно-красные глаза, встретившие их, были полны беспокойства, которое они никогда не хотели бы видеть снова. — Я… могу чувствовать ярость Франкенштейна. Но я… — Эта концепция была ему почти чужда. — Он полностью заблокировал меня в своем сознании. Что он делал? — Дети стиснули зубы, их захлестнула еще одна волна страха. — Что он делает? — Сражается, — прохрипел М-21. Частично трансформированный оборотень, все еще обессиленно опирающийся на Такео, завозился, пытаясь принять хоть немного презентабельную позу. — Он сражается. С еще одним козырем Союза. Он… он не нуждается в тебе. Все в порядке. Просто позволь ему разобраться с этим. Рейзел повернулся прямо к нему, его красные глаза наблюдали, как кровь стекает по его телу. — …Он сделал это с тобой. Его голос был едва слышен. Но они уловили это. — …Нет…нет, он не делал этого. Он бы не стал, я… — М-21 задыхался. — Это был Союз, — вмешался Тао. Словно озвучив запоздалую мысль. — М-21 был брошен зверем, которого Союз послал на этот раз… вот почему босс вышел на поле. — Он сделал паузу, заложив дрожащие руки за спину. Он чувствовал, как Регис и Сейра сверлят его взглядами. Глаза Такео на долю секунды встретились с его глазами. — Он будет в порядке. Он сказал нам, что справится с этим, и так и будет. Вам, сэр, нет нужды выходить, хех! — Тао хлопнул ладонью по затылку, запуская пальцы в волосы. — Я залатаю М-21, с ним все хорошо, верно? — Ага. В порядке. — Неопровержимый факт. Или, по крайней мере, М-21 попытался сделать, чтобы это прозвучало так. Кожа на нем сместилась, когда его тело медленно, болезненно стало возвращаться обратно в человеческую форму, и он устало отодвинулся от Такео. Такео не отпускал его руку. М-21 мог только улыбаться в той спокойной, сдержанной манере, слишком широкой, почти самодовольной улыбкой; той, которая легко одурачила бы детей-школьников. Кого угодно, но не его. Для него же, это говорило только о его отчаянии — громко и ясно. Рейзел не двигался, но М-21 чувствовал, как его взгляд нависает над ним; он чувствовал себя почти обнаженным перед этим всевидящим взором. Было ли это намеренным безмолвным разоблачением его ложи, или случайность из-за неспособности скрыть свою силу, М-21 не знал. Он улыбался, но не его глаза. И как только губы М-21 опустились, Рейзел поник. — Я чувствую ауру Темного Копья там, где он ударил тебя. — … — Кадис Этрама ди Рейзел… — Голос Сейры громко прозвучал в просторной комнате. Рейзел не отрывал взгляда от ран М-21, но М-21 смотрел куда угодно, кроме него. Однако все в комнате затихли, даже Тао, особенно Тао, и их дом словно стал полем битвы. Она продолжила. — Директору Ли не нужна наша помощь. Не стоит его отвлекать. Выйти на поле было лучшим планом действий, — сказала она легко. — Простите мою дерзость, когда я прошу вас остаться здесь с нами. Он послал нас обратно, чтобы защитить вас, и как лидер клана Роярд, — она внезапно переменилась, ее голос стал уверенней и решительней, — я буду выполнять свои обязанности. Комната будто стала чужой, и Регис поймал себя на том, что пристально смотрит на Сейру. Ложь была второй натурой Франкенштейна, отточенным им тонким искусством — они знали это, даже если он никогда не лгал им. Такео предпочел бы не лгать, М-21 был жалок в этом, и все они обращали свои надежды на Тао, если возникали ситуации, когда нужно было приврать. Но Сейра. Она улыбнулась, как будто видела, что делают модифицированные люди, и закончила то, что они не могли сделать. Малиновые глаза встретились с багряными, и она удержала свой взгляд. — Он был непреклонен… и, действительно, вполне уверен в себе. Я ожидаю, что директор Ли скоро вернется, как раз к ужину. Давайте посидим, Рейзел-ним, и мы можем выпить чаю. Сейра солгала. Легко. Очевидно. Даже она. Но он не хотел, чтобы они опускались до мольбы, не хотел предавать их желания; и, о, они были так близки к тому, чтобы умолять. — …Хорошо.

***

На протяжении медленно бредущих веков он прокручивал в уме эти последние три минуты сотни, тысячи раз. С каждым разом это становилось все более замысловатым — чуть более мучительным, чуть более призрачным, пока каждая из маленьких деталей, которыми он был одержим, не начинала рассеиваться и растворяться, заставляя его задуматься, действительно ли самые незначительные вещи, произошедшие там, случались на самом деле. Или, возможно, это был только он сам, добавивший лишний камешек на каменное ложе образов и запоздалых мыслей, искажающий его воспоминания. Это возвращалось к нему вспышками: он был в Новой Зеландии, притворяясь, что, по крайней мере, принимает усилия, держась за веревку на китобойном судне, пока оно проплывало через пролив. Соль щипала ему глаза, ветер обжигал кожу, и в белой вспышке он увидел затылок Рейзела. Он чувствовал запах ромашки, сочный и свежий, вздымающийся с горячим паром от его подноса. Он отвел взгляд, переводя его с отражения Рейзела на свое собственное. И в этот момент, в этой безупречно чистой комнате, он увидел себя, стоящего рядом с Рейзелом, в грязных одеждах. С мокрыми волосами, прилипшими к лицу, в сером пальто до бедер, и почему в его глазах отсвечивались морские брызги? Комната пошатнулась, половицы начали скрипеть и раскачиваться, и он уже не мог стоять ровно. Когда он судорожно вздохнул, ромашка сменилась морской водой. Когда он посмотрел на свои руки, подноса не было; он резко отпустил веревку, которую закреплял. Он был в России, одетый в стиле того времени: рубашка с оборками, темно-зеленый кафтан с зауженной талией и высоким воротником, сапоги для верховой езды. Он проложил себе путь к богатству и известности, к состоятельности и беспечности, подражая их бессмысленным светским беседам, пока они ожидали прибытия монархов Романовых — в своей манере задерживающихся. Он ответил на RSVP в Зимний дворец — почему все европейцы использовали Répondez s'il vous plaît, «пожалуйста, ответьте», если это было на французском? Он был одним из многих Владимиров, замаскированный под видом верного юнкера. Когда во время тоста он поднял бокал тосканского вина, то вдруг ощутил в руках чайник, почувствовал аромат ромашки, и его взгляд уловил блеск серьги Рейзела на мгновенье. Он повернулся. Рейзел неизменно был там, на своем месте, цел и невредим. Франкенштейн улыбнулся, наливая Ноблесс чай. Когда в комнате Рейзела появились танцоры и какая-то леди закричала ему в ухо, он опрокинул свой бокал с вином на пол бального зала. Он был в Америке, разоренный и сломленный, и там он присоединился к «золотой лихорадке», когда это настигло его в свое время; он бросился головой вперед в кромешную тьму пещер, покрывая себя грязью. Когда кирка опустилась, и он моргнул, он мог лишь спрашивать себя, останется ли Рейзел на этот раз, вместо того, чтобы уйти спустя секунду, как только он повернет голову. Ветер смыл душистый аромат чая, и его глаза сузились, когда свет ударил в них, несмотря на то, что в пещере было темно, и голоса звали его — камни осыпались. Он все еще пытался разглядеть, там ли Рейзел, когда другой мужчина схватил его, защищая от камнепада. Он поймал себя на том, что задается вопросом, остался ли бы Рейзел, если бы его не прервали. Он был в Японии, в то время когда Токио еще назывался Эдо, иностранцем, гайдзин, он прятался в длинных складках кэйкоги и хакамы, повязав волосы тканью и надев соломенную шляпу поверх нее. Он прошел мимо дюжин рисовых полей, мимо дюжин маленьких городков и процветающих деревень, пытаясь отыскать свое следующее направление, следующую скудную зацепку. Бандиты выскользнули, направив ржавую катану ему в лицо. Они сказали ему, что это очень рискованно, путешествовать одному по этим грязным тропинкам, но когда он пошел вперед к ним, его соломенные сандалии застучали по половицам. Когда он открыл рот, чтобы возразить, из него вырвались знакомые слова, Лукедонские слова: война людей распространилась до северных гор. Когда он вернулся туда, где были его ноги, день уже превратился в ночь; его обобрали дочиста. Это приходило к нему вспышками, мириадами потерянных осколков, которые сходились неаккуратно и некрасиво; он недоумевал, почему это так, в то время когда детали были такими яркими — всякий раз, когда он вспоминал, он заново переживал эти три минуты. Изящный силуэт Рейзела, затемняющий блеск стекла, их отражения, словно тени, скользящие в окне, фатальный взгляд в сторону на вихрь в чашке чая, — он свел все это к концу; черт возьми, почему он не выскочил вслед за ним? Почему? Это приходило к нему с жалящей болью, образы этой сцены бились за внимание в его переполненном сознании. Кем он был, если не обреченным на ад, направлявшимся в Тартар, в черные врата Йамы* — если его сны преследовали его даже днем? Он не спал, и все равно видел, как он, опираясь спиной, распахивает двойные двери, балансируя с подносом в легко обставленной комнате. Призрак воспоминания бродит за ним в грезах наяву, в промежутках между настоящим, где теряется реальность. Там он снова в костюме и с длинным бантом, с очками на переносице — каждый раз говорит одно и то же Кадис Этрама ди Рейзелу. — Мастер? — Музака ушел намного раньше, чем я ожидал. — И Роктис приходил. За те последние три минуты он сделал четырнадцать шагов. Шесть раз моргнул. Один раз встретился взглядом с алыми глазами Рейзела. С его отражением. Он так желал, чтобы он смог подправить свои слова тогда, каким-то образом вырвавшись из очередной вспышки воспоминания на рубеже нового столетия. Несмотря на то, что он знал, что не было никакого способа, никакой возможности для него сделать это, он желал, чтобы он мог просто сказать еще одно слово. — Останьтесь.