Слепота

В декабре в ежедневной рутине Роше появилось любопытное изменение. Отныне его утро началось с тревожного свиста, с которым сталь режет воздух. Именно этот звук теперь прочно ассоциировался у Роше с началом нового дня. И значило это всегда ровно одно и то же: Иорвет снова танцевал в саду. Он выходил туда каждое утро — ещё до того, как Роше просыпался и раскуривал свою первую за день трубку, — и занимался… Ну, по идее, то, чем он там занимался должно было быть фланкировкой с двумя саблями. Вообще, Роше фланкировку как таковую не уважал. Это занятие было не то, чтобы совсем уж бесполезно — скорее, слишком уж декоративно. Хорошо, когда надо отработать схему или, к примеру, переброс меча из руки в руку. Да, полезно — но только на первых этапах подготовки. Серьёзные бойцы не задрачивают в одиночку изящные элементы с саблями, а проводят парные и групповые спарринги, регулярно получают по рёбрам, учатся ставить блоки и держать удар. У фланкировки было слишком мало общего с этой грубой реальностью. Она была, скорее, искусством, в общем — бессмысленной хернёй. А в исполнении Иорвета эта её суть возводилась в абсолют, и в итоге у Роше язык не поворачивался назвать то, что творилось в саду, фланкировкой. Это был танец — эльфский, изящный и раздражающе красивый. И, увы, гипнотизирующий настолько, что каждое утро Роше смотрел на эту пляску из окна своей спальни как приговорённый смотрит на виселицу, которую готовят для его казни. Несмотря на заморозки, Иорвет не обременял себя ничем, что могло бы сковывать его движения — никакой повязки на лице, стёганки или, тем более, брони. Помимо сапог на нём были только лёгкая рубаха да портки. Впрочем, эльф крутился с такой скоростью и жаром, что на его спине, вдоль позвоночника, вовсю расползалось тёмное пятно пота. Две сабли описывали в воздухе спирали, резали утреннюю тишину, подчиняясь быстрым и резким движениям, не просто отточенным, а выверенным за долгие десятилетия эльфской жизни до совершенства, абсолютно недостижимого для краткой человеческой жизни. Иорвет крутился то на носке, то на пятке, выкидывал клинки вбок, вверх, по диагонали, двигаясь в одному ему ведомом ритме, которому подчинялись не только его тело и мечи, нет, Роше казалось, будто само пространство сада подхватывает тот же ритм, что ему подчинены и снег, и ветер вьющиеся вокруг Иорвета. Хотя, стоит признать, единственное, что ловило ритм вслед за каждым движением эльфа, — это его собственное глупое человеческое сердце. Как оказалось, Иорвет был в отличной форме. Гибкое, жилистое тело, смертельно точные, выверенные движения. Ни одного лишнего шага. Ни одной расхлябанной паузы. И при этом каждый разворот — почти издевательски красив. Роше не раз ловил себя на том, что слишком сильно сжимает чашу трубки. Да и вообще забывает затягиваться терпким дымом: слишком уж увлекало зрелище. Может, для Иорвета все эти утренние танцы в саду и были просто тренировкой. Общеоздоровительной, мать её, тренировкой. Но для Роше они быстро стали уроком по укрощению шальных мыслей, а ещё — напоминанием о том, что сам Иорвет стал неуловимо другим. Трудно было сказать, когда именно это произошло. Уж точно раньше начала этих утренних танцев. Сабли для них — эльфские мечи Синих гор, тонкие, с чуть изогнутым лезвием, с тёмной гардой и алыми петлями тесьмы — Иорвет принёс в дом без предупреждения. Просто в один из вечеров он вернулся из города с двумя мечами на перевязи. Стража, нёсшая дозор у ворот особняка Протектора, разумеется, их изъяла. Роше узнал об этом по записке, нацарапанной дежурным, — и по недовольному виду Иорвета, ждущего его чуть ли не у порога. После краткого формального приветствия, он тогда спокойно, почти вежливо сказал: — Вели вернуть мне мечи. Я собираюсь с ними тренироваться. Это прозвучало совсем не как просьба, а, скорее, как требование. Твёрдость в голосе, прямая осанка — знаменитые эльфские гордость, надменность и упрямство во всей красе. Роше мог бы, конечно, сбить с него спесь; мог бы, но не стал. Он отдал соответствующее распоряжение и на следующее утро услышал в саду теперь уже знакомый свист воздуха, разрезаемого сталью. Так что… Да, Иорвет точно изменился не из-за того, что вновь взял в руки оружие, ведь когда он притащил в дом эти мечи, он уже был другим. Пожалуй, тут стоило зайти с другого конца. Роше точно знал когда, в какой именно день Иорвет вместе с одеждой в темерских цветах впервые надел лисью шкуру и сделал первые шаги в довольно коварной игре: притворился покладистым, начал подстраиваться — в меру, без заискивания, но всё же. Сначала он просил правильную флейту, потом — возможность отправиться на прогулки. Роше тогда чётко видел эту маску, ни на мгновение не забывал о ней, но считал, что сидела она криво и сползла с Иорвета уже давно; ещё в те дни, когда они договорились о его официальной должности и пожали руки. Тогда казалось, будто эльф и вправду стал проще и прямее. Что дерзость в нём — настоящая, а язвительность — естественна. Что он начал играть честно. Что ж, как оказалось это было далеко не так. Маска держалась до последнего. До памятного побега в катакомбы и даже дольше. Пожалуй, окончательно Иорвет с ней расстался не в какой-то конкретный день или момент; нет, поредевшая лисья шкура окончательно рассыпалась только когда эльф по самые уши влез в дела своих сородичей, когда каждый день, с утра до ночи, начал болтаться по дворам и закоулкам Старой Вызимы, собирать прошения, слушать жалобы, спорить с чиновниками в ратуше. Когда снова стал нужным и сам в это наконец-то поверил. Сейчас, наблюдая за танцем с саблями, Роше это вполне понимал и нисколько не досадовал. Правда, в день, когда ему прямо посреди очередного клятого совещания на очередной треклятой комиссии вручили срочную записку от Бьянки, понимания в нём было куда меньше. «Иорвет сам снял с себя наружку. Сослался на твоё распоряжение взять себе охрану из своих. Потребовал, чтобы наши его оставили. Засел в «Нежной лилии» и ждёт, пока ему не подтвердят, что надзор снят. Гарт и Деверс торчат пока там же. Решать тебе». Роше тогда скрипнул зубами, поморщился, подумал с полминуты и написал: «Подтверждаю. Пусть катится к чертям собачьим» прямо поверх записки. Вечером, когда они встретились за ужином, Роше без светских экивоков сразу начал с главного: — Мне доложили, что ты сегодня сам снял с себя охрану. — Верно, — кивнул Иорвет, аккуратно пиля ножом что-то в своей тарелке. — Без согласования со мной. — Согласование было после твоей встречи с Яевинном, — спокойно ответил Иорвет, — Ты сказал, «пусть ваши выделят тебе сопровождение». И мне его выделили. Значит, в охране из числа твоих людей я больше не нуждаюсь. — Они не вмешивались в твои дела! — Дело не в вмешательстве. А в том, что они вообще за мной ходили. Как ты думаешь, почему для того, чтобы встретиться со своими, мне пришлось сбегать в катакомбы? — Я отдал это распоряжение потому, что даже ежу было понятно, что ты непременно сунешься в самые опасные кварталы города! — резко возразил Роше. — Это была мера безопасности! — Мера безопасности и контроля! Очевидного для всех, у кого есть глаза! — не менее резко парировал Иорвет. А после, уже спокойнее, добавил: — Мою безопасность обеспечат нелюди. А для надзора за мной у тебя есть Лео. Не сомневаюсь, что он прекрасно справляется. Заметь, я не стал отсылать его. Я просто убрал твоих шпиков, потому что не мог допустить, чтобы за мной открыто шли твои люди, и ты это и сам прекрасно понимаешь. — Я получил полномочия от тебя, — добавил Иорвет. — Если ты считаешь, что я их превысил, так и скажи. Роше тогда долго молчал, внутренне взвешивая услышанное. — Превысил полномочия?.. — медленно повторил он. — Нет. Не превысил. Не в этом дело. Ты сделал всё демонстративно. И нагло. Находясь на службе у государства, так себя вести не полагается! — Но я не твой подчинённый, — спокойно напомнил Иорвет. — И никогда им не был. — А значит можешь менять установленные правила, когда захочешь? — в голосе Роше снова проступило раздражение. — Мне нужно доверие моих собратьев. Если за мной ходят вооружённые dh`oine, все считают, что я у тебя на привязи! Это было неприемлемо! — с не меньшим раздражением отозвался Иорвет. — Для начала ты мог бы просто сказать об этом мне! — Для начала ты мог бы сам их отозвать! Но ты этого не сделал! Пауза повисла тяжёлая, как приговор. Роше буквально чувствовал, что вся выстроенная между ними субординация летит к чертям собачьим. Это изрядно бесило. Ни в своём отряде, как глава Синих Полосок, ни в своём кабинете, как Протектор Темерии, он никогда и ни от кого не терпел ничего подобного. Но ставить на место зарвавшуюся белку он тогда не стал. Хотя, разумеется, стоило бы показать, кто здесь главный. Напомнить, в чьих руках власть, кто тут отдаёт приказы, а кто — должен им подчиняться. Вместо этого он просто молча смотрел, как Иорвет доедает свой ужин — неторопливо, с тем самым упрямым достоинством, которое по природе присуще всем эльфам, но этому ушастому — в особенности. Потому что, как назло, именно такой Иорвет нравился Роше больше всего. Колючий, дерзкий, тот, которого всё-таки нельзя приручить. Хотя недавно казалось, что ещё чуть-чуть, ещё немного — и эта белочка будет есть у него с рук. Проклятье. Он мог бы тогда на него наорать. Мог бы. Но не стал. Потому что на самом деле ему хотелось совсем другого. Сдёрнуть со стула. Прижать к стене. Заставить испуганно выдохнуть. Смотреть, как дрогнут губы, как сбивается дыхание, как исчезает эта непрошибаемость… Поцеловать. Да. Хотелось. Но этого… Этого было нельзя. Хотя бы просто потому что фантазия тут же дорисовала как эльф схватится за рукоять своего кинжала. И было не так уж и важно что вероятнее: что он решится пустить его в ход или что предпочтёт покориться. Так что милсдарь Протектор просто молча прикончил свой ужин и ушёл из-за стола унося с собой всё — и раздражение, и желание. И ещё, пожалуй, щепотку восхищения этой стервозной белкой. Так что да, Иорвет стал другим. Очень быстро и безвозвратно. Таким он был теперь: колючим, гордым, раздражающе прямым, и от этого — вдвойне желанным. Трогать его было нельзя, но вот смотреть — это сколько угодно. И Роше снова и снова каждое утро смотрел, как эльф разворачивается, поднимает клинок над головой, смещает вес тела, будто подчиняя себе этим танцем и морозный воздух, и кружащийся снег и каждую каплю пота, проступающую сквозь рубашку... Тот, прежний лесной командир, раньше проглядывал в Иорвете только урывками. В порывах дерзости, в выражении губ, в том, как он морщился, когда приходилось играть роль покладистого, чуть лукавого гостя. Теперь же эта игра закончилась, маска была отброшена. Теперь Роше был уверен — перед ним был настоящий Иорвет, Старый Лис, Гроза Севера собственной персоной. Да, разумеется, он стал другим. После ослепления и пыток, после Третьей Северной, после Вергена, после того, как его разбили на части и собрали заново — иначе и быть не могло, это Роше понимал. От командира отряда, срезавшего маски с тел бойцов Синих Полосок, нынешнего Иорвета отделяло слишком многое. Но сейчас это тоже был он. Живой. Уцелевший. Слепой. Обманчиво уязвимый и оттого особенно опасный. По крайней мере, для Роше он уж точно был опасен. После тренировки Иорвет всегда шёл прямо в купальню. Подхватывал мечи в одну руку и уходил из сада, как будто и не было этих тридцати минут на мёрзлой траве. Каждое утро, когда Роше слышал, как в купальне хлопала дверь, в его голове возникала одна и та же мысль, болезненная, как заноза. Что, если перенести свои утренние рутины туда? К чему плескаться в тазу, мыться по-армейски, по частям, когда можно ополоснуться целиком? Если эльф без всякого зазрения совести позволил себе такое барство, то к чему Роше держаться старых привычек? Соблазн был велик и Роше каждый день прикладывал титанические усилия, чтобы ему не поддаться. Мысль, о том что там, за двумя дверьми, в тёплой парной, Иорвет раздевается, окунается в воду, и ведь можно же к нему присоединиться… О, эта мысль была сущей пыткой. Но Роше туда не шёл. Вместо этого он покорно ждал завтрака, где между ними свершался уже вполне рутинный ритуал. Он и Иорвет, общий стол, утренний свет и слишком мало слов, не касающихся текущих дел большей или меньшей степени государственной важности. Хотя иногда всё же были и другие слова. — Ты вообще тренируешься, Роше? — спросил Иорвет однажды, отломив кусок хлеба с таким видом, будто задаёт вопрос между делом. — Или уже решил отращивать брюшко? Роше удивлённо поднял на него глаза. — Конечно, тренируюсь. Каждый раз, как захожу проверить ведомство Бьянки. — Раза два в неделю? Или даже три? — Когда появляется повод, — усмехнулся Роше. — Например, желание врезать кому-нибудь по наглой самодовольной физиономии. — Рад слышать, что ты по-прежнему военный, а не окончательно мутировал в чиновника. У меня сложилось впечатление, что любым начальникам у dh`oine по должности положено жиреть, и пузо им выдают прямо вместе с кабинетом. Кого бы из них Лео не описывал — непременно ремень под брюхом. — И часто ты переживаешь о сохранности моей фигуры, а, Иорвет? — подколол его Роше и, не без удовольствия, отметил, что шпилька попала в цель и эльф невольно смутился. *** На самом деле, конечно, времени на тренировки с бывшими сослуживцами у Роше не было от слова совсем, хотя посещать расположение регулярных частей внутренней службы ему приходилось почти что каждый день. Кабинет Бьянки напоминал бивак, разбитый прямо посреди свежего поля боя, только разве что вместо грязи и крови здесь были чернила, бумаги, папки и даже остатки давнишних обедов. Сама же хозяйка кабинета бродила по нему со стопкой разных документов в одной руке, а другой рукой указывала на что-то в воздухе, что было понятно, видимо, только ей самой. Бьянка со старой должностью Вернона, в целом, справлялась неплохо. Даже отлично. Но и загнанности в ней было от этого с избытком. Все их разговоры в этом кабинете обычно сводились к ровно одному: к ревизии текущих дел. И проходила она обычно вполне гладко. — По приглашениям надо окончательно всё решить до пятницы, — сообщила Вес, хмуро глядя в бумаги. — Список утверждён. Канцелярия уже получила распоряжение от меня. Осталось только… — Подписать, — Роше поднял глаза, устало, без раздражения. — Да. Конечно. Подписать. — Подписывать? — переспросила Бьянка, снова заглядывая в папку. — Да. Всё, что касается собрания — подписывать. И разослать с пометкой «предварительно утверждено». Бумаги шуршали, будто пытались что-то сказать. Но голос у них был чужой: бюрократически ровный и лицемерный. В феврале — и это было уже решено — должно будет состояться дворянское собрание. Неофициально — оно началось ещё осенью. Слухи, утечки, пересуды и пересказы: каждый, кого это касалось, уже подсчитывал, что получит, а что потеряет. — А проекты налогового кодекса? — спросила Бьянка, не отрываясь от бумаги. — В печати. Официально — ещё ничего нет. Но через день уже расползутся. Это неизбежно. — Нам что делать? — Слушать. Смотреть. Следи, кто с кем сговаривается и зачем. Она кивнула. — Талер бдит. У него уже три папки слухов. — Типография печатает краткие проспекты, — чуть помолчав, добавила Бьянка. — Они ещё не вышли официально, но… — Уже на руках у всех, — закончил Роше. — Как всегда. — Талер передаёт, что списки с проектов кодекса так уже на руках. И никому из наших поднадзорных он не понравился. Они недовольны буквально каждой статьёй о введении чего угодно в отношении дворянства. — Конечно, они недовольны. Было бы странно, если бы было наоборот. Роше отложил перо и потёр виски. Проекты не были опубликованы, но каждый граф, барон и купец уже знал, что его ждёт. Интриги шли не в королевском дворце, а на скачках и приёмах, в трактирах и банях. В отличии от Дийкстры, политика никогда не казалась Роше сценой. Для него она скорее походила на игру вслепую, где каждый делает свой ход в темноте, наощупь, а потом притворяется, что всё так и было задумано. — Проблемы с дровами в городе продолжаются, — сухо продолжила Бьянка, переходя к новой теме без всяких к тому вступлений, — Бригады нелюдей подключились, теперь на рынке дрова есть, даже цена упала, вот только денег на них у большинства людей всё равно нет. Она довольно заметно выделила голосом "людей" и Роше хмуро уточнил: — У людей, не у горожан? А у нелюдей, значит, деньги есть? — Нелюдей Яевинн снабжает в кредит. И это проблема. Если люди будут мёрзнуть, пока остроухие соседи греются у очага… — А что об этом думают в Городском Совете? — А там об этом вообще не думают. Эти толстобрюхи не видят тут никакой проблемы — в их же домах тепло. — Так. До завтра подготовить проекты решений с финансовой подводкой под каждый вариант! И мне на согласование. Мне всё равно, откуда ты их возьмёшь. Хоть роди! Дальше… Что есть по Старой Вызиме? — Всё стабильно. Из нового — Иорвет организовал там выдачу муки по подсчёту по головам и без меток на эльфских лапках. Протащил это через Ратушу, без нас. Роше поднял брови. — Конечно, я была в курсе, — кивнула Вес, — хоть он и не просил согласования. И, формально, не обязан. Самоуправление и всё такое. Ну и, разумеется, в день выдачи без печати на руке стража в Большую Вызиму больше никого из нелюдей не пропускает. Роше тогда только хмыкнул и стукнул пером по краю чернильницы. Бьянка действительно отлично справлялась со всем этим бардаком. Йорвет исчезал из поля зрения Роше каждый день, но информация о его деятельности приходила теперь не только через доклады Лео. Он всё же стал тем, кем Роше его замыслил до амнистии — связующим звеном, представителем Протектора, голосом тех, кто никогда не доверял людям. И всё это на удивление хорошо сработало. Так что, хотя бы по вопросу нелюдей теперь было всё схвачено и можно было спокойно сосредоточиться на других направлениях, а их было более, чем достаточно: наведение порядка в законодательстве, регулирование снабжения продовольствием, налоговая реформа, а также подготовка к торжественному и показательному признанию заслуг ветеранов минувшей войны. Роше держал руку на всех этих процессах, как на штурвале корабля, идущего сквозь бурю. Не потому, что знал курс, а потому, что хотя бы примерно понимал, где ожидаются рифы. И вот один из них как раз был прямо на горизонте. Вскоре в Темерии должно было появиться немногочисленное, но яркое новое дворянство, а, значит, нужны были новые гербы и девизы. Среди них был и его собственный — герб баронов Роше. Он никогда не стремился к титулу. Ни в юности, ни после, ни даже теперь — когда практически возглавил государство. В представлении Роше, честь доказывалась поступками, а не гарантировалась девизами, гербами и длинными родословными. К тому же, абсолютное большинство тех, кто всем этим обладал, в трудный для Темерии час проявили себя как предатели, и не более того. И чем знатнее был титул, тем меньше верности серебряным лилиям проявил его обладатель. Интересная вырисовывалась закономерность… Но реальность была упряма, как старый осёл. Будущее февральское дворянское собрание — именно что дворянское. На нём Роше мог бы выступить от лица Королевского Совета, мог бы представить проект реформ, но не более того: ни участвовать в голосованиях, ни постоянно присутствовать на заседаниях без титула было бы для него невозможно. Без титулов он и все его люди оставались бы в глазах расфуфыренных господ просто временщиками. Поэтому нужно было вступать в игру по их правилам. Не ради герба и не ради земельных пожалований, а ради политического веса, ради возможности влиять на все процессы напрямую, а не просто наблюдать за ними из тени. Ради того, чтобы укрепить свою власть, а с ней и власть короны. А ещё — это открывало и другую дверь. Заключить действительно выгодный политический союз через брак с представительницей влиятельного рода можно было только предварительно получив титул. Это было вполне очевидной вещью. Так что, когда на очередном заседании Королевского совета Велерад озвучил предложение пожаловать героям войны как личное, так и потомственное дворянство — соразмерно их заслугам, разумеется, — Роше не стал спорить. Он просто кивнул. Торжественная церемония посвящения в рыцари и пожалования гербов и земель должна была пройти на Йуле, в канун Мидинваэрне, в зале Высшего Совета, с королевскими глашатаями, знаменами и всеми полагающимися фанфарами. Дату выбрали не случайно — поворот колеса года в сторону весны и надежды, символическая победа света над тьмой и так далее. Но прежде, чем пожаловать кому-либо гербы, их нужно было сначала разработать и утвердить. А после уже печатать на красивой бумаге с золотым тиснением. Роше занимался этим вопросом как Протектор Темерии. Не по доброй воле, а по обязанности. Контролировал общий процесс, просматривал эскизы. Разработка велась Геральдической палатой, бывшей на постоянной связи с его канцелярией. Всё шло как надо, размеренно, без сучка, без задоринки. И вдруг — среди рабочих записок мелькнуло: «в состав ответственной группы по вопросу йульского гербовника вошла Её Величество, королева Анаис I». Роше перечитал это трижды. Потом отложил перо, встал, прошёлся по кабинету и вернулся к столу. Первой мыслью было: «Мило». Маленькая королева интересуется геральдикой. Она учится, как и положено ребёнку. Геральдика — один из обязательных предметов изучения. Главный герольд, очевидно, её наставник. Разработка гербов идёт под его контролем. Девочка заинтересовалась его занятием, и захотела поучаствовать. Так и должно быть. Он даже поймал себя на том, что улыбнулся этим мыслям. Юная королева ведь совсем ещё ребёнок. Для восьмилетней девочки это такое неожиданное и достойное поощрения участие в государственных делах. Он ведь с ней почти что не общался, и сразу после коронации передал её Марии-Луизе. После было лишь несколько церемониальных встреч, на которых она стояла там, где ей полагалось, и выговорила заученные слова с удивительной точностью. С более личным контактом пока как-то не сложилось просто потому что на Роше открыли охоту ещё даже до её коронации. А ещё потому что в Темерии был голод, потому что темерская армия существовала только на бумаге; да и вообще все первые месяцы он вместе со всей страной балансировал над пропастью, не давая ни себе ни государству провалиться в безвременье. Он восстанавливал власть короны. А королева — просто была, и на тот момент этого было вполне достаточно. Так что сейчас её интерес неподдельно радовал и открывал возможность наконец-то получше узнать свою королеву. Он пришёл на встречу в герольдию без особых ожиданий, разве что предполагал, что увидит что-то милое и наивное. Но, когда он вошёл в кабинет герольда, всё сразу пошло не так. Королева уже сидела за столом, держа спину неестественно прямо. Перед ней лежала аккуратная папка. В ней — схемы, подписи, краткие объяснения, рядом — образцы тинктур, тканевые вырезки, чернильницы с подписями оттенков. Строго протокольные формальные приветствия и Её величество тут же перешла к делу: — Это для герба баронессы Бойнова, — ровно сказала Анаис, открыв подшивку на первой странице — Гончая с ключом на алом. Символизирует верную службу и охрану границ. Она была связной в вашем отряде. Это важно учесть. Роше не успел ничего ответить, как Её величество уже перелистнула страницу. — А это — герб рода Вес. Щит: рассечён вертикально. Верхняя левая часть — серебряное поле с червлёным мечом остриём вниз, лезвие обвито голубой лентой — символ памяти и верности, а так же — аллюзия на потерянных товарищей. Насколько мне известно, Бьянка Вес — единственная выжившая из отряда Синих Полосок. Нижняя правая часть — чёрное поле с золотой пятиконечной звездой — символ ориентации в хаосе, преданности долгу и лидерства в безвременье. Шлем: открытый, без забрала — как знак её честности и прямоты. Нашлемник: сокол с распростёртыми крыльями, держащий в когтях дубовый венок — образ силы, наблюдательности и боевого прошлого. Девиз: «Fundata in servitio» — «Основана на служении»… Она говорила… Не как ребёнок. И даже не как взрослая женщина, а как кто-то, кто давно уже всё знает и ему ничто уже не интересно. Там мог бы говорить разве что сам сухой старый главный герольд, но он лишь безмолвно застыл у её кресла, будто отдав свой голос маленькой королеве. Сама же королева даже не искала подтверждения своим словам. Ни у герольда, ни у Роше. Она не смотрела в их лица. Не ждала одобрения. Просто… Излагала. Роше стоял у стола и смотрел на проекты гербов, толком их не видя. Слушал пояснения королевы. И не знал, что ей ответить. А она всё продолжала и продолжала. Когда папка закрылась, он рвано выдохнул. Не потому, что стало легче, а потому, что в голове бил набат. Что-то в нём заклинило. Не сразу, не резко, но — сорвалось с резьбы. На следующее утро он вызвал Талера. — Вчера я был в герольдии, — коротко бросил Роше, — на встрече с королевой. Талер чуть нахмурился и будто сразу всё понял. — А, значит, сам всё увидел, — пробурчал он, опускаясь в кресло. — Ну давай, спрашивай. — Что с ней? — Да всё охуенно. Королева у нас просто прелесть: скучная, прилежная, аккуратная девчушка, — кисло выдал старый шпик. — Талер! — рявкнул Роше, чувствуя, что ещё немного — и он сорвётся на старого коллегу. — Да не ори, не ори… Писал я Нэннеке, — развёл руками Талер, — наводил справки. Ты же сам рассказывал: молчала наша девочка после всех твоих геройств в Лок Муинне да побега через горы — мёртво как камень было. Ни слова. Но ничего, потом, когда в монастыре её отогрели, расчирикалась. Нэннеке считает, что это всё защитная реакция была. Магии, порчи там какой — ноль. Кардуин лично проверял. Три раза с оборотом. А он, сука, всё увидит, если что. — А баронесса? — Матушка её как была дурой с приличным выговором, так и осталась. Говорит: «девочка у меня всегда такая была — тихая, умная, с книжками». Только не добавила, что с глазами как у рыбины. — Значит, все всем довольны? — Все да не все. Слуги шепчутся, фрейлины подвывают. — Почему не доложил раньше? — Ой, да ебись оно всё в три прогиба, Роше! — взорвался Талер. —Ты был занят, мать твою, спасением государства! Что мне было тебе докладывать? Её Величество великолепно справляется с церемониальными обязанностями? Её Величество прилежна в учёбе? Её Величество увлечена геральдикой? Чего ты хотел?! Чтобы я носился по дворцу с воплями: «Пиздец, королева у нас с прибабахом!» Пока не было сигнала — не было и доклада. А теперь — вот он, сигнал. Сам пришёл. Честно говоря, Роше очень хотелось побить Талера башкой об стол. Но вместо этого он только вздохнул и спросил: — Так, значит, ты давно уже, как говорится, в материале. Твоё мнение? — Скажу, что тут жопа другого рода. Без проклятий, без тварей, без заговоров. Просто это, блядь, не ребёнок. Это табличка «проход строго по пропускам», а не восьмилетка. Ты слышал, как она говорит? Как смотрит? Она не живёт, она по расписанию существует! Роше не сразу ответил. А после обронил только одно: — Адда. Талер кивнул. — Да. Все уже сравнили. — Я не хочу снова пройти по этому кругу. — И не вспоминай. Но нет, она уж точно не Адда. Не стрыга, желающая закусить человечинкой. Тут пиздец с другого конца заглянул. Роше молчал и думал. А потом ровно подытожил: — До весны я это не трогаю. Потом — посмотрим. Если… если вообще будет «потом». В груди нарастало липкое ощущение беспомощности. Ведь Анаис — это их будущее. Королева, которой он рассчитывал передать всю полноту власти лет через восемь-десять. Королева, которую должны полюбить. Королева, которая должна будет по-настоящему объединить страну. Для этого ей нужно было совсем немного — всего лишь быть похожей на своего отца. Она и была на него похожа. Но только лицом. После первой встречи с Анаис Роше ещё не раз заходил в Герольдию. Официально — для контроля процесса. Неофициально — потому что это была отличная возможность присмотреться к королеве. Неизвестно, было это совпадением или нет, но в итоге затянулась разработка именно его герба. Анаис каждый раз говорила, что герб ещё не готов. Ей было всего недостаточно. Он видел, какие варианты предлагали герольды — все они были хорошие, ясные и простые. На самом первом в верхней части щита шло черное поле в линию, а на нём три серебренные лилии — герб Темерии, как указание на того, кто жалует титул, а ниже на лазоревом фоне скалился белый пёс на задних лапах. С псом было всё понятно, но всё же королева методично пояснила, что старое прозвище Роше, безусловно, достойно превратиться в геральдическую эмблему. На втором — белый пёс держал в лапах золотую корону. Корона обозначала монархию, которую Роше защищал. На третьем — тот же пёс, но уже красный, держал в лапах малый щит с гербом Темерии. Здесь уже речь шла о защите государства как такового, ну и о пролитой на этом поприще крови. На четвёртом — вертикальное деление, слева — всё тот же красный пёс, а справа — башня, как символ того, кто в одиночку сражался за своего короля. Все эти варианты были хороши, но Анаис каждый раз спокойно отклоняла их. Говорила: «не то». И вот, в один из декабрьских дней, когда встреча была назначена уже как окончательная, она аккуратно положила перед Роше лист пергамента — как всегда идеально выровненный вдоль края стола. — Это утверждённый вариант, — заявила королева, — он полностью согласован по всем канонам. Я настояла, чтобы герб остался именно таким. Его сочли… Она замолчала. Потом медленно добавила, перекатывая на языке слова, будто они были ей чужды: — «Чересчур» и «перебор». Повисла пауза. — Герольды предлагали более простые варианты. Символ башни — отдельно. Пёс — отдельно. Герб Темерии — только как знак пожалования. Или на щите внутри щита. Но это… Это была бы не вся правда. Не вся правда — это тоже ложь. Она подняла на него взгляд, но посмотрела не в глаза, а на всё лицо сразу и вскоре остановилась на серебряном медальоне с темерским гербом, висящем на груди Роше. — Я была там. В Лок Муинне. Я помню, как ты пришёл. Ты был один, — с нажимом сказала она, ткнув пальцем в золотую башню. — Один. И я помню, что было потом. Я знаю, что ты сделал для Темерии. Герольдов там не было. Но я знаю. И если все элементы этого герба — правда, то они должны остаться все. И уже холоднее, строже закончила: — Поэтому я, королева Темерии, утверждаю этот герб именно таким. Роше смотрел на неё не отрываясь. На её лицо, на эту статичность, на слова, произнесённые с такой чёткостью и весом. И впервые видел в ней не только структуру, но и что-то человеческое. Что-то настоящее. Это был не герб. Это было — «спасибо». По-королевски. Без сантиментов. Но всё равно — «спасибо». -------------------------------------------------------------------- Извлечение из Гербовника Темерии, 1272 г. Герб барона Вернона Роше, прозванного Темерским Псом Геральдическое описание: Щит рассечён и увенчан главой. В главе, в поле чёрном — три лилии серебряные в пояс. В правом поле, в поле червлёном — башня золотая, с тремя зубцами, воротами и одной бойницей. В левом поле, в поле лазоревом — пёс червлёный, стоящий на задних лапах, с золотым ошейником. Пёс вооружённый, открыта пасть и видимыми зубы, передними лапами оный зверь держит малый щит: на малом щите в поле чёрном — одна лилия серебряная, над щитом — корона золотая, без подножия. Шлем: стальной, в фас, с открытым забралом. Намет: чёрный, подбитый серебром, ниспадающий по сторонам. Лента с девизом под щитом: ETIAM SOLUS, PRO TEMERIAM Даже один — за Темерию