А знаешь...

I'm here again A thousand miles away from you A broken mess, Just scattered pieces of who I am I tried so hard Thought I could do this on my own I've lost so much along the way Then I'll see your face I know I'm finally yours I find everything I thought I lost before You call my name I come to you in pieces So you can make me whole I've come undone But you make sense of who I am Like puzzle pieces in your eye Red — Pieces

Спасибо автору и исполнителю за эту прекрасную песню! Она очень помогла мне в написании этой главы. На мой взгляд, каждая строчка повторяет настроение Клауса. Надеюсь, среди читателей найдутся те, кому эта песня придется по душе так же, как и мне:)Приятного прочтения и прослушивания! Ваша Ника)* *POV Klaus* С твоего ухода прошла всего неделя. Всего лишь семь безжизненных, долгих, как страшный сон и страшных, как смерть, дней. Что случилось за это время? Зима уже полностью вступила в свои права. Природа сдалась и позволила холоду взять власть над собой, повинуясь естественному ходу вещей. Воздух стал холоднее, в нем витал аромат грусти и тоски — тоски по ушедшим капелькам тепла, которые природа так бережно хранила, сражаясь до конца с неминуемым исходом. Дни потеряли прежние краски и стали блеклыми, будто у бедного уставшего художника закончились краски в палитре, чтобы нанести последние штрихи и раскрасить карандашный набросок наших дней в яркие цвета, дать ему жизнь. Удивительно! Когда тебе плохо, ты видишь свою боль буквально везде — кажется, что даже природа повинуется твоему настроению и печалится от того, что человеку может быть так горько. Достаточно просто взглянуть в окно и пред глазами встает тысяча напоминаний о том, что ты потерял. Да, природа сдалась. Она сдалась, так же, как и ты. Не выдержала неравной борьбы с тем, что так стремилось ее опустошить. Но, милая, это ведь было неизбежно! После осени всегда должна наступать зима — так повелось. За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы было по-другому. Кому-то свыше так угодно, он следит за естественным ходом вещей, по какой-то причине считая, что это все правильно. А вот правильно ли это? Разве все всегда должно быть, как положено? Неужели мы до того бессильны перед этим механизмом, вершащим судьбы? Видимо, да. По крайней мере, я не выстоял в этой борьбе. Я отпустил тебя, посчитав, что поступаю правильно, хотя сердце в груди все еще упрямо пыталось качать последние крупицы надежды, разнося ее по горячей крови. Я и сам надеялся, что сдамся в самый последний момент, но характер взял верх. Когда я услышал звук закрывающейся за тобой двери, я хотел сорваться с места и бежать за тобой, остановить тебя, сделать так, чтобы ты забыла все то, что я наговорил тебе в этот вечер, ровно семь дней назад. Но я просто позволил тебе уйти. Нет, я неправильно подбираю слова. Я прогнал тебя, насильно заставил уйти из моей жизни, сделать вид, что ничего не было. Но я ведь видел, что тебе было плохо, Кэролайн! В последнее время на тебе просто лица не было — ты часто плакала, не спала по ночам, постоянно переживала — я приносил тебе только страдания. Ты не могла смириться с тем, что на самом деле я неисправимый эгоист и циник, а я в свою очередь, не мог перестать быть таким. В тот вечер я просто понял, что ты не должна пытаться принять меня, потому что это невозможно. Нельзя смириться с тем, что человек, с которым ты живешь под одной крышей, с которым делишь постель, чьего ребенка ты носишь на руках, убивает людей, причиняет боль всем, кто попадется под руку, и уже никогда не сможет остановиться. Ты не должна была плакать из-за моих разговоров с Камиллой, не должна была проводить бессонные ночи, пытаясь успокоить моего ребенка, в то время как я не решался даже постоять рядом, ты не должна была видеть меня всего в крови моей жертвы, не должна была слушать моих глупых упреков. Всего этого не должно было быть! Наша жизнь пошла не так, как было нужно, мы сбились с нужного пути. Кривая дорога нашей жизни оборвалась на очередном крутом повороте. Я сделал это — я испортил нам жизнь. Мы могли быть счастливы и несчастны одновременно, злиться друг на друга и крепко обнимать по ночам, кричать друг на друга, и чрез несколько минут произносить слова любви. Но так не должно быть. Это не нормально. В конце концов, нас просто разорвало бы тяжким грузом накопившихся противоречий. Если бы… Если бы ты не стала пытаться поговорить той ночью, когда я был так жутко зол. Возможно, все продлилось бы еще какое-то время. Но ты бы страдала. Но ты ведь страдаешь и без меня, верно? Это замкнутый круг! Как бы мы не поступили, я все равно причинил бы тебе боль. Я только это и делаю — причиняю боль всем, кто встречается мне на пути. Вот, пожалуй, и все, в чем я добился совершенства за последние десять столетий. Как же больно находиться в этом доме без тебя! Я не слышу звук твоих шагов, не чувствую запах твоего парфюма, не слышу твоего голоса — все это ушло. Однако, этот дом, так же, как и я, отчетливо помнит каждую минуту, которую ты провела здесь. И ничего не заставит померкнуть эти образы. Неужели отныне ты просто превратишься в яркое воспоминание, причиняющее нестерпимую боль? Я чувствовал, будто я озяб. Все чаще у меня появлялось желание укутать душу мягким пледом, чтобы не было так больно и холодно. Внутри противно сквозило и все сковывалось в твердые ледяные оковы, не позволяющие душе пошевелиться. Мне было так плохо без тебя, что я впервые за много лет хотел закрыть лицо руками и рыдать. Но вместо этого я молча смотрел в окно и наблюдал, как медленно, вместе со мной, умирает природа. Что еще произошло? Я не смог пережить и дня наедине с сыном и мне пришлось попросить Ребекку перебраться ко мне. И дело не только в том, что я не знаю, как с ним обращаться, но и в том, что я просто не могу держать его на руках после тебя. Знаешь, что я сделал? Я дважды лишил его матери. И теперь я снова не могу даже смотреть на него. Я лишил его тебя, так же, как и лишил нас друг друга. Лишил трех человек счастья, которое казалось мне таким недосягаемым. Может, все дело только в том, что я не знаю, какое оно на вкус и поэтому думаю, что и дальше все будет плохо? Не знаю. Можно найти тысячу оправданий, но при этом знать, что я кощунственно разрушил наши жизни — причинил тебе боль, лишил тебя ребенка, лишил нас шанса на нормальную жизнь. Но когда я делал это, мне казалось, что тем самым я даю тебе ту самую нормальную жизнь. Вот только я не учел, что у каждого свои границы разумного и нормального. А еще я не учел того, что иногда не совсем нужно быть нормальным. Разве мою жизнь сейчас назовешь нормальной? Зачем мне нужна эта нормальность, когда рядом никого нет? А знаешь, Джозеф снова не спит по ночам. Первую ночь после твоего ухода он проспал вполне нормально, но потом начался сущий кошмар. Теперь он плачет не только ночью, но и днем. Ребекка винит во всем смену питания, но я-то знаю, в чем дело. Все дело в том, что я отобрал у него тебя. И теперь каждый раз, когда я слышу, как он плачет, я проклинаю себя за то, что сделал. Что нам теперь делать? Ждать, пока время оторвет кусок от души вместе с воспоминаниями о проведенных вместе днях? А кто сказал, что потом будет лучше? На месте оторванного куска всегда образуется огромная рана, которой нужно много времени, чтобы затянуться. Просто позволить своему ребенку задыхаться от рыданий каждую ночь? Просто не знать, где ты и что с тобой? Просто мучительно умирать, понимая, что эту ошибку уже никогда не исправить? Мои мысли прерывает резко открывающаяся дверь. На пороге появляется Коул и врывается в дом подобно молнии. Я не успеваю понять, как он хватает меня за грудки и резко встряхивает, с ненавистью глядя мне в лицо. — Какого черта ты сделал?! — выплевывает он мне в то время как я убираю его руки от своей рубашки. — Остынь! Ты в моем доме! — осекаю его я, но понимаю, что бессмысленно. — Мне плевать! Зачем ты прогнал ее? Где были твои мозги? — Коул кричит так, что у меня звенит в ушах. Наверное, Джозеф сейчас снова начнет плакать. — Это тебя не касается! — Еще как касается! Какой же ты придурок, Клаус! Тебе посчастливилось найти девушку, которая умудрилась полюбить такую мразь, как ты, но тебе что-то не понравилось, и ты ее прогнал! Она оставила друзей, оставила родной город, колледж, мать, и уехала с тобой! Она доверилась тебе. Она приняла твоего ребенка и заботилась о нем так, как не всякая мать заботится о своем ребенке! Но ты выгнал ее из дома среди ночи, чертов ублюдок! — Полегче! Я не позволю так говорить о себе! — на этот раз я беру его за грудки и резко встряхиваю. — Хочешь ударить меня? Давай, ударь! Ударь своего брата, который в последнее время только и делал, что расшибался в лепешку ради твоего блага. Я привел ее к тебе в дом, я был для нее другом, я прикрывал твою задницу, как только мог. А теперь ударь меня. Хочешь в третий раз остаться без брата? Тебе ведь было плевать на Финна. А потом эти твари убили меня, а ты не смог им ничем помешать. Ты дважды терял братьев, и теперь у тебя есть шанс почувствовать это еще раз. Я слушаю его и постепенно начинаю остывать. Как мало нужно, чтобы довести меня до точки кипения! У меня просто сносит крышу от злости. — Ах, да! Как я мог забыть, — продолжает Коул, когда я отпускаю ткань его помявшейся рубашки из кулаков, — Элайджа уехал с Кэтрин, потому что опасался, что ты можешь причинить ей вред. Ты ведь не можешь поступиться своими идиотскими принципами ради старшего брата! Ты привык терять, Клаус! И ты делаешь все, чтобы это происходило с тобой. Потому что ты не умеешь по-другому. Ты привык терять людей и намеренно делаешь это, потому что боишься неизвестности. У тебя будет ребенок? Ты испугался и сказал убить его. У тебя родился ребенок? Ты боишься даже подойти к нему. Тебя полюбила девушка? Ты испугался и прогнал ее! Зачем ты делаешь это, Клаус?! Я слушаю его и впервые в жизни не знаю, что ответить. Этот простой мальчишка, который всегда был занят исключительно самолюбованием, загнал меня в тупик. — Она нажаловалась тебе на меня? — единственное, что я нахожу сказать. — Я звонил вам обоим сто раз, но вы не отвечали. Она подняла трубку только вчера. И я попросил ее все рассказать. Ну, знаешь, она явно была в том состоянии, в котором необходимо выговориться. Бедная девочка не могла связать пары слов! Ты, чертов ублюдок, довел ее до такого состояния, что она даже пару раз упомянула о том, что хочет отключить чувства! Учти, если она что-то сделает, это навечно останется на твоей совести! — Что? Что еще ты знаешь? Где она? — Дома, где же еще ей быть? Рядом с ней даже нет подруг, потому что Елена и Деймон ищут Стефана, а Бонни, видимо, слишком занята малышом Гилбертом! И что это еще за глупые беспочвенные обвинения в измене? По-твоему, я могу за твоей спиной заигрывать с твоей девушкой?! — Ты никогда не был ни с кем так любезен так, как с ней. Вы часто болтали по телефону, и ты приходил сюда тогда, когда меня не было дома. Что я еще мог подумать? — Ничего! Она — прекрасная девушка, очень красивая, добрая и светлая. И она стала моим другом. А потом ты потерял ее, придурок! — Хватит! — я снова перехожу на крик. Больше я не стану терпеть, как меня отчитывают, — Думаешь, я и сам не знаю, что натворил глупостей? Да мне сейчас так плохо, что я начинаю жалеть о своем бессмертии! Я знаю, что был не прав, понятно? Я никогда и ни перед кем этого не признавал, а теперь признаю! Я до конца жизни буду винить себя за это, но это только мои проблемы, Коул! Не лезь в это! — Вот видишь! Ты отталкиваешь даже меня сейчас. Для чего? Потому что я напоминаю тебе о том дерьме, которое ты натворил? Я буду напоминать тебе об этом! И это будет продолжаться до тех пор, пока ты не сдохнешь от чувства вины или не поедешь к ней и не станешь валяться у нее в ногах, вымаливая прощение. Но только знай, что на ее месте я бы тебя не простил. — Я никогда не стану этого делать. Ничего уже не вернешь, Коул! — Можешь и дальше убежать себя в этом, вот только я каждый день буду заставлять тебя жалеть о том, как ты с ней поступил. И тогда тебе просто не останется ничего другого, кроме как поехать к ней. — Ты себя переоцениваешь, брат, — кидаю я, пытаясь закончить этот разговор, и у меня получается. Коул коротко усмехается в ответ, а потом разворачивается и молча поднимается по лестнице в комнату, где должны быть Джозеф и Ребекка. А я снова остаюсь один. Что может заставить меня раскаиваться сильнее, чем воспоминания о тебе в тот вечер? Когда я вспоминаю, как ты практически молила меня позволить тебе остаться, мне хочется убить себя самым изощренным способом. Сердце разрывается от непонятного ноющего ощущения тяжести внутри. Что может быть хуже воспоминаний? Может ли быть менее больно, когда вспоминаешь о счастливых минутах своей жизни и понимаешь, что ты так ничтожен, что не можешь вернуть ни одну из них, даже ценой собственной жизни? За всю свою долгую жизнь я убил сотни людей, но до этого момента не знал, что терзания совести могут быть такими сильными. Я не испытывал ничего подобного ранее. Это когда до потери пульса хочется снова почувствовать тебя рядом — дотронуться, услышать твой голос, твой смех. Когда люди чувствуют это, то говорят «Я скучаю». Разве это правильные слова? Это больше похоже на ломку. Бесконечная и мучительная ломка. Снова плачь Джозефа наверху. Первая капля ледяного зимнего дождя. Один удар по сердцу разлукой. Семь дней без тебя… Жестокая пытка. Я просто не могу без тебя. Меня душит расстояние между нами, убивает осознание того, что никогда уже ничего не вернуть. Неужели я потерял тебя на срок, называемый вечностью? А знаешь, я никогда не смогу смириться с этим. Меня разорвет на кусочки от чувства вины и недостатка тебя. Все, к чему бы я ни прикасался, куда бы я ни посмотрел — все напоминает мне о тебе и о том, что тебе сейчас так же больно, как и мне. Если бы я мог сделать хотя бы что-то, чтобы ты не страдала и чтобы не сделала ту глупость, за которую себя возненавидишь. Ненавидь меня, милая. Порви в клочья все воспоминания обо мне, как люди рвут старые пожелтевшие фотографии. Пойми, что я не достоин того, чтобы ты сделала это с собой. Не нужно. Иначе ты превратишься в меня. А знаешь, я даже в мыслях не могу попросить у тебя прощения. Не нужно прощать меня, милая. Просто возненавидь меня всей душой.