дд/мм/гггг

Вчера я целый день мучалась со скетчами, пытаясь нарисовать такой, который бы передавал не только внешние черты Юнны, но и атмосферу, которую она создаёт. У меня так и не получилось, хотя обычно я делаю упор на настроение арта, а не на реализм. Я хотела смять и выкинуть эти скетчи, но Янка уговорила меня их оставить. Да, эту девушку, как вы уже поняли, зовут Юнна. Сначала я не хотела раскрывать её имя, но писать о человеке без имени и одним «девушка» неудобно и, мне кажется, неуважительно. Да и вряд ли полтора человека, которые это читают, пойдут разыскивать профиль и доставать её. Поэтому говорю, что она подписана как Юнна Юрская. Имя и фамилия красивые, редкие, они ей подходят. Она мне ответила вчера, сказала, что моё имя тоже нравится — но определённая форма, Мара. Спросила разрешения так меня называть, и я согласилась. Надо было отказаться. Именно «Мару» я и не могу терпеть. Во-первых, это не форма моего имени — это сокращение не от «Марина», а от «Марфа». Во-вторых, мама всегда перед тем, как начать кричать, понижала голос и нараспев начинала ругать меня, постоянно говоря «Мара». «Мара, почему ты опять не ешь, Мара?» — это у меня до конца жизни будет в голове вертеться. Но эта девушка была слишком вежливой и настаивала, так что я не смогла отказаться. Ничего, как-нибудь перетерплю. Мы договорились завтра встретиться. Из-за моей тупой работы мне придётся сбить режим сна, но это ничего. Нормальные люди не обязаны подстраиваться под меня и мои ночные смены. Янка со мной спорила по этому поводу. Я не хотела, чтобы она узнавала что-то о нашей встрече — я вообще не люблю, если так можно выразиться, смешивать компании. Если я общаюсь с одним человеком, то я не хочу знакомить его с кем-то ещё из моего окружения. Наверное, это ревность и страх того, что они начнут общаться друг с другом лучше, чем со мной. Или же я боюсь, что они вычислят мою ложь, потому что я часто вру по мелочи, чтобы разрулить неприятные ситуации. В любом случае, я не собиралась Янке рассказывать что-либо про Юнну, я просто сидела и скетчила. Янка подошла ко мне и стала за спиной, начала с любопытством наблюдать, что же я делаю. Я решила её игнорировать — обычно так ей быстрее надоедает и она вскоре уходит. Но не на этот раз. — Чего вырисовываешь там? — она не дала мне ответить и сразу же продолжила: — Опять свою Дору, что ли? — Почти, — я не отвечаю подробно, когда занята. Янка ничего не сказала и продолжила смотреть на рисунок. Сейчас я понимаю, что она заметила телефон, который лежал на столе и на котором были открыты фотографии с некоторыми образами Юнны. Я сначала решила, что с фотографий легче будет срисовать так, как я хочу. Но к тому моменту, как подошла Янка, я уже и думать забыла про этот телефон и фотки, потому что референсы мне только мешали. — Странно, — я была слишком сосредоточена на рисунке, чтобы заметить, что Янка издевается. — А мне казалось, у Доры немного другие волосы, укладочка там объёмнее и волосы посветлей... Странно, странно. — Угу. Янка ещё немного постояла над душой, но наконец не выдержала и толкнула меня в плечо, испортив этим скетч. — Янка! — Что? — она рассмеялась и взяла мой телефон, на котором всё так же отображались фотки Юнны. — Зачем ты обманываешь? Я же вижу, что ты не Дору рисуешь. Ты серьёзно думала, что я эти фотки не замечу? Ничего такого я не думала — я уже объяснила, что забыла про телефон и просто не хотела, чтобы Янка говорила мне под руку. Иногда, когда я ухожу в работе, мой мозг вообще отключается, совсем как вчера, когда я напрочь забыла об этих фотках. Но Янке я ничего не стала объяснять. — Просто я не хотела, чтобы ты ей рассказывала. — Не, я не буду, — Янка замолчала, прикинула что-то про себя и добавила: — Знаешь, я говорить Юнне не буду, но ты ей эти рисунки покажи. Если бы мне такое парень подарил на первом свидании, мне было бы приятно. А Юнне будет приятно вдвойне. Понимаешь, она любит такие мелкие подношения к алтарю своего ЧСВ. — Это не свидание, — Янка хитро улыбнулась на этих словах, и я закатила глаза. — Серьёзно. Чтобы что-то называть свиданием, нужно, чтобы обе стороны были уверены в том, что это свидание, а ни я, ни Юнна это свиданием не называем. — Ты с ней об этом говорила, что ли? — Янка выглядела удивлённой. — Да нет, — я пожала плечами. Хотелось добавить «я же не шлюха, чтобы так в лоб о свиданиях», но я не уверена, могут ли лесбиянки быть шлюхами. А пока я думала над этим, время для язвительного ответа ушло. — Просто, ну, понимаешь, говоришь совсем как она иногда, — Янка на секунду задумалась. — Ладно, понимаю, я чем могла, а дальше уже ваше дело. Больше Янка ничего не говорила — она довольно щурилась и вертела в руках телефон. — Отдай, — сказала я, но Янка, конечно, не собиралась ничего возвращать. Я повторила: — Отдай. — А ты знаешь, Юнна пойдёт на фест, ну, о котором я тебе говорила, — Янка не слушала меня и всё так же улыбалась. — Быть может, если ты согласишься идти, я отдам тебе телефон... Я понимала, о каком фесте говорит Янка. Она участвует в фаер-шоу на таких, в «Очарованной» вообще сюжетная штука с огнём, поймёте, если смотрели. А на этот раз и фестиваль, и программа Янки должны быть особенными — последний сезон «Очарованной» заканчивается, фанбаза решила устроить что-то вроде прощального косплей-фестиваля. Я не хотела туда идти. Я не люблю людные мероприятия и делать мне на фестивале решительно нечего. И я честно ответила Янке: — Можешь отдавать, можешь не отдавать, но я туда не пойду. — Почему? — Янка всплеснула руками, как будто я не отказалась идти на какую-то фандомную тусу, а предала её самым натуральным образом. — Посмотришь на моё выступление, программа там огнище; с Юнной пообщаешься, она точно придёт. А ещё, а ещё можешь продать свой мерч и познакомиться с какими-то художниками, если захочется тебе, конечно... Я начала возражать, но Янка не дала мне и слова вставить. Не слушая меня, она затараторила: — Сейчас не перебивай, понимаешь, это важно. Это очень крутой фест. Это последний большой фест по «Очарованной». Я готова прямо сейчас на пентаграмме поклясться, что до смерти Кири, — я вздрогнула на упоминании его имени, но Янка и не подумала сбавить обороты, — до его смерти ты бы душу отдала, чтобы на этот фест попасть, понимаешь? Ты переехала в большой город, здесь гораздо больше возможностей — и на что ты своё время тратишь? Ты постоянно работаешь и копишь, копишь на свои дурацкие курсы. Нет, не дурацкие, понимаешь, я не тупая, я соображаю, что ты хочешь стать профессиональным художником, но нельзя же... — Янка. — Попросила же, не перебивай, — Янка глубоко вдохнула и продолжила свою тарабарщину, не позволив мне высказаться. — Тебе нужно наполнять свою жизнь новыми впечатлениями, понимаешь? Ты сравниваешь себя с этими косплеерами и думаешь, что они красивые, а ты, значит, нет. Ты сравниваешь свои работы с работами других артеров и думаешь, что они близки к совершенству, а твои рисунки хреновые. Но, понимаешь, я тоже увлекаюсь искусством. Идеала не существует, понимаешь? Тебе придётся выйти с чем-то недоработанным... И тебе нельзя запираться в себе, тебе нужно участвовать в настоящей, понимаешь, реальной жизни, чтобы твои идеи не были чересчур абстрактными, чтобы... — Янка, — она замолчала наконец, но сложила руки на боках, будто не признавая поражение. — Я прекрасно знаю, что такое настоящий мир. — Нет, ты... — Нет, — я улыбнулась, мне было весело с ней спорить, зная, что в этом споре победа за мной, — теперь ты не перебивай. Я увидела настоящий мир, когда мне было шесть, и с тех пор я его никогда не развижу. Янка опять попыталась меня перебить. Я решила не раскрывать мысль, а перейти сразу к аргументам, которые заставят её заткнуться: — Да и трудно доверять наркоманке, — Янка тут же нахмурилась, — которая раньше так же рассказывала о большом городе, возможностях... И о том, конечно, что здесь моральные принципы не слишком уж важны. Упоминания того, что раньше Янка употребляла — негласное табу. Ей вообще, скажем так, голову снесло, она совершенно не понимала, что хорошо и что плохо. Я тогда тоже запуталась, признаю, но мне хотя бы хватило извилин не ввязываться в чересчур явный криминал и не употреблять. Наш общий хороший знакомый чуть ли не умолял меня не поминать этого при Янке, и я согласилась. Я считаю, что он слишком мягко с ней поступает: людям нужно напоминать, напоминать и ещё раз напоминать, чтобы у них и мысли не было вернуться к старым привычкам. Но по слабохарактерности я пообещала ему, что Янку «триггерить» не буду. Сегодня был случай, когда я не выдержала. Я слишком волновалась из-за той девушки, и Янка меня отвлекала. Я слишком волновалась из-за скетчей, которые почему-то не получались, и Янка меня отвлекала. Я слишком волновалась — и Янка меня отвлекала. Она иногда совершенно не может уважать чужие личные границы. Вдруг телефон пиликнул — и я, и Янка вздрогнули. С таким же хмурым лицом Янка открыла и начала читать сообщение, но вдруг заулыбалась. Я мысленно застонала. Я поняла, как она мне хочет отомстить: довести до бешенства, которое выкинет меня в настоящий мир. — «Хорошо», — начала читать Янка издевательски высоким голосом. Она жеманно приложила руку к лицу, посмотрела на меня выразительно, похлопав ресницами, и продолжила читать тем же высоким голосом. Я сразу догадалась, что Янка «пародирует» Юнну. Эти передразнивания были мне отвратительны. Да, у Юнны была манера прикладывать руку к лицу и голос у неё был довольно высокий. Но это не уродовало её! Наоборот, это ей шло, дополняло её образ. Янка тем временем продолжала: — Три скобочки. «Хочешь завтра встретиться у Чистых прудов, в одноимённой кафешке?» — тут актёрский запал Янки иссяк, и она заржала. — Одноимённой, блять. Юнна никогда не перестанет выёбываться. Что ж, своей цели Янка добилась: я разозлилась. Я вырвала телефон из её рук и продолжила читать сама, про себя, не вслух. «Мне правда дорога эта брошь. Хорошо, что ты написала, я её вчера везде искала». Ну, разумеется. Как вырывать слова из контекста и стебаться над ними в разговорной переписке — это пожалуйста. А как прочитать благодарность, что-то тёплое и хорошее — нет уж, извините. — О, я знаю, где это, — Янка хмыкнула. — Там же работа- — Да мне похуй, кто там работал. Один из твоих бывших, да? Nomen illis legio, твоим пассиям, даже не думай, что я кого-то из них помню. Я могу показаться грубой: я использовала ещё два приёма, я это так называю, её личную жизнь и латынь. С личной жизнью понятно, думаю, — но скажу ещё раз, что человеку нужно указывать на недостатки, чтобы смотивировать человека эти недостатки исправить. А с латынью забавно. Янка считает, что я, когда использую латынь, я выделываюсь перед ней. В общем, ещё два приёма сверху к «наркоманке» задели Янку, и она наконец ушла. Ничего. Однажды она научится принимать объективную критику. «Наконец-то», — подумала я и открыла переписку с Юнной. Янка знает её лучше меня, и в отношениях, в силу опыта, разбирается больше. Я решила написать Юнне, спросить, будет ли уместно принести скетчи. Она начала печатать ответ, но я тут же закрыла телефон и попыталась сосредоточиться на рисунке. Мне его дарить, если можно так сказать, тем более нужно постараться сделать атмосферно. Сосредоточиться было трудно. Телефон приятно пиликнул несколько раз, но я не стала отвечать сразу же. Во-первых, я не хотела создать впечатление, что жду её сообщения. А во-вторых, я считаю, что удовольствие нужно получать дозировано. Когда я была помладше, когда Киря ещё был жив, а отец уже умер (и слава богу), мама начала печь нам домашние вкусные печенья, хотя до похорон к выпечке не прикасалась. Они были вкусные, не приторно-сладкие, как сейчас обычно это делают. Единственный их недостаток был в том, что они чересчур легко крошились. Мама делала маленькую вазочку таких, наверное, ей не хватало денег на какой-то дорогой ингредиент. И, когда она в первый раз принесла мне и Кире эту вазочку, я по наитию сказала, что мне не нравится запах этих печений — хотя это мой любимый запах до сих пор. Дело в том, что тогда мама бы заставила меня их есть, чтобы я ела «хоть что-то», а я так не хотела. Так что Киря и мама ели эти печенья без меня. Я утаскивала только одну штуку, самую мелкую и неказистую. Я выходила во двор и наблюдала за мамой и Кирей через окно — наблюдала за тем, как они быстро съедают эти печенья. А во дворе я ела это одно печенье всухомятку, пока оно не рассыпалось в руках и мне не приходилось слизывать крошки с пальцев. Но это одно печенье, которым приходилось давиться, пока оно не рассыпалось в руках, — оно было вкуснее, чем любые охапки, которые «незаметно» утаскивал Киря, или горы, которые мама съедала под чай в пустой задумчивости. Оно было вкуснее, потому что я запрещала себе есть больше. И сообщения от Юнны читать будет приятнее, если я запрещу себе отвечать сразу же.