Моё маленькое чудо

      Рейх спокойно шёл по тропинке парка на работу. Пальто слабо развевалось на ветру, вместе с блондинистыми прядками волос. Сегодня он вышел пораньше, поэтому торопиться не было нужды. Парень вдохнул прохладный воздух, поправил сумку на плече и прикрыл глаза. Если кто и пойдет навстречу, обойдет, не развалится. В голове был туман и сильное желание покурить, но не сейчас. Начальство не одобряет запах табака, поэтому придётся потерпеть, чтобы не получить очередную нотацию. На сердце камень. Дышать тяжело. Зачем он вообще смотрел на фотографию с бывшим, а по совместительству и первой любви, сегодня утром? Перед глазами вновь возник этот образ, за которым он бежал почти всё своё юношество, с которым он прожил душа в душу, которого так искренне любил. Парень встрехнул головой, смахивая накатившиеся слезы. Нет, он не должен вспоминать прошлое. Рыжевато-красные кроны деревьев приятно шуршали на ветру, роняя листья, что падали прямо под ноги. Ни души по дороге. Тишина, прерываемая ветром и деревьями. Красота. Вдруг в него врезался кто-то маленький. Рейх распахнул глаза от тупой боли, особенно в области паха, куда, в основном, и пришёлся удар. Он глухо скашлянул, чуть сгибаясь, а потом опустил гневный взгляд на мальчишку, которого парень схватил за надплечья, крепко сжимая. Мальчик, лет десяти, с грязными прядями тёмно-каштановых волос, блёклыми веснушками на шее, что, как и остальные открытые участки кожи, покрывал слой грязи. Его карий глаз (второй, по видимому, был выбит или поврежден, но удален) в лёгкой панике забегал по груди Немца, пока тонкие руки крепко прижимали к себе батон хлеба и маленькую бутылку воды. Скорее всего они были сворованы, так как позади слышались крики: «Держи вора! Сучёныш!». Сам мальчик чем-то напоминал ему того, кто подходил к нему вчера. Может это тот его самый маленький брат?       — Пустите меня, — наконец очнувшись воскликнул вор, начиная вырываться. Его голос был хоть и высоким, но чувствовалась нотка грубости, — Мне больно! И меня могут поймать. Пустите! Я должен принести это братьям!       Рей задумался. Он может отпустить мальчика, а пострадавшему продавцу отдать деньги за сворованный товар. В принципе, не так много потеряет. Парень может помочь ему накормить своих братьев. Он отпустил его одно плечо и хотел было уже сказать, чтобы тот бежал, но остановился. Почему он должен помогать ему? Он ему никто, да и выгоды Рейх никакой не получит, лишь убыток из кошелька. Он брезгливо хмыкнул и, схватив мальчишку за шиворот потрёпанной олимпийки, потащил к разъяренному продавцу.       — Н-нет! Пустите меня! Гад! Бесчувственная мразота! — верещал воришка, вырываясь и пиная парня. А тот терпел и продолжал тащить его к нужному человеку/стране.       — Не маленький для таких слов, пиздюк? Заеби своё грязное сопливое ебало и иди следом. Мне плевать, какие у тебя проблемы и кого тебе там надо покормить. Ты должен получить по заслугам за своё неудавшееся воровство, — прошипел Фриц и толкнул мальца на тропинку. Тот упал на плитку животом вниз, проехав немного по ней щекой.       Мальчик прошипел и мелко задрожал, всхлипывая. Он попытался приподняться, но к нему уже подошёл продавец и, иногда пиная, начал орать на него за то, что тот украл его товар. Воришка тихо пищал при ударах, сгруппировавшись, а Немец посмотрел немного на эту картину, а потом хмыкнул и ушёл оттуда. Работа ждать не будет, да и к тому же время поджимает. А мальчик… А что мальчик? Он получил по заслугам. Нечего было воровать. Чувствовал ли Рейх вину за то, как поступил с этим бомжом? Ни капельки. Ему было все равно, убью ли этого мальчишку прямо на этой дорожке или его и его братьев.

***

      Серые стены коридора неприятно мелькали перед глазами. Рейх, просматривая документы, неспеша шел вперед по нему. В голове вертелись числа и отчеты, а также план на следующую неделю, с которым эти цифры он и старался сверить, пока шёл к своему месту. Парень сосредоточенно свёл брови, поджимая губы, и остановился. Он поднял взгляд вверх, стараясь всё правильно сопоставить, как вдруг его окликнули. К нему начало приближаться цоканье каблуков. Таблица чисел, составленная в уме, безвозвратно испарилась. Рей раздраженно рыкнул, оборачиваясь. Он хотел увидеть этого мерзавца, который посмел отвлечь его и из-за которого ему придётся всё пересчитывать заново. К нему быстрыми шагами приближалась девушка, лет 22, в белой чуть расстегнутой белой рубашке с рукавами три четверти, юбке карандаше по колено и черных туфлях, на невысоком широком каблуке. Её нежные аккуратные губы нежно-розового цвета, на которые явно был нанесён гель для губ, расплылись в улыбке, а широкие серо-голубые глаза были направлены на Немца. Черные, как смоль, волосы средней длины были собраны в аккуратный конский хвост. Она не обладала идеальной фигурой, имея щёки и едва заметные округлые бока, но это никак не портило её внешность, а наоборот прибавляло миловидности. При виде девушки, с которой иногда он любил проводить время за чашечкой кофе в перерывах, Нацист поумерил пыл, слабо улыбаясь ей в ответ.       — Рейх, наконец я тебя нашла, — подойдя к нему, произнесла со слабой отдышкой знакомая.       — Привет, Латвия. Искала? Я, вроде, не терялся, — ухмыльнувшись поприветствовал её он, прижав документы к груди. Та тихо посмеялась, прикрыв ладошкой рот, но потом Латвийка отвела взгляд, слабо покраснев.       — Вообще, я искала тебя, чтобы поговорить, — смущенно сказала девушка, начиная в волнении требить край незаправленной рубашки. Рей хотел было кое-что уточнить, но она его опередила, — Нет, это не по поводу работы.       — Я весь во внимании, — он склонил голову чуть в бок, настраиваясь на, как он понял, важный для Лати (так иногда её любил парень называть) разговор.       — Мы с тобой знакомы буквально месяца два. За это время я успела приглядеться к тебе. Это, наверное, глупо, но ты понравился мне с первого дня нашего знакомства. Твои скулы, твои тонкие губы, на удивление длинные ресницы, блондинистые волосы…твоя грация, взгляды на мир… Твоя внешнось, характер, тембр голоса — ты в целом зацепил меня. Сначала я думала, это временно, но это так и не прошло, а наоборот лишь усилилось. Я всё это время украдкой наблюдала за тобой и сама не заметила, как…влюбилась, — Латвия сделала паузу, покраснев сильнее, и выдохнула, готовясь заключить свою тираду заветными словами. Её кончики ушей и щёки горели ярким пунцом, — Мне нравится баловать себя мыслями о тебе, Рейх. Я всей душой и сердцем полюбила тебя.       Немец замер, пусто смотря на знакомую, которая, опустив глаза, ждала ответ. Он не знал, как реагировать на её признание, но оно ему напомнило то, что вспоминать не хотелось. Оно вскрыло его старую рану на сердце. Гнойную старую рану, которую парень так старательно оберегал, стараясь залепить безразличием и забыть, как о кошмарном сне. Но каждый раз выходил из рук вон плохо, но он старался изо всех сил, заглушая все мысли об этом никотином. Но сейчас… Сейчас Фриц не знал что делать. Он растерялся, а воспоминания захлестнули его.       Весна. Всё цветёт и благоухает. Под одним деревом стояли два парня, лет 17-18. Один, что был повыше, с ярко выраженными скулами, выразительными карими глазами и бровями, а также немного вьющимися чёрными, но не угольными, волосами, собранные в аккуратный маленький хвостик, держал ладони другого, что был пониже, с блондинистыми уложенными на бок волосами, едва заметными щеками и проницательными глазами. Первый улыбался ему, поглаживая большими пальцами тыльные стороны аккуратных кистей рук, пока тот смущенно отвел взгляд.       — Рейх, я всей душой и сердцем полюбил тебя, — произнес черноволосый, смотря прямо в ясные глаза Арийца в ожидании ответа. Тот поддержал зрительный контакт, стараясь не утонуть в этих глубоких карих глазах, которые так и манили его ещё с класса восьмого.       — КИ… Я-я тоже люблю тебя, — широко улыбаясь, но всё ещё краснея, воскликнул Немец, обнимая Итальянца. Он был счастлив, что его любовь, казалось, всей жизни оказалась взаимной.       В следующий миг их губы слились в мягком непринужденном поцелуе. Юное сердце Рейха приятно затрепетало и активно застучало, когда крепкие и сильные руки новоиспеченного парня обвили его талию и крепко прижали к себе. Он обнял его за шею и аккуратно углубил поцелуй. Юноша потерялся в цунами эмоций и чувств, накрывшее его с головой. Он просто отдался Королевству и своим ощущениям. Тепло, исходящее от другого тела, приятно расходилось по конечностям, захватывая каждую клеточку тела. Эта эйфория снесла ему башню.       Последующий год всё шло хорошо. КИ буквально носил Рейха на руках, подарки, поцелуи, обнимашки, романтика, секс. Всё, что нужно для счастливых отношений. В квартире, в которой они жили вместе, всегда царил уют. Там не было места их ссорам и другим конфликтам, лишь мир и спокойствие. Многие завидовали их идиллии, а некоторые индивиды даже пытались разрушить её, но у них не выходило. Их любовь была слишком крепка. Так Рейх думал, по крайней мере, пока он не вернулся домой раньше обычного.       Еще у входной двери он услышал подозрительные звуки, исходящие из квартиры. Парень тихо открыл дверь, оставил пакеты с продуктами в коридоре и на цыпочках прошёл спальню. Он тихо приоткрыл дверь и замер. На их кровати, месте, где они часто валялись в обнимку и засыпали, Италия спокойно драл какую-то левую расфуфыренную девушку. Зрачки сузились и предательски задрожали, наполняясь слезами. По сердцу как будто со всей силы хлестнул железной раскаленной плетью, оставляя глубокую рану, которая навсегда оставит шрам, что будет всегда жечь, стоит лишь прикоснуться. Мир перед глазами просто рухнул, глотку сдавило, усложняя дыхание, а ноги отнялись, не желая слушаться. Если бы он мог, убежал бы прямо сейчас отсюда, лишь бы не видеть это. Слёзы ручьём покатились по щекам, с уст наконец сорвался крик.       — Сука! Как ты мог! — шок сменила ярость. Рейх сорвался с места, откидывая ошарашенного КИ с напуганной обнаженной девушки, — А ты, шмара, взяла одежду и съебала отсюда! Schnell!       Она быстро оделась и убежала, а Итальянец выдохнул, закатив глаза, и натянул боксёры. Он явно сейчас не хотел разбираться в ситуации, да и в общем она его не колышала. Парень продолжил молча одеваться, пока его взглядом пожирал разгневанный Рейх. Его дыхание участилось, а кулаки сами собой сжались до побеления костяшек и мелко задрожали. На лбу вздулись вены.       — Какого чёрта, Ита?! Сученыш! — кричал Немец, ударяя Итальянца по груди, но потом он успокоился, просто плача от обиды и боли, которая сжимала и без того ноющее сердце, — Почему? Что я сделал не так? Я был не так хорош, что ты нашел мне замену?       — О боже, всё мне надоело разыгрывать этот цирк, — КИ отпихнул от себя Дитриха, и тот упал на ламинат. От неожиданности он даже не обратил внимание на резкую боль, которая пронзила копчик.       — Ц-цирк?       — Ты серьёзно думал, что я люблю тебя? Какой же ты, блять, наивный. Да такого, как ты, никто никогда не любил и любить не будет. С тобой я был только потому, что проспорил, ясно? Думаешь мне было приятно целовать тебя, трогать, ебать, в конце концов? Ты мне омерзителен. Я ненавижу тебя. Ты сволочь, которая недостойна любви, ласки и прочей поеботы. Я надеюсь, ты сдохнешь в одиночестве в своей жалкой квартирке. Addio, stronza/прощай, сучка/, — КИ пнул его и, взяв заранее собранные вещи, ушёл, хлопнув дверью.       Тройка сжался, судорожно обняв себя за плечи. Пол минуты он неподвижно сидел и сверлил пустым взглядом пол, а потом, сжимая волосы на голове, душераздирающе закричал. Солёные капли капали на ламинат. Было до ужаса больно, внутри всё сжалось до размера теннисного мячика, выдавливая очередные крики и потоки слез. Немец чуть ли вырвал себе все волосы, пока бился в истерике. Счастливая жизнь разбилась, как зеркало, показывая свою истинную сущность. Он просто любил, он доверил этой стране своё хрупкое юное сердце, но он его безжалостно разорвал и растоптал, опустив в кислоту боли и жгучей обиды, а потом просто швырнул его остатки ему в лицо, плюнув напоследок. За что? Что он сделал не так, что заслужил подобное?       Наци стоял с каменным лицом, вспоминая тот самый переломный момент в его жизни, которой перевернул его мир с ног на голову. Сердце болезненно закололо, горло сдавило до сбития дыхания, а в носу неприятно закололо. Этот камень вновь начал тянуть его на дно. Слова Королевства заиграли пластинкой в голове. Парень вновь посмотрел на Латвию и фыркнул.       — Нет. Прости, но нет, — отрезал он, хоть и говорить было до ужаса тяжело. Рей понимал, надо было отказать помягче, но… Зачем? Зачем выёживаться перед кем-то и читать тирады, если можно сказать прямо и открыто. Да, это может обидеть его, но это уже его проблемы. Он должен был быть готов к этому. Латвия замерла, растерянно смотря в глаза Рейха, а потом слабо улыбнулась, хотя на глаза навернулись слёзы.       — Прости, — кратко кинула она и поспешила удалиться, понурив голову. Нацист проводил её холодным взглядом и поспешил вернуться к работе.

***

      Небо будто поделилось на две половины. Одна оставалась голубой и лишь нежно-розовая полоска виднелась на горизонте, окрашивая некоторые едва заметные облачка в свой цвет, чуть выделяя их. Вторая половина была более красочнее. Она горела рыжим светом, затемняя ярко выраженные облака. Деревья на этой стороне казались чёрными и более загадочными. На месте стыка этих половинок небо принимало едва заметный лиловый свет, который разглядеть было почти невозможно. Если вглядываться, можно заметить там белые и сероватые облачка, которые будто в прятки играют и прячутся от глаз. Сигарета, сжатая в зубах, успокаивала натянутые, как струна на гитаре, нервы. Сдерживать внутри ливень слез было довольно трудно, но Националист старался изо всех сил, чтобы не разрыдаться прямо на улице. Голова была забита лишь Италией. Какой бы мразотой он не был, Рейх, дурак, продолжал испытывать к нему симпатию. Он часто задавался вопросами, по типу: «Как он там?», «Может нашёл кого-то себе уже?», «Что ему снится?» и прочее. Это происходило невольно, и это бесило его. Ему НЕ нравилось вспоминать этого подонка и понимать, что чувства к нему ещё не остыли, и они стараются вырваться из оболочки презрения и ненависти к Ите. Немец рыкнул и выкинул бычок, пнув камень. Чёртовы чувства. Если бы не они, всё было бы намного лучше… Наверное…       — Н-нет, пожалуйста…кх…м-мне больно, — донеслось откуда-то со стороны. Голос был до боли знакомый.       Рейх повернул голову к источнику звука. Перед ним открылась довольно мерзкая картина: группа, скорее всего, пьяных быдло мужиков стояли в кругу, пиная четырнадцатилетнего мальчишку, которому так настойчиво хотел помочь ЯИ. Он сгруппировался, прикрывая лицо и шею, и вскрикивал при ударах, плача. На некоторых открытых участках тела уже можно было видеть проявляющиеся синяки, ссадины и гематомы. Пальцы мальчишки были выгнуты в обратную сторону, от чего они посинели. Видимо, бьют уже давно. Бедняжка забегал глазами по улице и наткнулся на Рейха, который с каменным лицом наблюдал за этим.       — П-помогите, прошу, — выкрикнул он и пропустил удар в лицо. Мальчик зарыдал с новой силой, когда его лицо уже преспокойно превращали в кровавое месиво, — По…могите…       Нацист прекрасно слышал его мольбы. Он прекрасно понимал, что ему больно и даже мог представить насколько. Но остался стоять в стороне. Детские глаза, наполненные слезами, с надеждой посмотрели на него. И в этот момент у парня сжалось сердце, ему стоило его жалко. Они молили о помощи, молили о пощаде, молили о том, чтобы это всё прекратилось. «Он же просто ребёнок, который попал в такую ситуацию случайно. Он не виноват в том, где живёт и как выживает. Он не заслужил таких мук. Ему надо помочь!» — кричала совесть. Немец поджал губы и сделал шаг навстречу этому побоищу, как вдруг остановился, встряхнув головой. «Почему я должен помогать ему? Сам разберётся. Когда мне нужна была помощь, у всех нашлись миллионы причин не помогать мне. Тогда почему я должен выставлять себя героем?» Из его глаз пропало сочувствие. Он равнодушно хмыкнул и продолжил свой путь до дома под крики мальчика. Тройке плевать на него, он не будет помогать этому ребенку, которому и так суждено подохнуть в переулке либо от холода, либо от голода. А так он сам окажется на его месте, чего сильно не хотелось. Он делает всё так, как считает нужно. И пусть это аморально, эгоистично и так далее. Ему все равно.

Абсолютно все равно.