В твоей голове.

Ночные картины, не дающие покоя, вновь заставили Антона резко распахнуть глаза, всматриваясь в помещение, что бы удостовериться в реальности происходящего. Арсений мирно посапывал, свернувшись в калачик под боком, от чего волна спокойствия перекатилась по телу Шастуна, вытаскивая его из плена собственного сознания. В голове роились тучными стаями мысли о том, что он видел: снова, уже знакомые из ранних снов, голоса, снова белый, слишком яркий по его мнению, свет, создающий иллюзию бесконечности пространства, и снова вкус горечи на губах, отдающий мерзким привкусом даже после пробуждения. Отогнав дрему, Антон медленно встал с кровати, стараясь не потревожить мужчину, все еще спокойно пребывавшего в объятиях сна. Жутко хотелось курить и утро. И, осознавая, что на второе из его желаний повлиять он не в силах, Шастун, схватив со стола сигареты, отправился на балкон, попутно зажигая мелкий огонек. Сигарета победно заалела неярким огоньком, сразу же выпуская в помещение дым, после чего морозный ноябрьский воздух коснулся щиколоток парня, заставляя того поёжиться. Думать сейчас про свои сны, анализируя их и выстраивая какие-то картинки ему явно не хотелось, поэтому, отогнав от себя воспоминания, он окинул взглядом двор, в котором одной единственной свечкой горел придорожный фонарь. На удивление, холодало достаточно быстро. Ноябрь лишь недавно вступил в свои законные владения, но морозы уже ощутимо сравнивались с декабрьскими. В воздухе отдавались нотки приближения зимы, которая обещала стать достаточно холодной, от чего светловолосый парень улыбнулся. Антон любил зиму. И ненавидел лето. В его понимании, от холода можно было спастись, в то время как от жары никуда не денешься. Он не любил открытые вещи, типа шорт или маек, в которых его конечности смотрелись еще более длинными, от чего он постоянно ловил на себе взгляд прохожих, не любил холодные напитки, потому что не видел в них смысла, ведь всегда можно выпить воды, а так же, не видел смысла в отмене своих предпочтений. А в предпочтения его входили массивные толстовки и худи, в которых он, независимо от погоды, пребывал 24/7, постоянное распитие горячего кофе и ненависть к солнечным лучам. Сбросив последний пепел с сигареты, парень сделал финальную тяжку, оставляя горечь никотина на собственных губах, и, вдохнув морозного воздуха, вернулся в комнату, все еще окутанную тишиной и спокойствием. Арсений поежился, ощущая сквозняк, успевший охватить квартиру, и, наблюдая за мужчиной, Антон невольно хмыкнул, хватаясь за ноутбук, стоявший на прикроватной тумбе. Он давно не писал. С появлением в его жизни Арсения Попова, все стало крутиться вокруг него. Он думал о нем, разговаривал с ним, пил кофе тоже с ним. На писательство не хватало времени, и Шастун сам не отдавал себе отчета почему именно: потому что он писал, когда ему было страшно, а теперь рядом тот, с кем он перестал бояться, или потому что фотограф заполнил всю его жизнь собственным присутствием. Но, откровенно говоря, его это заботило не больше чем самого Арсений, уже неделю, вопреки условившимся 3 дням, жил с ним, оставив свою квартиру на попечительство домработницы. Завтра заканчивался последний день его больничного, поэтому будильник был заведен на 8 утра, до которых оставалось, по подсчетам блондина, часа 3. Сеансы с психологом проходили раз в неделю, но после очередного сна, Арсений слишком уж сильно заволновался, и внепланово пригласил Валерия Сергеевича на сеанс. Таким образом, выходило, что прошло уже 3 занятия, на которых Шастун бесцельно – потому что сам не видел в этом никакого смысла – рассказывал мужчине о своем детстве, отношениях и переезде в Санкт-Петербург. В последний раз, когда приходил «мужЫк с тростью», как называл его Шаст, они с Поповым что-то невнятно обсуждали, после чего на вопросы «о чем велась речь» Арсений отмахнулся, повалив его на кровать. В общем, все складывалось не так плохо, как могло бы. Только вот сеансы ни черта не помогали, а после них эти блядские сны снились еще чаще, чем раньше. «МужЫк с тростью» уверял, что это нормально, поэтому, свыкнувшись с заявлением – и пачкой снотворного, появившегося у него на днях – Антон «проглотил» эту информацию, не став углубляться в подробности. Время тягучей патокой не стремилось исполнить желание поэта, не подпуская утро ни на йоту, от чего парень разочарованно вздыхал каждые – по его личным подсчетам – 7 минут, утопая в писанине, в попытке найти интересную для него тему. «Я постоянно разговариваю со своим отражением в зеркале, и оно непрестанно твердит, что с ним мне будет лучше. Казалось бы, это странно: говорить сам с собой. Но там не я. Оно улыбается мне, когда я плачу и зло хмурит брови, когда я в очередной раз отказываюсь коснуться его запястий. Я слышу его голос, вижу его на фотографиях и просыпаюсь от его шепота. «Зазеркалье — мир, где все что ты жаждешь оказывается в твоих руках» — твердит оно, когда я спрашиваю как там. — «Ты можешь стать частью этого.» И я в который раз завороженно гляжу в собственные чужие глаза и почти касаюсь подушечками пальцев зеркальной поверхности. Но в последний момент убираю руку. Именно в этот момент восхищённое и предвкушающее лицо моего отражения сменяется злобной гримасой, что пугает меня. Оно злится и кричит на меня, но когда я закрываю его, заговорщицки шепчет, что ему жаль. И я снова с ним говорю. В последний раз, коснувшись зеркала, в попытке его протереть, оно появилось внезапно, схватив меня за локти и потащило к себе. Мои глаза тогда были не моими, а костлявые пальцы в последствии оставили сильные следы. Тогда мы долго не общались. Оно пропало. Но сегодня снова пришло. Сейчас оно злится и говорит, что не хочет, что бы люди знали о нем. Но ведь это так забавно: иметь друга, способного быть тобой. Когда-нибудь я пройду в зазеркалье, и мы сможем обнять друг друга. Жаль только, оно не может выйти ко мне. Или это я не могу...?» Антон ставит знак вопроса в конце собственного монолога. Нет, он не настолько псих, и не разговаривает с зеркалами, просто именно сейчас он захотел придумать это. Смотря в отражение собственных глаз в зеркале напротив, ему почему-то пришло это в голову. Время за написанием пролетело достаточно быстро, и вот уже звонкий будильник Арсения разрезает тишину, а затем резко замолкает. Проснулся. - Антон? – с тревогой слышится голос из собственной спальни, и парень улыбается тому, что он его потерял. – Тош? - Я на кухне, - слегка повышает голос он, что бы фотограф его точно услышал, и последний, ожидаемо, появляется в дверном проеме. – Доброе утро. Арс тепло улыбается парню, подходя к нему ближе, на что тот встает и обнимает все еще полуспящего мужчину, зарываясь носом в его макушку. Как тогда. Когда он в первый раз обнял его, на этой самой кухне. Сейчас разница была лишь – лишь? – в том, что теперь они оба знали чего хотят. И оба имеют это. - Ты давно встал? – интересуется Арсений, поднимая голову на мужчину, и Шаст врет. Нагло врет, что бы не расстроить его. - Буквально минут 10 назад, - шепчет он, касаясь губами уголка рта фотографа, на что тот расслабленно улыбается. Поверил. Они ставят кофе, делают импровизированный завтрак, состоящий из остатков вчерашнего риса из «Токио» и пары кусков пиццы, потому что Антон поздно предупредил, что у него аллергия на крупы, и пришлось звонить в пиццерию. - Я сегодня в агенство и к себе, - протягивает Попов, от чего Антон резко взмывает голову вверх. – Что? Я же не могу жить у тебя вечно. - Можешь, вообще-то, - проговаривает Шаст, проглатывая кусок пепперони. – До тех пор, пока меня не выселят из-за неуплаты точно. - Кстати об этом, - осторожно проговорил Арсений, перекладывая приборы для еды на стол. – Может переедешь ко мне?