Посмертие

Посмертие стало для Не Минцзюэ самой страшной ловушкой. Он остался на земле, и видел всё, что происходило после его смерти, — каждый шаг своего саньди, каждую печальную морщинку эргэ, в каждую их встречу — искреннюю скорбь Сиченя, искреннюю ложь Гуан Яо, безутешное горе Хуайсана, но ничего не мог изменить. Ещё не небожитель, уже не живой человек, бывший глава некогда великого клана, носился над Поднебесной беспокойным духом и злился, злился, злился. Больше всего на свете ему хотелось вернуться назад, чтобы изменить ход событий, отомстить, воздать по заслугам, навести порядок, но он не мог. Прежде не знающий ни бессилия, ни проигрышей, привыкший контролировать любую ситуацию, Минцзюэ тонул в тупиковости своего положения. Он пытался сниться Хуайсану и наставлять его, но добился лишь того, что родной младший брат теперь просыпался с криком и садился, тихо плача и обнимая себя за плечи. Он пытался дозваться до Цзэу-цзюня, но тщетно, у Лань Сиченя была слишком сильная внутренняя защита от дурных снов и воздействий извне. Он даже не старался напоминать о себе виновнику своей гибели, считая это недостойным убийцы, но Лянфань-цзюнь вспоминал его сам, храня в потайной комнате отрубленную голову. Какое извращение. Какая ностальгия. Как только он посмел. Посмертие для Цзинь Гуан Яо стало бесконечным лабиринтом. И без того увязший в крови врагов и обидчиков по плечи, он долгое время пребывал во мраке. Его вечная ночь была сладкой и тихой. В густом воздухе разливался удушливый аромат пионов, и давил своим вычурным великолепием. Яо делал вдох за вдохом, но петля вечности затягивалась на его горле золотой струной гуциня. Ему оставалось бежать по длинным коридорам своего тёмного дворца, задыхаясь и утопая в тлетворной сладости. У этого бега не было ни начала, ни конца, словно смерть, насмехаясь над ним, продолжила его жизнь здесь. Порой ему встречались тени прошлого, осколки его трагичного, великолепного и кровавого существования, порой эхо пробуждало его посреди этой бесконечной темноты, и он подолгу оставался в одной позе, прислушиваясь к слабым отголоскам памяти. Покой, которого он так жаждал, превратился в сумасшествие, а после сменился настоящим адом. Будучи более не в силах убегать от собственного разума, (а он был уверен, что заключён именно в нём), Цзинь Гуан Яо решил идти на звуки. Если бы он только знал, если бы понимал, к чему это приведёт. Прежде удушливая тьма сменилась самой худшей его темницей. Посмертие для Лань Хуаня стало его храмом сожалений. Он исправно приносил жертвы на алтаре, и молитвой было чувство вины. Ушедший в добровольное уединение, Первый Нефрит прожил несколько лет один, не желая искать себе ни друга, ни пару, словно птица, лишившаяся крыльев и стремления к полёту. Многие прекрасные девы-заклинательницы заглядывались на всё ещё самого прекрасного мужчину в Поднебесной, многие юноши, восторгавшиеся его талантом и силой, желали встать с Сиченем на путь самосовершенствования, но он не подпускал к себе никого, в обществе адептов и Ванцзи, впрочем, оставаясь прежним, с тёплой улыбкой, понимающим и готовым оказать помощь. Но в душе его царили скорбь и сожаление. Он корил себя за смерть Чифэнь-цзюня, за то, что не уследил за Гуан Яо, за то, что знал или догадывался о многих поступках саньди, но не остановил, полагая, что у каждого есть веская причина, за его смерть — больше всего, потому что он убил брата, пусть и названого, своими руками. И даже позже пришедшее понимание того, что гибель Лянфань-цзюня была подстроена Хуайсаном, не облегчало задачи. Напротив, теперь Сичень принялся ругать себя за то, что не уследил за младшим братом своего покойного дагэ, и позволил ему действовать методами Гуан Яо, хитрыми и извращёнными. Пусть потом «Незнайку из Цинхе» корили (между собой) Вэй Усянь и Ванцзи, пусть больше никто и не заметил, что за обнародованием злодеяний Цзинь Гуан Яо стоит неприметный глава клана Не, Сичень знал, но снова бездействовал. Он привычно закрывал глаза, отстранялся, видел причины и малодушно признавал, что теперь уже ничего не изменишь. Отчасти Лань Хуань, конечно, был прав. Ни мятущаяся душа Не Минцзюэ, взиравшая на всё это с самым недовольным и грозным своим видом, ни тонущая во тьме и осколках прошлого душа Цзинь Гуан Яо, не вернулись бы назад, найди он хоть тысячу оправданий и тысячу косвенных виноватых в их смертях. Так должно было случиться. Но почему же так больно? И Цзэу-цзюнь, носивший теперь лишь траурные одежды, всё чаще замирал на пороге своего одинокого дома, задаваясь этим вопросом, но не находил достойного ответа. Ему больно, потому что он любил обоих своих братьев, и теперь ему без них тяжело? Нет, эгоистично звучит. Неправильно. Нечестно. Ему больно от несправедливости? Тоже нет, Минцзюэ имел неосторожность предать Яо, изгнав из клана без разбирательств, Яо убил достаточно людей, они оба заслуживали смерти, если руководствоваться чужими чувствами и общественной моралью. Но и этот ответ не казался Лань Сиченю достаточно убедительным. Отчего же может быть больно такому спокойному человеку? Догадка пришла к нему на смертном одре, когда Сичень, лёжа в ужасной горячке, всего на несколько секунд очнулся, чтобы осознать — ему больно, потому что он не уберёг ни одного, ни другого, и только. Он не сумел стать тем самым балансом между опасной прямолинейностью Не Минцзюэ и столь же опасной изощрённостью Цзинь Гуан Яо, позволив одному уничтожить другого своей местью. Эта правда резала больнее всего, и Лань Хуань, прежде державший боль внутри, позволил слезам стечь на белоснежную подушку. Лань Чжань, Вэй Усянь, Сычжуй и Цзин И, находившиеся у постели больного, обеспокоенно переглянулись, но Лань Хуань больше не пошевелился. Он отошёл в мир иной со слезами сожаления на глазах, но унёс с собой и вину, и раскаяние, и глубокую тоску по обоим побратимам. Именно эти чувства и стали продолжением его чудовищного одиночества там, где некогда блистательный Цзэу-цзюнь мог бы обрести забвение.