Посмертие

Они растут, конечно же, в разных семьях, и идут своими дорогами. Не Минцзюэ (Чжоу Юншен) рождается на три года раньше Лань Сиченя, в семье владелицы оружейной корпорации и профессора математики. В школе он налегает на точные науки, юриспруденцию и историю, в свободное время занимается фехтованием и учит испанский, носит совершенно иное имя и почти не помнит о прошлой жизни. Она, как и его боль, его гнев, стиралась в момент рождения, а стоило ласковым материнским рукам, управляющим оружейным гигантом, взять его, плачущего, как он тут же позабыл о былых невзгодах и успокоился, глядя на мать раскосыми тёмными глазами. Лань Хуань рождается на восемь лет раньше Цзинь Гуан Яо в семье интеллигентной, и, в отличие от родителей Минцзюэ, далёкой от ведения бизнеса. Его новая мать — музыкант, преподающая в консерватории игру на цитре, а отец — увлечённый своей профессией востоковед, пропадающий допоздна в университете. Имя Сиченя остаётся тем же, но он тоже не помнит ровным счётом почти ничего, разве что видит странные сны, которые записывает в дневник, (привычка с посмертия), справедливо полагая, что это важно. Ещё он заботится о младшей сестре, блестяще оканчивает школу с отличием по всем предметам, и никак не может выбрать, чем же заниматься дальше. Выбор падает на философский факультет, и неодобрительного вздоха не может сдержать лишь отец. Он был уверен, что сын образумится и прекратит витать в облаках, но Сичень предпочитает направить свою любовь к размышлениям в верное русло. Что до Цзинь Гуан Яо (Мэй Яо), то его жизнь напоминает больше праздник с изнурительными тренировками перед ним, бесконечными разъездами и выступлениями во время него, и постоянным стремлением быть лучше. Вновь родившийся в неполной семье, он познаёт все прелести полукочевого существования, но учится более чем хорошо, вопреки гастролям. Сын актрисы, оказавшейся, по жестокому стечению обстоятельств одной, он в совсем ещё юном возрасте проходит строгий отбор в один из балетных классов лучшей школы в городе и до потери пульса занимается у станка, стараясь ни в коем случае не подвести имя матери. Не подводит. Во время дебюта в славные тринадцать, в одном из известных театров, ему рукоплещет зал, его одаривают цветами, и он счастлив, счастлив, счастлив, что у него получилось! Мэй Ши, стоящая за кулисами, обнимает его со слезами на глазах, стоит Яо уйти со сцены, и он, сейчас носящий это имя, пусть и с другой фамилией, гордо вскидывает подбородок, потому что теперь можно. Потому что теперь им гордятся все. Судьба сводит троих побратимов спустя ещё семь лет. Ничего не помнящие друг о друге, они прилетают в Пекин из Шанхая каждый по своим делам. Сичень — утренним самолётом, на презентацию своей новой книги об исследовании философии даосизма, Минцзюэ — уже дневным, на открытие филиала корпорации, как её президент, и Яо — ближе к вечеру, снимающий с глаз патчи, стоит самолёту сесть, с гастролями балетной труппы. — Доброго вечера, госпожа Люй, — раздаётся голос в холле отеля, где по счастливой случайности останавливаются побратимы, — мы бронировали весь десятый этаж на имя Мин Ци Сяо, с сегодняшнего вечера и до двадцать четвёртого. Группа людей нетерпеливо разглядывает убранство отеля, стоя нестройной толпой, — кто рядом друг с другом, кто — небольшими компаниями по три-пять человек, — все стройные, худые, подтянутые, девушки и юноши, с чемоданами и сумками. И лишь один из них выделяется, — тот, что стоит у ресепшена, — невысокий, текучий, словно молодой змей. -Мне нужен номер вашей брони, а как только она подтвердится, — ваши документы.– Девушка за стойкой улыбается ему, кокетливо и нежно. Яо, а это именно он, замечает эти манипуляции и одаривает её самой тёплой улыбкой. — 111, госпожа, — и уже обращаясь к труппе, вместо руководительницы, покинувшей их ненадолго по личным делам, — хэй, мне нужны ваши паспорта. Его голос, мягкий и мелодичный, звучит словно музыка, и Не Минцзюэ, спустившийся на ужин в ресторан и сначала даже опешивший от такого количества народа, ловит себя на мысли, что заслушался, застыв у ступеней, ведущих вниз. Когда же он приглядывается, то понимает, что это Мэй Яо на чьи выступления он с завидной периодичностью ходил, после того, как прочёл семь лет назад о его нашумевшем дебюте. Такая встреча кажется Минцзюэ удивительно прекрасной, (и как он забыл о новой постановке Пионовой беседки!), но не успевает мужчина и слова произнести, не то, что подойти, как труппа во главе с молодой звездой уносится к лифтам, закончив с заполнением документов и получив свои ключ-карты. В дверях, чуть поодаль от швейцара, застав лишь самое окончание этого шумного безумия, застывает Сичень. В его глазах читается спокойный восторг (он только что увидел труппу любимого театра), и что-то ещё, далёкое и странное, будто он силится вспомнить, но мысль ускользает от него рыбой, ловко скрываясь в потаённых водах памяти. На мгновение их взгляды с Минцзюэ пересекаются, в них мелькает будто бы узнавание, туманное и странное, но и ему суждено раствориться в воздухе. Бывший Чифэнь-цзунь отправляется в ресторан, а бывший Цзэу-цзюнь, поправляя ремень кожаной сумки, — к стойке регистрации, за своим ключом. Больше никто из них друг друга толком не видит. Конечно, им удаётся пересечься в отеле мельком, но по отдельности, не сразу втроём, и эти встречи лишь нагнетают напряжение целых три дня. Яо чует, что что-то должно случиться, как чуют кровь акулы, и жадно глотает ожидание по каплям, взвинченный, но ему и в голову не приходит, что он уже несколько раз столкнулся со своими побратимами. Сичень, доверяя своей интуиции и снам, долго вглядывается в добытые фотографии двух своих братьев, сверяется с описаниями в дневнике, и чувствует, как у него холодеют ладони. Ему кажется, он сходит с ума или, напротив, слишком заинтересован, неожиданно для себя, в малознакомых ему людях. Минцзюэ, в чью память врезались лица Сиченя и Яо, пытается избавиться от их навязчивых образов, но они приходят к нему в дрёме, настойчивые, близкие и далёкие одновременно. А когда он засыпает, ему впервые за долгое время снится прошлое настолько ярко, что он вскакивает с постели, ругаясь вполголоса и пытаясь унять колотящееся сердце. Смутное чувство дежавю растёт в его груди, словно пышный цветок, пока он, одевшись, спускается в бар при отеле. — Виски со льдом. — Чифэнь-цзунь, безусый, не как в прошлой жизни, со стильно выбритыми висками, усаживается за барную стойку и ждёт свой заказ. Ждёт до тех пор, пока рядом, по левую руку, не опускается Лянфань-цзюнь. — Апероль Шприц, господин. Минцзюэ поворачивает к нему голову, разглядывая молодого танцора вот так, вблизи, а когда тот плавно поворачивает голову, прекращая рассматривать перечень коктейлей перед собой, глаз не отводит, смотрит внимательно и спокойно, хотя на дне его тёмных зрачков зарождается что-то доселе забытое. — Я… могу Вам чем-то помочь? — Каждое слово — мягкий шажок. Яо прекрасно знает, как нежно он стелет, но этот мужчина, вызывающий странные ощущения, где-то между опасностью и привлекательностью, стоит того, чтобы так стараться. Забытое, горько-сладкое чувство поднимается внутри него тёплой змеёй, готовой ужалить. Почему? Что это? Яо не понимает. — Чжао Юншень. — Он представляется первым, протягивая руку на западный манер, и Яо, подумав, всё же вежливо склоняет голову и пожимает широкую ладонь. Их обоих будто обдаёт ветром, и Минцзюэ чувствует, как по спине пробегают мурашки, а Гуан Яо — как поднимаются волосы на руках. «Как хорошо, что я в рубашке» — думает он. Не успевают они толком познакомиться и отойти от странных ощущений, доставшихся им пока на двоих, как справа от бывшего главы Не возникает статная высокая фигура в простой чёрной футболке и джинсах. Фигура оказывается Лань Хуанем, приветствующим сидящих за барной стойкой мужчин: — Доброй ночи, господа. Теперь волна прокатывается по всем трём, но вида никто не подаёт. — Доброй ночи, молодой господин. — Яо обхватывает губами трубочку, втягивая в себя апероль, и чувствует, как в горле колотится сердце, непонятно почему. — Доброй ночи. — Минцзюэ делает глоток виски, и лёд звучно ударяется о стекло. Сичень заказывает джин с тоником и прислушивается к себе, потому что его интуиция (а на деле всего лишь прорывающееся прошлое), кажется, решила сравниться с самыми громкими сиренами. Он там, где надо. С теми, с кем должен быть. Но кто они? Почему именно они? Откуда это чувство родства? Почему оно растёт в нём всё сильнее? Почему так много чувств к ним двоим? Хуань чувствует, как плывёт перед глазами мир и раскачивается вселенная, как закручивается память спиралью и как по ней ударяют следующие слова. Будто кто-то бьёт в гигантский гонг размеренно и верно. — Мэй Яо. — Представляется Яо теперь уже обоим собеседникам, приходя в себя после очередной стаи мурашек. Действительно, он же едва не забыл назвать собственное имя. — Мэн Яо, дорогой саньди. — Само собой срывается с губ Сиченя, потому что он вспомнил, но двое братьев замирают, словно громом поражённые. Минцзюэ вцепляется в стакан всеми пальцами правой руки, словно тот поможет ему удержать рассудок на месте. Мэн Яо? Мэн Яо. Почему это имя кажется таким известным? Почему так больно и сладко произносить его? Почему этот молодой человек, сидящий по правую руку, кажется таким знакомым? Почему он назвал приму балета так? И его голос… Откуда он знает этот голос? Ведь Сичень и Яо в его дрёме были безмолвны. Ему становится неуютно, ему тяжело дышать, и он делает глубокий вдох, как пытался когда-то давно, когда его ци искажалась. Это не помогает. Тогда мужчина опускает голову на стол, закрывая глаза, и воспоминания обрушиваются на него горящей лавой. — Ч-что? — Гуан Яо словно переключает тумблером, и выражение его лица меняется с непонимающего на ошарашенное. Сначала он смотрит на Сиченя долгим нечитаемым взглядом, а потом его глаза расширяются, словно к нему только что вернулось всё, что он потерял. У него даже не возникает вопросов, один шок, чудовищный по своей силе, всепоглощающий и беспощадный. Бам! Он роняет бокал, который до этого держал в руке. Жёлто-оранжевые брызги разлетаются по чёрному полу, в осколках отражается мягкий золотистый свет, жёлтая трубочка падает следом, кружась, опускаясь в апельсиново-алкогольную мякоть. — Нет… — Яо отрицательно мотает головой. — Быть того не может, я думал, никогда не увижу вас… — Он шепчет побледневшими губами, и растягивает их в знакомой сладкой улыбке, но она пока получается нервной, не верящей. — Мэн Яо… Лань Сичень… — Минцзюэ, такой же ошарашенный, поднимает голову и переводит взгляд с одного побратима на другого. Брови его собираются на переносице, словно он злится, но на деле только пытается осмыслить, поверить, проснуться, наконец. — Я нашёл вас. — В голосе Лань Хуаня отчётливо слышатся радость и облегчение, он, кажется, даже выдыхает, едва слышно, но всё же. — Слава Небожителям, я думал, никогда не найду. Думал, так и останусь в благоуханных садах один. А-Яо, А-Цзюэ… — Сичень покидает барный стул, теперь вставая перед братьями. Его словно колотит изнутри. Щемящее, невысказанное чувство тоски, его выстраданная любовь, все чувства рвутся наружу. Он вкладывает их в интонацию, в улыбку, стараясь передать всё, что ощущает. Гуан Яо словно включает, наконец. Он мгновенно подлетает к Лань Хуаню, чувствуя его тряску, и берёт за руки, сжимая их, переплетая пальцы, и поворачиваясь к Минцзюэ. Оставить хоть кого-то из двоих названых братьев без внимания теперь кажется кощунством, преступлением против уз, грубостью. — Больше десяти столетий, в одиночестве, над землёй, видя ваши смерти. Это было подобно пытке. — Минцзюэ рубит слова, кромсает их словно саблей, и махом допивает свой виски, со стуком ставя бокал на стойку. — Я думал, всю душу из тебя вытрясу, Яо, когда встречу, — продолжает он, жестом прося бармена повторить. — Уничтожу. За собственную смерть. За всё, что ты натворил. За разочарование. За предательство. — Дагэ… — Голос бывшего Лянфань-цзюня будто надламывается, и прежние интонации, успокаивающе-нежные, обманчиво-тихие, возвращаются к нему. — Молчи. — Минцзюэ окидывает взглядом братьев, стоящих перед ним, но взгляд останавливает на саньди. — Я знаю. Всё знаю. Незачем тебе объясняться. — А-Цзюэ, прошу тебя, будь помягче с ним. Сичень, заботливый и уже не равнодушный, не далёкий, словно ледяная звезда, осторожно гладит ладони Яо, успокаивая, и эти жесты не укрываются от взора Минцзюэ, который хмыкает, желая тоже прикоснуться к обоим, но позже: — Я простил вас обоих. Ещё несколько веков назад, я не считал, в каком году это случилось. Эти слова звучат настолько искренне и неуклюже, что Лань Хуань не удерживается от улыбки, а Цзинь Гуан Яо позволяет себе тихий короткий смешок, прежде чем заказать новый апероль шприц и рассказать, когда дойдёт очередь, о том, что же с ним приключилось. Они говорят долго, перемещаясь из бара в номер Минцзюэ. Говорят словами, телами, взглядами, прикосновениями, и замолчать не представляется возможным. Не сейчас, когда позади остались столетия. Не сейчас, когда можно плавиться не только от чувств, но и от жадного единения, без страдания, без слёз, без злости, утопая в желанном мареве. Не сейчас, когда можно наслаждаться друг другом, наблюдая за тем, как курит обнажённый дагэ, пьёт воду эргэ, позволяя капле скатиться по подбородку вниз, или как нежится в постели гибкий и сытый саньди. Им удаётся улететь одним рейсом, но прежде не обойтись без споров между Минцзюэ и Яо о том, на какой день брать билеты. Старшему срочно нужно в Шанхай, младшему не хочется улетать из Пекина, но они приходят к соглашению почти без помощи Сиченя, который отмечает успех в голове и улыбается. Уже в самолёте, сидя у иллюминатора, Гуан Яо склоняет голову на плечо Лань Хуаня, усталый после бессонной ночи, зацелованный, а рукой дотягивается до руки Минцзюэ, вынуждая обоих братьев сплести с ним пальцы на коленях среднего. Никто не возражает. Никто больше не остаётся один. Они возвращаются домой, наконец обретая друг друга.