Dance With The Dead

— Баттерс Стотч, как ты объяснишь свое поведение?! — разгневанно кричал отец на маленького, совершенно ничего не понимающего ребенка лет семи. Быть честным, предок срывался на своего сына настолько часто, что тот уже даже перестал искать свою вину в его обвинениях. А ведь обычно вины и правда не было. Можно ли назвать детство Леопольда счастливым? Этот вопрос терзал его на тропе взросления не один год, да и ответа на него сам Лео так и не нашел. Да, родители заботились о воспитании сына своими способами. Деспотичный отец считал, что наказание за малейший проступок сведет последствия переходного возраста мальчишки к нулю, а мать не решалась возразить своему мужу, потакая любым его желаниям. Линда действительно тепло и нежно любила Стотча младшего, но она свято верила в то, что его отец поступает абсолютно правильно, воспитывая его кнутом и не протягивая пряника. К большому сожалению малыша Лео, родители его ценили мнение посторонних людей намного сильнее, чем сплоченность семьи. И какой ценой это обошлось им? Потерей собственного сына, который с головой погрузился в себя и создал своего спасителя в своей же голове. Воображаемые друзья и вторые личности у детей — нормальное явление, ведь к школьному возрасту они перерастают свои заурядные забавы и с чистой головой отправляются во взрослую жизнь, но что случается тогда, когда кто-то застревает с этими самыми личностями и голосами в одной голове? Что, если ребенок так и не смог отказаться от своего внутреннего мира, спрятавшись в него от суровой реальности, как будто хватаясь за последний шанс удержаться на плаву? В какой-то момент плыть становится все тяжелее и тяжелее, пока ребенок не сдается и не отдается своим мыслям полностью, отправлясь на дно к переосмыслению всего, что происходило с ним за время взросления. И, как бы грустно это не звучало, не каждый выплывает оттуда без поддержки. А что до Баттерса? Будто бы у него была поддержка со стороны родителей или друзей. Хах, друзей… Можно ли назвать друзьями людей, которые просто использовали тебя в своих целях, а потом оставляли одного разбираться со своими демонами — притом не только в голове, но и с теми, что жили прямо в его родном доме. У молодого Леопольда были явные проблемы с социализацией, которые с каждым разом только росли. Смешнее всего было то, что родители и пальцем не пошевелили, заметив душевные терзания сына: «Разве ты не понимаешь, что создаешь нам проблемы, строя из себя больного и обиженного, Баттерс? Ты так сильно жаждешь того, чтобы тебя наказали?» — ответ отца всегда оставался примерно одинаковым, совмещая в себе привычное недовольство и нежелание вливаться в проблемы родного сына. А больнее всего было то, что и мать не собиралась с этим ничего делать, беря пример со Стивена Стотча, одного из наихудших примеров правильного воспитания. Малыш Стотч любил мать также сильно, как и тирана отца, несмотря на то, как сильно они ограничивали его свободу и игнорировали его волнения. Наверное, только в школьную пору до Леопольда дошел тот факт, что если он просто нацепит на себя маску вечного спокойствия и невинности, то наконец-то сможет хотя бы притвориться, что он действительно доволен тем, что имеет, но чем дольше он притворялся — тем сильнее себя закапывал. Пока… — Выглядишь сегодня особенно тихим, это из-за отца? — внезапный голос прервал бурный поток мыслей в голове Стотча, приводя его в чувства. Это был одноклассник Лео и, по совместительству, единственный его близкий друг, если это можно было таковым назвать. Нельзя сказать, что для Кенни это было крепкой дружбой, ведь он ко многим относился хорошо. Кому, если не ему, знать о том, как больно терпеть унижения? Однако, для Баттерса эта дружба была ярким и ослепляющим светом в кромешной тьме, который всегда выводил его из состояния полной агонии. Как, впрочем, и сейчас. Стоило МакКормику только подать голос, как глаза самого Леопольда засияли в неподдельной радости, а уголки рта моментально искривлялись в широкой улыбке. Вот она, последняя спасительная нить Лео, что все еще дает ему верить в реальность человечности этого прогнившего с корнями мира. Кеннет был той последней и единственной причиной сохранившегося рассудка Баттерса. И ведь верно подмечено, что был.

***

Длинные пальцы мягко прошлись по слегка сальным волосам блондина, после которых следовали зубцы расчески, приглаживая и распутывая каждую волосинку молодого человека, мирно и спокойно сидящего на стуле, что не издал за это время ни звука. Кожа сидящего была заметно бледна, а взгляд был направлен куда-то в пол, покрываясь неясной дымкой. Губы, отчего-то имевшие достаточно насыщенный розоватый оттенок, были немного приоткрыты, будто юноша собирался что-то сказать, но все никак не мог этого сделать. Увлеченный своим делом парниша, что стоял позади этого самого стула с молчаливым, как могила, подростком, что-то напевал, пока старался привести неподвижного в порядок. Явно довольный результатом, он обошел сидящего, встав прямо перед ним и приподнял его голову за подбородок, наслаждаясь своей работой. Волосы молчуна были аккуратно уложены, а темная одежда заметно контрастировала с его бледной, словно фарфоровой кожей. — Посмотри только на то, как прекрасно ты сегодня выглядишь! — восхитился парень, обходя сидящего на стуле со всех сторон. Голос его звучал звонко и отражался эхом в полупустом помещении, навевая напряжение на того, кто мог бы его слышать. Вот только, в этом помещении некому было ужасаться тембру эмоционального мальчишки, ведь его никто не слышал. — Ну же, Кенни, скажи, что тебе тоже нравится, — переходя на шепот, протянул радостный и неугомонный Леопольд, склоняясь ближе к лицу бездыханного юноши. Руки потянулись к холодным щекам МакКормика, будто стараясь пробудить его от столь долгой дремы. Вот только имело ли оно смысл? Вряд ли.