Свитер для внука

— Люди, стреляют! — орет кто-то слева. Конто, стоящий дальше, в цветах, сначала по привычке дергается посмотреть, кто кричит, но потом осознает, что он только что услышал, — и бросается в сторону. — Сойка! — надрывается он. За долю секунды подбегает к отвлекшемуся пацану, хватает его за локоть и — тянет, тянет, тянет назад. Пальцы сжимаются, едва не ломая чужие кости, сзади слышится глухой короткий треск — слишком близко, боже мой, слишком близко, — а земля трясется под ногами. Конто за те мгновения, что Сойка разворачивается, успевает взглянуть назад. Сзади живой волной плещутся осененные — огромные, черные, злые альфы, черные лица, серые пятна щитов, вспышки-вспышки-вспышки — и от их силовой линии во все стороны разбегаются протестующие, ноги их двигаются быстрее, чем способен заметить человеческий глаз. Омега видит все это — адреналин помогает ухватить происходящее целиком, как одну ужасающую картину, — а потом буквально на себе тащит растерявшегося пацаненка. От очередной гранаты за спиной светлеет, когда Конто вместе со всеми бежит в ближайший двор. Переулок узкий, людей слишком, слишком много, омега кого-то толкает, пытаясь поторопить, заставить двигаться быстрее — а потом сам себя одергивает: нельзя паниковать, провоцировать давку, иначе полягут все — и на ходу кричит: «Извините!». Боже правый. Их расстреливают, а Конто извиняется. И смех, и грех. — Пули резиновые, Конто! Резиновые! — задыхаясь, кричит Сойка и упирается ботинками в серый асфальт, пытаясь омегу затормозить. — Конто, стой! У Конто сердце стучит как бешеное, но он и сам видит, что люди, забежав за ближайший угол, останавливаются, и в конце концов останавливается сам. — Пошли отсюда, — просит он, оборачиваясь. Со стороны дороги слышится крик — не болезненный, нет, воодушевленный какой-то дикой животной яростью крик, — и Конто видит отзвук этого воя в серых глазах маленького беты, сейчас почти черного в темноте улицы. И тогда Конто понимает, что уже проиграл. — Пошли, — нервно рычит Сойка, оскаливая клыки, и теперь уже он тянет струсившего омегу назад, к людям, толпе протестующих и волне сошедших с ума осененных. — Это мирная акция, Конто! Они нас не убьют. — Я не хочу повторять эти слова твоему трупу, — почти хрипит Конто. — Уйдем отсюда, пожалуйста, уйдем, — уже тише говорит он: они снова влились в общую массу народа, и Конто кажется, что все осуждают омежью трусость, и потому в конце почти шепчет. — Мы не пойдем в гущу. Просто посмотрим, — уверенно говорит пацаненок, проталкиваясь среди других таких же пацанят — и у омеги опять прихватывает сердце: у части митингующих еще даже шерсть на загривке не отросла, у другой части — только-только оформилась. И против них бросают таких же молодых… Как бы все ни закончилось, закончится все плохо. На дороге люди оформляются в три колонны. Самые смелые, самые отбитые, самые отчаянные — на проезжей части. Они отбегают назад от надвигающихся силовиков, вытягивают в баррикады урны, скамейки и какие-то деревянные доски. У Конто нулевой опыт в устраивании революций, но даже он видит, что у протестующих его тоже нет, и самодельные баррикады ни на миг не могут и не останавливают волну осененных. «Боже правый, да мы ведь даже не знаем, как звучат выстрелы, — откуда нам знать, как строятся баррикады», — проскальзывает внутри отчаянная мысль. Эти люди кричат, зовут к себе две другие группы — тех людей, кто боится выйти под обстрел, но не может сейчас уйти и бросить всех; эти, включая и Конто с Сойкой, прячутся по бокам шоссе, в тени негустой аллейки и двигаются вслед за основной толпой. Омега дергается, когда прямо рядом с ним выскакивает какой-то альфа. Он ломает напополам колышек, привязанный к молодому деревцу, берет в обе руки получившуюся биту — и бросается в протестующую толпу. — А деревце-то зачем? — кричит альфе вслед Сойка обиженным голосом. — Мы же их и чинить будем! И Конто понимает, что бета тоже испуган, что он тоже, идя на этот митинг, не хотел силовых стычек. А еще (совсем немного) он Сойкой гордится: их убивают, а пацан о деревце заботится. И смех, и грех, как говорится. Боже правый. Альфа-дебошир останавливается, не добегая до волны силовиков, и это, пожалуй, единственная добрая весть за прошедший час: не все еще сошли с ума. Держатся еще люди, чтобы не допустить серьезного кровопролития. Конто дрожащими руками вытаскивает сигарету — при мелком бете он старается не курить, чтобы не подавать дурного примера, но сейчас-то, блять, сам бог его простит за это, — и двигается по тени вслед за толпой. Одним глазом косится на страшных осененных, другим — на вновь отошедшего Сойку, а третьим — на протестующих, потому что не смотреть не может. Днем маленький бета сказал, что он идет на «мирную акцию протеста», а перепуганный Конто не смог отпустить его одного. Сначала было здорово — страшно, конечно, но здорово: омега за все тридцать девять лет собственной жизни не видел осененных в полной военной форме, не видел автозаков, и водометов, и таких огромных толп протестующих, — и Конто послушно ахал, охал и восхищался. Сойка тогда потащил его к толпе. Омега не дался, пристроил их обоих подальше от центра противостояния, за углом, из которого хорошо просматривались как смертельно серьезные силовики, так и бунтующие люди. Люди стояли метрах в двадцати от напряжных осененных, и хлопали, и кричали. Конто слышал: кричали «свободу народу!», кричали «опусти щиты!», а еще — самое удивительное, трогательное — громче всего толпа орала «мы вас любим!» Боже правый. Когда силовикам пришел приказ по рации, и они, уже прикрытые щитами и шлемами, наизготовку взяли дубинки, закинули их на плечи, и когда толпа в ответ закричала, — тогда Конто, до тех пор слегка стыдившийся собственного косвенного участия, решился, крикнул вместе со всеми хриплым, сбивающимся голосом: «Мы вас любим!» Сейчас, три часа спустя, огромную толпу разделили на части и оттеснили друг от друга по разные стороны города, чтобы легче было всех скрутить и разогнать. «Молодцы, профессионально работают, — горько думает он. — Тренировались, наверное, сволочи». От десяти тысяч (так сказал Сойка, оперативно мониторящий ситуацию по телефону) остается от силы две, но… Но крик «Мы вас любим!» звучит так же громко. И смех, и грех. За черными спинами силовиков — вместо дубинок гранаты и пистолеты — страшными желтыми фарами светит автозак, огромный по сравнению с такими маленькими людьми. Конто, глядя на него, больше не хочет охать от восхищения. Два ряда вооруженных и озлобленных людей, третью ночь не спящих, перешагивают одну из баррикад, но в ста метрах вдали протестующие уже строят новую. Конто пустыми глазами смотрит, как один из ополчившихся альф тянет на себе сразу две скамейки. Альфа огромный, разъяренный, косматый, как пресловутый наркоман, каких показывают по телевизору, — и выглядит он ровно как человек, который способен утащить сразу две лавки. Через широкие плечи перекинута какая-то плотная тельняшка, сшитая из обрывков матово блестящей ткани, и человек рычит так, словно имеет на это право. «Имеет, конечно, — думает Конто. — Это ведь на нас нападают». А потом протестующий размахивается, кидает одну из лавочек в сторону силовиков (она лишь немного не долетает до них, разлетается деревяшками перед ногами ближайших военных) — и все добрые мысли пропадают. — Не провоцируй! — кричит Конто изо всех своих сил, слабым омежьим рыком пытаясь переголосить общий гул собранных глоток. — По тебе же стрелять начнут, дебил! Но — поздно. Поздно. Поздно, боже правый. Со стороны осененных не видно лишнего движения — только шаг, шаг в ногу, — но уже через секунду в сторону великовозрастного этого дебила летит целая россыпь красивых мягких огонечков… — Светошумовая! Отвернись! Сойка хватает за плечи, силой отворачивает Конто от страшного этого вида и толкает еще на пару шагов прочь. Конто задыхается от страха, цепляется в запястье беты, но по-дурному думает, что огонь гранат слишком слаб для того, чтобы ослепить. Незнакомый альфа позади рычит совсем оглушительно — и омега, не в силах терпеть это насилие, разворачивается. Поперек шоссе плещутся линии огня. С одной стороны осели несколько человек, они держатся за глаза и кричат, с противоположной стороны аллеи слышится крик еще одного — кто-то орет «оглушили, суки! скорую!» — а с другой неумолимым тихим темпом приближаются осененные. Вот один из них переступил через огонь, второй, третий — черти, демоны, чистое зло, восставшее из пекла… Конто, задохнувшийся от боли, откидывает едва закуренную сигарету и бросается к незнакомому альфе. С других сторон — видно боковым зрением, чувствует душа — бегут еще люди. Сзади слышится крик Сойки, бета явно рванулся за ним, и Конто, подхватывая огромного человека под затылок, волнуется сразу за обоих. Нет, он волнуется за всех, за протестующих, за Сойку, за тех, кто живет в малоэтажках по краям шоссе, даже за сукиных детей, за чертовых этих силовиков он волнуется. Боже, хоть бы никого сегодня не убили. Пожалуйста. Пожалуйста. Блять. Альфе осколком рассекло висок, несколько частей гранаты впились в странную тельняшку, и смотрит он на Конто расплывшимся взглядом, удивительно беззащитным для такой ситуации. Со спины к Конто уже подбегает подмога, но прежде чем они достигают пострадавших, омега начинает тихо-тихо выть от страха, не поднимая головы. Он чует, что от него до силовиков остаются пятнадцать последних шагов. Все кончено. Омега поднимает голову вверх, чтобы увидеть страшное, страшное, страшное — черный шлем, и черная балаклава, какие носят террористы, и глаза, ослепительно зеленые в свете протестного огня, и занесенную сбоку дубинку… Конто одной рукой держит голову ошеломленного взрывом незнакомца, а второй зажимает себе рот и, кажется, кричит. — Омегу не трогай, блять! — благим матом орут сзади, выскакивает альфа, за ним еще один, еще. Все трое безмозглых дураков бросаются на осененных с голыми руками, отталкивают железные щиты ногами в белых кроссовках — и тут же отбегают, кричат и кружат чуть поодаль, боясь приблизиться вновь. Силовики на миг останавливаются, то ли замявшиеся, то ли пристыженные, то ли получившие очередной приказ, но это дает время другим протестующим подбежать, подхватить Конто и остальных пострадавших за подмышки, оттащить их в сторону, к деревьям. Огромного альфу в тельняшке тянут сразу трое, шебутно пытаются взять его на руки, и никто не понимает, что делать. Конто вырывается из рук Сойки — ну конечно же, Сойки, кого же еще? — мгновенно осматривает бету на наличие ранений, а когда получает кивок в ответ, то разворачивается и несется помочь сбитому незнакомцу. — В больницу их! — кричит Сойка, сохранивший рассудок. — Здесь, рядом! Конто дрожит, послушно отбегая от центра дороги. Под ногами вновь, вновь дрожит земля, выбух, свет, пахнет порыжевшей гарью, целая толпа, скоординировавшись, кричит: «Опусти щиты!» — оглушая еще сильнее. Слышится глухой трескот — выстрелы. Затем еще один, уже другой, все вокруг озаряется цветом, Конто оборачивается, чтобы увидеть, как один протестующий зажигает фейерверк, как гаснут искры от предыдущего и как второй революционер замахивается бутылкой… Ему хочется вновь заорать: «Не провоцируйте! Дети, богом вас прошу, не провоцируйте их!» — но горло не слушается. Сойка подскакивает, острыми ногтями вцепляется в загривок, тащит дальше, все быстрее перебирая ногами. Когда их небольшая толпа — человек семь-восемь, не больше — почти подходит к переулку, за которым можно спрятаться, кто-то сбоку от Конто резко падает. — Подстрелили! — оглушительным шепотом кричат рядом. — В бок бету подстрелили, бляди. — Сохатый, — вдруг дергается впереди огромный альфа. Его, очнувшегося, уже не могут нести и трое, так что вскоре человек встает, пошатываясь, на обе ноги и резким быстрым шагом двигается к упавшему. Конто паникует еще больше, когда альфа проходит мимо него — больше двух метров роста, чуть ли не столько же в плечах, шевелюра растрепанная, как у уголовника, — но тоже поворачивается к подстреленному: бете понадобится вся возможная помощь. — Врача! — кричат в стороне. — Уйди! — орут с другой. — Ванька, — говорит сухой, как палка, бета, держась за живот. Конто не видит крови, вспоминает, что Сойка говорил про резиновые пули, и на миг выдыхает. А потом спиной чувствуется целая серия взрывов — боженьки, значит, вот что такое война? — и Конто вместе с альфой подхватывает раненого и бежит вместе с ним за Сойкой, указывающим путь. Они идут темными дворами, перескакивают через бордюры и все равно аккуратно обходят клумбы, инстинктивно боясь затоптать, — Конто едва не плачет, наблюдая такую хозяйственность. А может, уже и плачет — кто сейчас разберет. — Молодежь, это что там происходит? — громко спрашивает старый голос из окна верхнего этажа, когда они останавливаются на углу, высматривая силовиков. — Стреляют, дедушка! — заикаясь, кричит в ответ очередной незнакомый бета — высокий, красивый, и одетый красиво, и так страшно смотрящийся рядом с огромным «Ванькой», у которого кровь дотекла уже до самого подбородка. — А кто стреляет? — любопытно продолжает кто-то сверху, видно, не видящий, в каком они находятся состоянии. — Милиция, дедушка. Милиция! — вступает в разговор Сойка, сбегавший и вернувшийся к ним назад вместе с каким-то низким и пухлым омегой. — Тащите, все в порядке, — полушепотом говорит он, разворачиваясь, чтобы провести всех к больнице. Человек из окон в это время ошеломленно молчит, но вскоре, кхекнув, продолжает, словно извиняясь: — Вот дела… Я думал, может, фейерверки пускают… — Конто, всхлипнув, смеется: фейерверки-то тоже были, ох, какие это были фейерверки, — а дедушка кричит им вслед: — Так это что же, молодежь, война? — Пока нет! — успокаивающе кричит красивый бета, оборачиваясь. На него тут же шикает Сойка: — Кукла, а ну-ка помолчи! Бета, которого не без причины обозвали «Куклой», видно, что обижается, но послушно затыкается, и следующие несколько сотен метров они пробегают быстро и молча. Свет из окон больницы выглядит, как немыслимое чудо среди кромешного ада, — по крайней мере, так думает чувствительный Конто. Сойка хорохорится, но нервничает, красивый бета с кодовым именем «Кукла» побледнел, но в целом молодежь держится так, словно совсем они не удивлены происходящим. Огромный Ванька — единственный, кроме Конто, более-менее взрослый человек — вообще смотрит убийственно серьезно, и именно этого альфу крепко держит под локоть пухлый омежка в медицинских перчатках, притащенный Сойкой. Как чует что-то. — Наконец-то! — шепотом кричит маленький кучерявый доктор, когда все толпой вваливаются в чистый и яркий холл, и тут же кидается осмотреть раненого в живот бету, говорит положить его на стоящие рядом носилки. Зовет еще каких-то людей в белых халатах, все бегают, через минуту в здание заходит еще один человек, держащийся за уши, слышится гудок скорой. Боже. — А вы знали, дорогие мои, — нервно цедит доктор, осматривая двухметрового альфу прямо возле смотровой, где держат его друга, — что в нормальных странах против протестующих не сразу применяют пули? Конечно, не знали, — говорит альфа, морщась на их искренне удивленные лица. — Откуда вам знать?.. — Так, — тихо говорит он, провожая Конто, Сойку и красивого бету до выхода, — я не могу вас отговаривать протестовать, не имею такого права. Поэтому просто послушайте, — и, остановившись, он шепчет совсем быстро и совсем изможденно: — Берегите себя. Вчера сверху пришло указание записывать, кто и при каких обстоятельствах поступил в больницу. Наш зав сказал, чтобы шли они нахер, а мы давали клятву и будем помогать всем, кто бы к нам ни обратился. Наш взял на себя ответственность, — но в других больницах могут оказаться не такие принципиальные люди. — Да хранит вас бог, — вздыхает альфа, когда двери за посетителями закрываются. Конто передергивается. — Который час? — спрашивает высокий Кукла, ступая в прохладный ночной воздух, оставляя за собой спасительные стены больницы; этот бета, как и все они, растерян, слегка испуган и потому держится поближе к оставшимся людям. Омега очень его в этом понимает. — Половина одиннадцатого, — отвечает Сойка, сверяясь с часами. — Вы куда? — уже вежливее спрашивает он, не кидаясь грубыми кличками. — Не знаю, — просто говорит Кукла. Конто отходит, чтобы поджечь новую сигарету — нервы, нервы ни к черту, — а оба беты в это время тихо переговариваются. Вдалеке вновь слышатся взрывы, из-за домов поднимается дым, низкий гудок автомобиля. Сойка мимоходом комментирует: «Сбили кого-то» — бета отвечает: «А может, задерживать всех начали» — и Конто внезапно задыхается сигаретой. — Если вам страшно, пойдемте к нам, — серьезно предлагает он Кукле, поворачиваясь к мелким. По привычке прячет сигарету за спину и тут же начинает смущенно оправдываться: — Мы не преступники. Я работаю учетчиком на молочке, Сойка все еще учится в универе, мы живем здесь, на Дубровке. Частный дом, нормальный, не деревянный. Комната вам на ночь найдется, — и тут же замолкает, не зная, что на него нашло. Нервы. Этому бете, должно быть, страшно: какие-то незнакомцы посреди улицы предлагают пойти к ним домой. Сам Конто никогда бы… — Знаете что? — как-то даже отчаянно говорит вдруг Кукла. — Если вы не против, я бы с удовольствием переночевал у вас. Я живу здесь, в многоэтажках на Гоголя, — омега кивает: как раз там, куда должны сейчас выдавить протестующих; словно подтверждая его слова, издалека слышится свист — и небо взрывается разноцветным салютом. Блядство. — Тогда идем, — быстро говорит Сойка. Пацан вновь начинает глотать слоги, как было в самом начале, тогда, когда Конто взял тринадцатилетнего бету из детдома, и это по-настоящему страшный звоночек. Омега подходит ближе и, не обращая внимания на глупое подростковое сопротивление, обнимает Сойку, дебила Соечку под ребра, испуганный, как никогда в жизни. Хоть бы не война. Пожалуйста. Что угодно — лишь бы никого сегодня не убили. Конто вспоминает яркие зеленые глаза силовика, отсвечивавшие в свете огня, и понимает страшное: этому альфе даже от силы не дашь тридцати. Дети с обеих сторон. Кто же вас кидает, кто подталкивает на такие ужасы? С кого спросить за чистоту вашей совести, кто ответит за происходящее на улицах насилие? На самом деле, Конто молодых и маленьких поддерживал. На работе спорил с деревенскими грузчиками, спорил с коллегами, говорил, отстаивал: молодежь вправе сама решать, как ей жить. Наше дело если не поддерживать, так хотя бы не мешать. Но когда дело коснулось его Сойки, его собственного девятнадцатилетнего Сойки, омега едва не сошел с ума. А может, и сошел, кто ж теперь разберется-то. Взрослые прячутся по домам, а дети выходят воевать друг с другом — только вместо горячих перепалок и злых тычков летят пули и взрываются гранаты. И смех, и грех, как говорится. Они быстрым шагом трогаются в обратный путь. Ночь светлая, чистая, но искусственно затемняется на фоне вспыхивающих тут и там огней. Сойка ловчее их всех разбирается в городе — сам Конто привык передвигаться на авто; что там насчет красивого беты, он не знает, — так что именно Сойка их и ведет. За поворотом на главную дорогу они останавливаются. Там кричат: какой-то альфа бешено орет «да вы же бляди последние!», омежий голос надрывается «как вас только земля носит!», им в ответ слышится тихий, исступленный в этой тихости голос осененного: — Я, лично я ни в кого не стрелял и не отдавал приказа стрелять! Я не хочу насилия — никто не хочет насилия! Вы не на того нападаете! Конто, переборов себя, выглядывает на улицу — и тут же прячется обратно. К обочине стыдливо прижимается целая колонна автозаков — черные, зеленые, квадратные буханки на больших колесах. Машин, наверное, четыре, и перед каждой стоят люди в черном, с закрытыми лицами и автоматами в руках, — не так много, как на шоссе (там, наверное, сейчас человек пятьдесят боевиков), но все равно слишком для разгона «мирного протеста». Большой — высокий и большой альфа с нашлепкой какой-то военной организации на рукаве нервничает, стоя перед плотным, сгорбившимся от старости дедушкой. Немного поодаль сгруппировались человек двадцать — все явно боятся, отступают при каждом шаге силовиков, но не уходят. Они еще держатся. Вдруг поднимается какой-то шум, люди кричат, шумит двигатель автозака, шумят колеса, свет от фар затрагивает спрятавшихся Конто с его людьми — и протестующие неистово аплодируют. — Молодец! Милиция за нас! Свободу народу! — вразнобой кричат они. Сойка неуверенно выглядывает — лицо его страшно, по-мертвецки желтеет от ближайшего фонаря, а Конто душит всхлип, — и затем кивает оставшимся: — Пошли, только тихо. Они двигаются по тени, слабые, беззащитные, омега, бета девятнадцати лет и еще один человечек, по виду — айтишник или модельер. В случае чего никто из них не сможет дать отпор — Конто понимает это яснее всех. Именно поэтому он едва сдерживает крик, когда прямо на них вылетает очередной осененный — щит, и дубинка, и явно где-то пистолет. Вряд ли этот альфа, как заблудшая овечка, отбился от стада. Значит, скоро за ним придут другие, третьи, и Конто в одно биение сердца оказывается впереди маленькой их группки, заслоняет собой охнувшего Сойку, отталкивает пацана плечом: — Только не бейте, пожалуйста. Мы уже уходим, мы ничего… — практически молит он черную фигуру, задыхаясь от страха. — Конто! — тихо вскрикивает Сойка позади, но ему мешает сам силовик: — Тц! — он растерянно машет ладонью, а когда Конто мгновенно затыкается, боясь даже пошевелиться и не в силах сдержать нервных всхлипов, теряется еще больше: — Успокойся, омега. Если будете спокойно себя вести, никто вас не тронет. У Конто до сих пор стоит перед глазами, как подстрелили бету, просто стоящего в стороне, но он молчит. Он молчит и склоняет шею, как омега клонит шею перед своим альфой, как никогда старший не кланяется младшему, — беты сзади возмущенно-истерично охают, но Конто, блять, уже все равно, что о нем подумают. Он буквально с полчаса назад видел такие же зеленые глаза под черной балаклавой — и эти растерянные мягкие глаза прислали, чтобы насиловать мирных людей. А у омеги за плечами не только он сам — на его ответственности Сойка, и поэтому сейчас не время разбираться в этичности поступков. Черт бы вас всех побрал, но Конто сделает все, что должно. — Просто… просто уходите, — явно пытаясь спрятать клыки, полезшие от нервов, говорит осененный сквозь зубы и оторопело поднимает пластмассовое забрало страшного своего шлема. — Идите через Пушкинскую, там сейчас никого нет, — тихо добавляет он, и омега кивает, хватая обоих своих спутников за руки. Когда они отбегают на добрых триста метров от автозаков, толпы и силовиков, Сойка сзади тихо-тихо вздыхает: — Одиннадцать ноль-ноль. — Все только начинается, — мрачно говорит красивый Кукла.