Свитер для внука

Кукле звонят на самом кольце. До выхода из оккупированного боевиками центра остается всего ничего, но бета тут же останавливается. Тормозит — и кричит в телефон так, словно разучился говорить спокойно: — Миша, Миша, блять! Ты где? Миша, ты знаешь, что в центре стреляют? В трубке что-то шумит, в подтверждение этого шума на расстоянии в пару улиц до них доносится гул взрыва, а бете в ответ орут так же громко: — Да, я знаю! — человек смеется искренне, весело, почти истерично и сбрасывает трубку. Красивый Кукла по-животному шипит, бледнеет, и подошедший Конто видит, как глаза его начинают блестеть. Бета тихо-тихо, тише ветра, скулит, матерится сквозь зубы, а затем поворачивается к ним с Сойкой и, охватывая взглядом обоих, громко и страшно сглатывает: — Простите, мне нужно в центр, — от света дальнего фонаря зрачки его блестят сильнее, и Конто плачет вслед за ним, не зная, но всей душой понимая, кем Кукле приходится неизвестный Миша. Боже помилуй. Омега кивает, останавливаясь у самого перехода, за которым они бы уже смогли вызвать такси и добраться домой. Останавливается и со страхом смотрит за тем, как незнакомый Кукла, отбросив красивую осанку и всякую элегантность движений, мчится назад, в сторону мирного протеста, путаясь в ногах и смешно дергая руками. Спотыкается, пытается за что-то ухватиться, но на открытой всем ветрам Пушкинской нету даже фонарей, даже столбов почти нет, и бета выпрямляется сам. — Конто! — через долгую минуту вдруг громче нужного подскакивает Сойка, тоже всматриваясь в конец широкого проспекта. Омега знает, что тот хочет сказать, и уже готов сам применить силу, чтобы этого не допустить. — Конто, пошли за ним! Да. Именно это и мог, и должен был сказать мелкий революционист девятнадцати лет от роду. Что ж еще? — Нет, — отвечает Конто. — Нет, Сойка, нет. Этот побежал за своим. Если бы ты пропал, я бы тоже рванулся хоть к черту на рога, дубину им всем в зад, — непонятно на кого матерится он. — А сейчас, пацан, мы разворачиваемся и идем домой. Ты сегодня не умрешь, я сделаю все для этого. Компренде? — Но компрендо, — мрачно шипит Сойка и явно, явно из последних сил держится, чтобы не начать материться при опекуне. Конто его уважает за выдержку, но менять свое решение не собирается. — Конто, там может потребоваться помощь, ты понимаешь? Ты же слышишь, что там происходит! — А что мы можем сделать? Что, Сойка? Я учетчик — предлагаешь мне подсчитать количество сломанных рук? Или, может, ты, второкурсник, хочешь выебнуться своим логистическим образованием и помочь им? Сойка, не пущу! — угрожает он нервно, понижая голос. А потом толпа позади взвывает. Эхо разносится, наверное, на несколько километров, Конто дрожит и замечает отзвук этого воя в серых глазах маленького беты, сейчас почти черного в тени фонаря. И тогда омега понимает, что уже проиграл. — Запретить ты мне не можешь, — тихо говорит бета. — Мне уже девятнадцать, — пацан сам боится своего голоса, своих слов, своего вердикта, но не может отступиться — и это, пожалуй, все, что требуется знать о происходящих протестах. Боятся, дрожат, трясутся от страха — но отступиться уже не могут. Черт. — Тогда я с тобой, пацан, — решается Конто от отчаяния. — И если я пострадаю, это будет на твоей совести, — грозится он пусто, и сам зная, что это не то, что хочется ему сказать. Сойка только кивает. Затем берет омегу под руку, словно пытается защитить хоть так, и быстрой перебежкой ведет его в тень многоэтажек. — Там могут быть раненые, — кричит он, пробираясь ближе к гудящему шуму. — Скорые не пускают сквозь оцепление, а протестующим и без того тяжко, чтобы выносить подстреленных. Если у них все хорошо, и если с этим Куклой все хорошо, мы просто уйдем, Конто. Обещаю. — Тебе что, больше всех надо? — по-омежьи нервно, некрасиво скулит Конто, панически осматриваясь по сторонам. Шум приближается, фонарей становится все больше, но пока на Пушкинской, как и говорил зеленоглазый силовик, никого нет. Это успокаивает хотя бы частично. Все окна домов по бокам от улицы темные, но там кто-то шевелится, что-то живет, и ясно, что люди просто не могут спать, когда рядом творится такое. Очередная пулевая очередь прошивает, кажется, самого Конто. Он кричит, Сойка затыкает ему рот, хотя сам нервно воет, слыша резко оборвавшийся крик со стороны толпы. Больше не видно фейерверков, и не слышно голосов «мы вас любим». Никто больше не пытается сказать «милиция с народом». У Конто душа разрывается от страха, страха и непонятной обиды. Кто? Зачем? Да, дебилы, малолетние имбецилы, которые кидаются скамейками и думают, что кинуть бутылку в агрессивных осененных до пизды весело, — но нельзя же из-за одного этого в них стрелять, верно? Протестующие же в силовиков не стреляют, боженьки! В конце концов Конто равняется с Сойкой, к далекому углу они подходят уже плечом к плечу и, дрожа всем телом, аккуратно выглядывают. Там, на шоссе, избивают людей. Омега видит, что самые умные и разумные успели смыться, уйти, и сейчас от обещанных тысяч остается хорошо бы половина — а военных только прибыло, и они подходят еще и еще, до ужаса беззвучные в сравнении с паническим гамом толпы — только топот ботинок в шаг. Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Четыре часа назад на Центральной площади из окон лилась Марсельеза. Сейчас тон музыки словно изнутри меняется на тон поэтики Киплинга — и Конто надеется только на то, что протесты не дойдут до самых сильных его произведений. Я не посмел на смерть взглянуть… Нет. Не надо. Горит фарами автозак, стучат железом щиты огромных нелюдей, а сзади подъезжает что-то страшное, еще более черное и с грозным острым носом. Конто думает, что такой нос у машины создан специально для того, чтобы резать молодых дурных революционеров на части, и поэтому кричит изо всех сил, кричит как родитель, у которого на ненужной войне погибают дети: — Мрази! Да что же вы делаете-то? Что-то свистит возле самого уха, перед толпой взрывается сразу несколько светошумовых, крик и ор, и Конто присоединяется к этому вою своим сбитым голосом. Сойку он в первый же миг задвинул себе за спину, не обращая внимания на его возмущение, но сам спрятаться уже не успевает и только смотрит за тем, как легко и приятно летит в их сторону маленький огонечек. На мгновение становится светло. Насыщаются цветом дубовые аллейки, яснее становятся видны разрушенные баррикады, крепкие шлемы, и страшные лица, закрытые медицинскими масками, балаклавами, тканевыми повязками, кажутся абсолютно черными на фоне этого света. Глаз цепляется за вывеску городского мясокомбината. Сегодня после работы Конто заехал сюда, чтобы купить себе и Сойке окорочок на ужин, как раз попал на скидку, пошептался со знакомым альфой за прилавком, даже прихватил пару сосисок коту. Посередине вывески — черный выгоревший овал от попавшей гранаты, и от этого становится страшнее всего. — Конто, блять! Омегу вновь дергают за плечи, Сойка утаскивает его за угол, а затем трясет под козырьком какой-то газетной лавки. Конто просыпается ровно в том момент, когда озлобленный вой начинает быстро приближаться к ним. — Бежим! — орет он, возвращаясь на Пушкинскую. Еще когда они шли в сторону шоссе, омега каким-то новообразовавшимся революционным чутьем подумал, что улица эта неудобная, потому что прятаться в ней негде — ни закоулков, ни переулков, ничего — только прямая линия, на которой открыть огонь можно даже не напрягаясь. От топота протестующих начинает дрожать асфальт, а прогноз Конто сбывается в ту же секунду. «Накаркал», — хохочет он, спиной чуя шум огромной толпы и видя, как им наперерез вылетает какой-то грузовик. Правда, если присмотреться… — Сойка, автобус! — радостно кричит омега. — Автобус! Это к нам? Сойка в ответ взвывает — взвывает так горько и отчаянно, что шерсть на холке непроизвольно встает дыбом. — К-к нам! — заикаясь, орет он на ходу. Перехватывает Конто за локоть, с огромной силой, едва не сбивая с ног, пихает в сторону, к деревьям, обочине и домам. — К нам, суки! Двигай, двигай! Конто растерян, но послушно тащится наперерез рванувшей толпе. Толкает людей, сам пытается устоять, когда какой-то альфа с истошной силой лепит ему по плечам, а потом слышится скорбный омежий визг, и он оборачивается. Автобус — обычный, блять, автобус, зелененький, с рекламой врачебного кабинета на боках — стоит поперек дороги и открывает двери. Конто радуется, пытается Сойку притормозить, тянет к себе локтем, но бета отчего-то не останавливается. — Сойка, все хорошо! — кричит он, не понимая, почему им нужно бежать, но уже в следующую секунду сразу несколько голосов надрывается до хрипа, перекрикивая самих себя: — Силовики! Люди, силовики! И в этот момент толпа разворачивается. Конто успевает мельком оглянуться, поверх чужих голов видит, своими глазами видит, как из дверей обычного зелененького автобуса блестящими черными жуками вываливаются осененные. Каждый человек мирного протеста начинает визжать, кричать, орать, выть, рычать, вокруг голосится так, что закладывает уши, и вся эта огромная масса тяжело, грузно разворачивается, как сказочное неведомое животное, подстреленное и испуганное. А сзади — осененные, автозаки и машина с острым клювом. — В клещи берут! — В дома! В дома! — Помогите! В огромной давке Конто внезапно теряет Сойку. Вот, вот только что они были сцеплены руками, плечами, перескакивали через заваленную на бок скамейку, почти добежали до ближайшего дома, там, наверное, пацаненок знал, что делать, и где, где он сейчас? — Сойка! — Конто орет так, что на миг перекрикивает всех. Тише не становится, но на секунду даже кажется, что кто-то где-то отозвался — а потом это ощущение пропадает. — Альфа! — Малы! — Помогите! — выхватывает он среди общего гама мягкие омежьи голоса. От них становится совсем плохо, огидно, мерзко, отвратно, а когда поверх них накладывается блядский треск выстрелов, Конто просто останавливается. — Сойка! Сойка! — кричит он, не обращая внимания, что со всех сторон его обегают, толкают, тянут. — Да беги ты, дура! — кричит какой-то бета, пытается схватить его за руку, но Конто вырывается и, обезумевший от паники, разворачивается и бежит прямо на силовиков. Они же все из милиции, верно? Они должны помочь! Блять, Конто, блять. Омега всю жизнь верил ментам. Незнакомый город, потерялся, спросить, как пройти, где суд, где ближайший магазин — и Конто идет к людям в форме. Добродушные, пухлые от сытой жизни альфы улыбаются, шутят и подсказывают верное направление. Конто потерял ребенка, они должны ему с этим помочь! Под масками, шлемами, дубинками, плотной формой, оружием и огромными черными ботинками прячутся все те же менты — те же альфы, что должны помогать людям, верно? Помогите! До осененных остаются два ряда паникующих протестующих, когда Конто перехватывают. Чья-то огромная лапа вбивается ему под солнечное сплетение и через страшное непонятное мгновение омега понимает, что он висит на чьем-то плече. — Отпусти! — визжит он в истерике, панике, цепляется ногтями в красную от крови шею, вырывается. — Отпусти, отпусти, мне нужно своего найти! — Тихо, Конто! — коротко рычит огромная наркоманская шевелюра, и Конто сбивается, резко и суматошно думает, вспоминает и путается. — В-ваня? — кричит он в ответ. Принимает кивок, но не в силах не продолжить: — Ваня, Ваня, пусти, я тебя прошу! Сойку найти нужно! Пацаненка моего! Плечи огромного альфы размеренно двигаются вместе с Конто на них, а после похожий на пропитого алкаша Ваня слегка качается. Омега мгновение спустя слышит закончившийся свист и видит, как альфе между лопаток прилетает пуля, сплющивается о ткань, лениво отскакивает — и Конто кричит. — Тихо! — вновь рычит Ваня, перекидывает омегу со спины к себе на руки, закрывает собственным телом от продолжающегося треска, а Конто не может, не может перестать визжать. — Сюды! Сюда! — зовут люди из подъездов, они толпятся десятками, все время проходят внутрь и внутрь, поднимаются по лестницам. Ваня направляется к одной из многоэтажек, пеленает Конто руками и не дает вырваться, пока сам пригибает голову: кажется, осененные выбрали его самой удобной целью. Страшно. Сквозь общий крик слышится пугающий шорох военных раций. Что-то делается, это чувствует душа, миг, два — и Ваня кидается бегом. Рядом петляют еще двое альф, до последнего не собиравшиеся сдаваться, такие же крепкие и пугающие. Конто никто не нравится — ни силовики, ни дурная их молодежь, ни вот такие люди — страшные, злые, агрессивные. Ему очень нравится Сойка — только Сойки нигде нет. За три секунды Ваня добегает до ближайшего подъезда, закидывает Конто внутрь, буквально на головы людей, запихивается сам вместе с альфами и захлопывает дверь. Омеги плачут, беты тихо гудят, а там, снаружи — крики, шум, топот, взрывы. — Сойка! Где Сойка? — дрожит Конто и цепляется за Ваню. — Что делать? Так здесь и остаемся? — глухо переговариваются позади. — Вы что здесь устроили, пидорасы! Вы людям спать мешаете! — вопит какой-то истерический голос из квартиры. Сверху спускается человек, старенький и сухощавый: — Раненые есть? — перекрикивает он всех тихим хриплым тоном. Ему в ответ неуверенно откликаются: за одного просит его омега — кровь на боку, второй говорит сам — попали в спину, тяжело дышать, третий удивленно и слишком громко кричит: — Профессор? Вы? Люди, это Петр Алексееич, он из нашего… — Тихо, — шикает на человека старичок. — Всех раненых за мной в первую очередь. Молодежь, координируйтесь и по одному приходите к сорок седьмой квартире. За дверью вспыхивает, кто-то лязгает, наверное, дубинкой, и люди возбужденно-испуганно шумят. Конто ничего не понимает, он просто плачет, и огромные страшные ладони, пахнущие железом, притягивают его к себе. — Там Сойка, Сойка, Сойка… — всхлипывает он вполголоса. — Омега, вы кого-то потеряли? — слышится из толпы. Из квартиры продолжают кричать, истерить, угрожать вызовом милиции — на этом моменте толпа дружно смеется, — а Конто, боясь обрадоваться, отзывается: — Да, да! Пацаненок, девятнадцать лет, Коля Сойка, белая майка, черная повязка. Вы его видели? Кричавший человек заминается на секунду, но все же говорит слабым извиняющим тоном: — Нет. Простите, вашего я не видел. И Конто плачет. — Тихо, Конто, тихо, — скованным от злости голосом рычит сверху огромный Ваня, кладет ладонь ему на плечо. — Успокойся. Телефон у тебя есть? Омега истерично кивает, сам понимает, как сглупил, тут же тянется к карману. Его руку перехватывают: — Сейчас не звонить. А если прячется где твой малой от этих нелюдей? Как они отойдут, звякнешь. Конто всего трясет, он понимает разумность таких требований, но просто не может: вот, вот его спасение, нажми одну кнопку — и сможешь успокоиться. Как же это так — не звонить? Да разве… — Да разве мы преступники, чтобы по углам от осененных прятаться? — отчаянно спрашивает он. — Да меня даже в школу из-за Сойки никогда не вызывали — похож разве пацан на террориста, на которого с дуб-бинками надо? В ответ на его слова за тяжелой дверью подъезда вновь кто-то кричит. Внутри душно, народ расходится медленно — только раненых увели тут же за сердобольным этим дедушкой — и Конто перестает хватать воздуха на то, чтобы плакать. А потом в руке у него вибрирует телефон. Омега смотрит на светящийся экран и не может из-за слез разглядеть, кто там. Не понимает, кто там. — Конто, возьми трубку, — мягко пытается сказать Ваня, а когда Конто не реагирует, сам вынимает смартфон из дрожащих пальцев. — Алло? Сойка?.. Все хорошо, ты где?.. С твоим тоже все хорошо, не волнуйся. Сиди там, мы придем, как только сможем… Да, все в полном порядке. Конто, скажи что-нибудь. — С-сойка? — всхлипывая, мычит омега в трубку — и слышит, слышит родной голос мелкого своего дебила: — Конто, слава всем богам! — шипит бета в трубку. — Не могу говорить, идите на проспект, там, где церковь наша была, помнишь? Я за забором. Все, — и отключается. Для Конто прошло меньше секунды, поэтому он не может сказать точно, не причудилось ли все это ему. Дело берет в свои руки Ваня: когда приходит их очередь, аккуратно пихает омегу в спину, помогает подняться, упрямо повторяет, что все хорошо, а когда старичок — я не помню вашего имени, простите, дедушка, но спасибо вам огромное, — открывает перед ними дверь на аварийную лестницу, Ваня помогает спуститься. Вдали виднеются спины силовиков, некоторые уработались так, что закатали рукава до локтей. Светится в ночи живая кожа, прикрытая черными перчатками, — единственное доказательство того, что осененные тоже люди. Единственное. Сойка убегал от них долго — помогали молодые ноги. Когда завернул куда-то не туда, едва не врезался в группку спецназовцев, отхватил по ребрам, по шее, но оторвался. Сам бета этого не рассказывает, но Конто и без того видит, как пацаненок морщится и тяжело дышит. Оба снова едва не разревелись — нервы, нервы ни к черту. Сойка говорит, что видел, как отстал Конто, поглотился толпой — и внутри у омеги что-то дрожит. Растрепанный Ваня быстро их разводит по разным углам и приказывает выдвигаться. Узнает, что живут они на Дубровке, и обещает провести более-менее спокойно: нужно только добраться до его машины на автовокзале. В обычном своем состоянии пугливый Конто в жизни бы не полез к незнакомому человеку, тем более — альфе, в авто. Но времена настали такие безумные, что агрессивный бешеный Ваня, похожий на помесь наркомана с алкоголиком, смотрится предпочтительней привычных ментов. И смех, и грех. А потом Ваню все-таки подстреливают. — Что они делают? Что они только делают? — воет Конто, когда единственный их невольный защитник оседает на колени. Рядом медленно проезжает черное авто — даже не военная машина, обычный БМВ, боже правый, — и из его окна прячется молодое и светлое лицо очередного боевика. — Дома сидеть надо, блять! — зло орет им кто-то, останавливаясь рядом. Конто видит, как множество альф лениво выходит из машины, и не знает, что они делают и зачем. Знает Сойка: тянет он обоих взрослых за шкирки, наклоняется, когда не получается, Ваню от злости кусает куда-то под ухо тупыми клыками — уже похрену на приличия, похрену, — и орет еще громче: — Бегом! Ваня — к ране на виске добавилось огромное количество крови на шее — от укуса вновь приходит в себя, как и было задумано природой. Рычит болезненно, подскакивая на ноги, и его слегка ведет. Конто все еще в прострации, он только и может что смотреть на осененных: эти какие-то другие, не так плотно одеты, как те, что разгоняли протестующих. Меньше одежды — и это что, берет? А потом его опять подхватывают под солнечное сплетение. Сойку альфа быстро и сильно пихает в плечо, боевики, видя, что жертвы собираются уйти, злятся, тут же переходят на бег — жертвы от них. Сойка бежит быстрее альф, уставших за три дня протестов, а у Вани ноги настолько сильные, что он, кажется, даже не замечает лишних семидесяти килограмм Конто на плечах. Они двигаются так быстро, что все вокруг сливается в одно, омега даже не думал, что люди умеют так бегать. Сзади — выстрелы и мат, впереди — кусты и словно нарочно открытый подъезд. Нарочно?.. — Не туда! — орет изо всех сил Конто, которому кажется, что он видит, как в глубине, возле почтовых ящиков, кто-то блестит злыми глазами. Альфа слушает, разворачивается прямо на ходу, дергает Сойку — и через пару секунд они вновь оказываются на несчастной Пушкинской, из клещей которой едва-едва смогли вырваться. — Оторвались, — спокойно говорит Ванька. Омега дрожит, оглядывается и ищет сигареты. Потом смотрит косым взглядом на пацана и решает — к черту сигареты. За живого бету он до конца жизни курить не будет. — Сойка, куда тебя били? Не сломано ничего? Ваня, с вами что? Люди устало мычат что-то в ответ, адреналин сходит, наваливается слабость — даже альфа слегка окосел, — а потом из-за угла вываливается человек. — Назад! — орет Сойка — и человек нервно кричит: — Погодите! Стойте, я врач! Сойка останавливается уже на полпути к чьей-то многоэтажке, а Конто за это время успели вновь закинуть на руки. Омега, не сдержавшись, хихикает: сработались! Команда! Он тихо просит Ваню вернуть себя на бренную землю, а потом тянет его к знакомому уже медику. — Здравствуйте, — вновь вежливо говорит он, и мелкий кучерявый альфа хмыкает: — Идемте, господа хорошие. Подбросим вас на скорой. Карета скорой помощи прячется в дворах. За рулем человек в форме, а их врач просто в белом халате. Внутри ютятся еще несколько человек, доктор объясняет, что свободные скорые сейчас скоординировались, выезжают, подбирают одиночек. — К остановкам не подкинем: бляди эти стреляют, — уже не стесняется он в выборе лексики. — Но можем выбросить на выходах из центра, они туда не подъезжают. А вас, молодой человек, я не отпущу до утра, — недовольно смотрит он на Ваню. — Говорите что хотите, но две пули за одну ночь споймать — это пока наш рекорд. Гордитесь. — А мой там как? — спрашивает большой альфа у маленького, не обращая внимания на въедливые слова, и выглядит он при этом действительно обеспокоенным. Машина подскакивает на лежачем полицейском, всех кидает друг на друга. Под ослепительно-белым медицинским светом все люди выглядят смертельно уставшими и испуганными — даже Ваня. Врач их только морщит лоб. — Сохатый, бета-статус, двадцать семь? — Да, он, высокий такой дылда, в живот, суки, попали. Да если б я, блять, только… — Тише, Ваня, — мягко встревает Конто, прижатый к углу скорой чьими-то огромными коленями, — и оба альфы вздыхают, успокаиваясь. Хорошо быть омегой. — Все хорошо. Вместе вас подселим, — говорит врач. — Омега, а вам помощь не нужна? Конто даже духом воспрянул от этого вопроса. — Сойка, — без промедления отвечает он. — Если вы можете, осмотрите моего дебила, пожалуйста. — Ну Конто! — тянет бета тоном, которым обычно дети тянут «ну пап!», и омега вновь вспоминает, насколько же его детина еще маленькая. Боже правый. — Не контай, — огрызается он нервно и зло, и после этого все затихают. Больница не кажется переполненной: больше никто не бегает, не кричит, не гудят машины. «Полтретьего ночи», — устало зевает Сойка, и Конто кивает, принимая объяснение. — Альфа, вы помните, где смотровая, — нелюбезно говорит врач Ване и смазанным жестом указывает на второй этаж. — А вы — пойдемте за мной. — За сегодня только к нам человек семьдесят поступило, — тихо жалуется альфа, прощупывая Сойку. Конто стоит рядом и нервно мнет его майку, днем белую, сейчас же — почти чисто серую от копоти, пота и пыли. — У большинства, слава богу, одни синяки и растяжения. Но у восьми… — Убитых нет? — перебивает его Конто, отчасти с затаенной надеждой услышать отрицательный ответ, отчасти — не желая знать, о чем еще скажет доктор. Блядство — оно и в Африке блядство. — Двое в реанимации, — неутешительно отвечает врач, оскаливаясь клыками от злости — вот теперь он и впрямь становится похожим на альфу, какими они и должны быть. — Их в военный госпиталь увезли. А что творится с теми, кого задержали… — Что? — тут же подрывается так и не растерявший любопытства Сойка. «Молодежь», — горько улыбается ему омега, наталкиваясь на острый взгляд пацана, обиженного снисхождением. Доктор морщится, с жалостью смотря на бету. Конто душой, всей своей изнанкой понимает этот взгляд — и снова хочет плакать. Просто уже не может. — Ничего страшного, — серо говорит альфа и отряхивается, сбрасывая с себя возмущение. — Ну, молодой человек, ничего с вами страшного тоже нет. Можете подождать в холле, — обращается он уже к омеге, — через несколько минут скорая подъедет, подкинет, куда вам надо. — Можно проведать тех двоих? Бета и альфа, вы нас троих забрали. Доктор окончательно от них отмахивается, исчерпав на сегодня весь запас человеколюбия, и только кивает в сторону регистратуры: — Там своих найдете. Омега на стойке регистрации понимает их без слов, объясняет, успокаивает и показывает, как пройти. В желтой палате из знакомых валяются тонкий до сухости бета без сознания и сидящий подле него Ваня. Альфу отмыли от крови, и сейчас его шею заматывает осунувшийся медбрат. В палате до боли тянет унынием, горячим горем, усталостью, и Конто, не выдержав, подходит к Ване со спины. Кладет ладонь на плечо, успокаивает без слов, как успокаивал альфа его самого буквально час назад. Тот хмуро кивает, признавая чужое право сочувствовать. Они выходят из палаты через добрых двадцать минут. Спускаются на первый этаж, сонные, уже почти отключающиеся на ходу, и Конто не понимает, отчего Сойка вдруг остановился. Он поднимает голову, долгие пару секунд оцифровывает поступившую информацию: ага, силовик. Черная тканяная форма, черные перчатки. Щита нет, но есть блядская дубинка, и шлем с поднятым забралом крепко держится в ладони. Замечая шлем, омега наконец осознает, кого он встретил. Боевик-альфа поворачивается, словно что-то услышал, блестит зелеными глазами, а Конто, сглотнув, садится на ступеньки. Были бы силы — видит бог — он бы заорал.