Свитер для внука

— Омега! — растерянно выдыхает силовик, заметив Конто, и продолжает совсем уж невозможным: — Омега, с вами все в порядке? Конто оглядывается на Сойку, безмолвно спрашивает, не послышались ли ему эти слова. Сойка отвечает слабым взглядом, и Конто снова начинает плакать. Страшный альфа смотрит на маленького человека со стойки регистрации, а затем, удобнее перехватывая шлем, движется в сторону Конто с его Сойкой. — Не подходи! — наверное, громче нужного шипит омега. — Пожалуйста, не подходите, богом вас прошу! Конто дрожит на ступеньках лестницы, чувствует, как к его боку прижимается пацан, и просто не может перестать думать: изобьет, нет? Хорошо хоть, что они в больнице, здесь им не откажут в помощи, тут же смогут залатать все раны. «Насилие без отрыва от производства», — всхлипывает он, его начинает колотить сильнее с каждым шагом, с которым к ним приближается черная резиновая дубинка на поясе у осененного. Сзади его обнимает за плечи Сойка, и кто-то злобно указывает: — Альфа, вы ранены? Если нет, тогда прошу уйти: сами видите, что ваше присутствие с омегами делает. Пара людей, сидящих по лавочкам, говорят тихо и хрипло: — Уйди, сволочь, уйди! Маленький омега-регистратор, не боясь, хватает силовика за локоть, и тот, огромный, выше врача на две с половиной головы, в бронежилете и черных военных ботинках, совсем уж растерянно хватается за собственную балаклаву. Конто дрожит так, что Сойке приходится силой его успокаивать, прижимать к себе, и омега думает: все, все, хватит, уйди, уйди — но боевик вдруг просыпается: — Не указывай мне, — рычит он регистратору. Люди ахают от злости, но послушно сидят на месте, пока альфа длинными шагами направляется прямо к Конто. — Нет, нет, нет, — деревенеет Конто, когда вот это все огромное, черное, насильственное, злое садится перед ним на корточки. — Пожалуйста, не бейте, только не бейте, не надо, не надо, пожалуйста… — Тише, омега, — почти ласково говорит силовик — и Конто только сильнее колотится. Альфа поднимает крепкую ладонь в черной перчатке, тянется ею к Конто, но тут Сойка шипит настолько яростно, что силовик вынужден отступиться. — С тобой все в порядке? — вместо этого тихо спрашивает он. — Я видел, как в той давке тебя схватил какой-то ублюдок. Он ничего тебе не сделал? Конто, расслышав его слова сквозь мерзкий шум в ушах, смеется. Смеется, и всхлипывает, и дрожит. — Это вы про Ваню, да? — вежливо и не заикаясь пытается спросить он. — Альфа меня от вас спас, нашел пацана моего, помог от вас сбежать — а вы его за это, наверное, и расстреливали, да? А если бы Ваня меня не схватил, вы бы и меня расстреляли, и пацана моего не пожалели? От слез болит голова, но Конто просто не может их контролировать: чем ближе силовик, тем сильнее они льются, тем сильнее болит голова и дрожит тело. — Пожалуйста, пожалуйста, только не бейте, — не выдерживает, вновь срывается он на хрип, зажмуривается под белым лампочным светом. Люди сзади возмущенно гудят, а грозный омега-администратор направляется в их сторону. — Да не трону я тебя, омега, — взрывается силовик от нервозности, хмурится, и губы его шевелятся под бандитской балаклавой. — Омег мы вообще не трогаем! Только тех, кто берегов не видит, кто первым насилие применяет. Кто-то начинает хохотать, но после этого высказывания смех больше похож на усталый и отчаянный вой. — Альфа, я вынужден попросить вас удалиться, — шипит врач-омега, попеременно то бледнеющий, то краснеющий. — Пожалуйста, не накаляйте обстановку, не доводите людей до берегов, — скалится он. Силовика выводят, но Конто продолжает трясти. В итоге их подбрасывает до Дубровки какой-то сердобольный бета, и с самым рассветом они оказываются дома. Сойка заваривает чай, добавляет туда мяты и отправляет омегу в ванную, а сам ставит телефон на зарядку и тут же лезет что-то смотреть и с кем-то разговаривать. — Идем спать, — невнятно и тихо говорит Конто, лицо у него опухло, стало страшным от слез, и запахивается сильнее в банный халат. — Сегодня уже на работу. — Может и не быть никакого сегодня, — мрачно отзывается Сойка, но душу омеге не травит, послушно уходит в свою комнату. Конто сворачивается поверх одеяла и дрожит. *** На следующий день около шести часов вечера Сойка перестает отвечать на звонки. Конто обмирает от страха, оседает на слабых ногах и звонит Ване, номер которого ему вчера дал пацан. — Конто? — рычит альфа в трубку. Вокруг него шумят, голосят, наверное, огромный их наркоман опять вышел на блядский этот митинг. Омега молчит. — Конто, что-то случилось? Говори! — С-сойка, — сипит он в ответ, как вежливый омега, дрожит до самых пальцев и пытается собраться: — Не отвечает. Ваня по ту сторону некоторое время молчит — только толпа вокруг него все скандирует это ужасное «милиция с народом». — Так, — наконец отвечает Ваня, собравшись с мыслями. — Конто, пей успокоительные. Просто связь в центре отключили, как обычно. Я сейчас звоню Сойке, пишу ему, нахожу, в общем, а потом беру этого дебила под белы рученьки и возвращаю в родную хату. Тебе задача — успокоиться. Все понятно? Конто молча кивает, не понимая даже, что альфа его не видит, но они оба не обращают на это внимания, и Ваня отключается. Через самые отвратительные полчаса в его жизни омега звонит снова, а альфа больше не отвечает. Интернет работает, но в нем уже минут двадцать как ничего не слышно, и это может значить все, что угодно, но только не что-то хорошее. Собирается за семь минут, хватает ключи, бутылку воды и бинты — неизвестно зачем, Конто и перевязывать-то правильно не умеет, — курит на ступеньках лестницы и выезжает в город. Он понимает, куда идти, по неоформленному гулу и выцветшим дорожкам крови на асфальте. Лишние люди по центру не ходят, через пару минут становится понятно, почему: Конто пытается срезать дорогу, заворачивает во дворы и тут же видит там без цели стоящих боевиков. Пугается, шугается и, пока его никто не увидел, прячется за угол. К черту. Ваня до сих пор недоступен, Сойка не отвечает, интернет говорит беречь себя и пропадает. Конто остается один в окружении следящих за ним изо всех щелей боевиков. Город тих и безлюден, железные мобильные перегородки расставлены по каждому проулку, лениво ездят автозаки. Шум толпы становится тише, скрывается за густыми летними дубами, но капли крови ведут Конто безошибочно. Жарко, душно, но — удивительно! — он больше не боится так, как боялся дома. Ясное дело, что его берут. До эпицентра гула остается разве один переход, когда сзади Конто слышит тихий шорох ботинок. Настороженные уши в то же мгновение понимают, что добрый человек не шуршит настолько тихо, — и Конто срывается на бег, не оглядываясь. Чувствует себя последним дураком, конечно: ну кто убегает от одного шума? В боку тут же начинает колоть, сердце заходится вдвойне, и омега, стесняясь сам себя, быстро снижает темп, как только заворачивает за угол. И тут же отхватывает дубинкой. До людей остается всего ничего — вон, Конто видит чьи-то белые кроссовки, — но он даже закричать не может. Хрипит только: удар пришелся поперек спины, и весь воздух выбило. Он весь как-то сжимается, слабнет и послушно повисает, когда его поднимают на ноги. Вокруг двое осененных, к ним издали подбегают еще несколько, все происходит тихо и стремительно быстро. Конто ничего не делает, только пытается успокоиться, как говорил ему Ваня, и шустро перебирает ногами. Боевики тоже не мешкают: тут же из-за угла появляется некрасиво-серый автозак — ночью он смотрелся угрожающе, а сейчас вполне себе органично вписывается в городской пейзаж, — и Конто туда запихивают. Он спотыкается, но чьи-то руки поддерживают в спину, помогают подняться. Омега слегка истерично говорит: «Спасибо» — и несколько силовиков молодыми голосами смеются в ответ. В автозаке пока прохладно, пусто и темно. Конто пытается достучаться до водителя, пару раз спрашивает слабым голосом, что ему делать, как узнать, куда повезли его, где находится Сойка, но быстро понимает, что не дождется ответа, и затихает. Скоро двери машины открываются, в нее заглядывает очередное страшное лицо, чтобы забрать у Конто телефон. Конто отдает, спрашивает, нужны ли им его деньги, карточки, кошелек, боевик злобно буркает «мы не бандиты» и уходит, так ничего и не забрав. Странный человек. Через минут семь к Конто закидывают сразу двоих. Заметив их, омега опасливо прижимается к углу: пьяные, боженьки мои, какие же они пьяные. Один мужичок даже говорить уже не может, валится на лавку так, как есть. Второй пацан оглядывает нутро автозака, смеется раскованно, тянет пухлыми губами: «Привет, родимый дом». Подходит, поднимает отключившегося и садит его в нормальное положение, говорит пьяно: «Место освободи, ща к нам друзей подкинут». Только после этого парень — без майки, худой, с рыжим подпушком на загривке — замечает спрятавшегося Конто. — Мы пьяные, извините, — вежливо мычит он и, видя, как омега пугается, затихает в противоположном от него угле. — Простите, пожалуйста, что мы пьяные. После этого людей начинают забирать активнее. По одному заталкивают молоденьких альф, один сопротивляется, кричит так, что слышно даже за пределами автозака — ему достается сильнее всех. Закидывают его уже сипящим, и Конто, не выдержав, тянется к рюкзаку, чтобы достать воду, напоить беднягу. Последним — седьмым или восьмым — в машину пихают дедушку. Дедушка, красивый, с ухоженной седой бородой и пышной гривой, разговаривает с Конто и даже пытается успокоить: — Ничего, ничего, внучек, как-нибудь со всем разберемся. Остальные тоже начинают шептаться: одного забрали, когда он шел с работы, второго — на полдороге к магазину, разве виноват он, что живет в центре? Дедушка вышел, чтобы снять деньги в банкомате, а вину избитого альфы можно описать двумя словами: пытался убежать. Когда автозак трогается, все испуганно затихают — только Конто, набравшись храбрости, тихонько вякает: — А вы там пацаненка-бету не видели? С меня ростом, худой, как воробей, тату на предплечье, — он показывает место, — с цветком. — А как одет был? — откликается один из альф. — Не знаю, — кривится Конто болезненно. — Из дома ушел раньше него, а как пришел, его уже не было. Коля, Коля Сойка. — Сын твой? — угукает дедушка, но омега, отчего-то смущаясь, отрицательно качает головой. — Приютский, но мой, — только и может сказать он. На поворотах их качает, пихает друг в друга. Нервно прислушивающийся Конто против воли понимает, что у автозака расшатана подвеска и ее стоит сменить. Пытается думать, какая станция техобслуживания сможет принять такую огромную машину, а потом понимает, что сейчас не о подвеске стоит беспокоиться, и молча сам от себя фыркает. Совсем пьяный от очередного толчка сползает на пол, немного менее пьяный пытается его если не поднять, так хоть повернуть на бок: — Извините, — в который раз говорит рыжеватый и цыганистый альфа. — Если за минуту не стопарнемся, потом сами будем рвоту убирать. Конто передергивает, но кто-то их явно слышит, потому что уже в следующую секунду слышно, как открываются перед автозаком ворота и как тот заезжает туда на всех парах. Останавливаются так же резко, вставший дедушка валится на Конто, а избитый сипит и растерянно вертит головой. — Выходим! — кричат снаружи, бьют дубинкой по боку машины. Люди выползают по очереди, нервные и тихие. Когда последним спускается Конто, он слышит жесткий короткий приказ кому-то из осененных: «Омегу и деда не трогать!» — и черные перчатки подхватывают его и дедушку под локти, ведут в другую от остальных сторону. — Вы знаете, что происходит? — тихо спрашивает Конто, подталкиваемый в спину. Они проходят страшным двором с серой травой, белым песком и изношенными кирпичными зданиями. Все выглядит каким-то выцветшим, ненастоящим. По углам и вокруг маленькими кучками толпятся блестящие куклы-силовики, оглядываются молча, как заводные, только подтверждая мнение Конто о постановочности всего происходящего. Дедушка поднимает голову к темнеющему вечернему небу и тихо смеется: — Анекдот есть, внучек. С тех еще, старых времен. Едут ссыльные в Сибирь, один другого спрашивает: «А в какой хоть лагерь везут?» – он замолкает, шаркая по песку, и пару секунд по-старчески наслаждается тишиной. – А тот ему в ответ: «Не знаю, я политикой не интересуюсь»... Вот и тебе, внучек, уже поздно интересоваться, — странно говорит он, весело хмыкая. Конто растерян, немного избит — самую чуточку, — а оттого молчит. Думает, начинать ему уже молиться или пока не надо. Потом вновь вспоминает узкие дорожки крови на сером асфальте — и больше не думает ни о чем, даже о дедушкиных анекдотах в самом центре изолятора. Их проводят белыми коридорами, в которых тянет сырой штукатуркой, под желтыми лампами да мимо железных побитых дверей. Омега хмурится, вертит головой по сторонам — а вдруг где Сойка отзовется? — но угрожающее фырчание осененного позади заставляет его прекратить и это неповиновение. Запихивают их тоже в странное помещение: я без окон, без дверей, во мне горница людей — так говорится в детской загадке. Пахнет здесь чем-то непереводимым, невымывающимся запахом людей, пота, перегара, мочи, может, крови. Конто не знает, но у него все равно кружится голова. Дедушка только качает головой: — Держись, милый. Недолго тебе здесь куковать. Он оказывается прав, но Конто не успевает спросить, откуда дедушка это узнал. Минут через десять-пятнадцать — не больше — кто-то вновь стучит в железную дверь, словно только так осененные и умеют общаться. А может, и впрямь только так общаются — кто ж теперь узнает. Этот альфа лица не прячет. Впрочем, Конто все равно не может его увидеть: свет падает из-за спины, так что силовик кажется единственным черным пятном на фоне желтого света и белой краски. — Омега, на выход, — устало рычит он. Не дождавшись реакции, хватает Конто за локоть — и Конто вскрикивает от неожиданности. Крик гулко разносится по пустым коридорам, становится еще громче, и в ответ кто-то начинает шуметь вдали: злой рев, и стучание по дверям, и какие-то единичные голоса. Омеге кажется, что он своей несдержанностью пробудил Левиафана, и от этого холодеет сердце. — Боженьки, простите, простите, — тут же сам себя вразумляет он, начинает говорить быстро-быстро, сбиваясь в словах, как Сойка сбивается: — Я не против хотел, не кричать, случайно, боже… Извините, я просто очень вас боюсь, — наконец выправляется, даже выдыхает от того, что смог взять себя в руки. Альфа — грузный, уже осунувшийся от тяжелой своей жизни, с морщинами, как у шарпея, — смотрит на Конто без всяких эмоций. Поджав губы, он отходит на шаг и только дубинкой указывает, куда омеге идти. Конто еще раз извиняется, но, кажется, это не помогает. На выходе из белого коридора их встречает еще один силовик, альфы передают его с рук на руки, как мешок капусты на рынке. Омега почти верит, что все закончилось, а оттого непроизвольно начинает волноваться о людях, остающихся позади. Крики, шум, запах крови и мочи, дедушка и пьяные — Конто не понимает логики, не видит, что может объединять все эти вещи, и волнуется еще больше. Потому что если это место не подчиняется законам логики, в нем может произойти все, что угодно, — все, кроме чего-то хорошего. А потом черно-полосатые ворота открываются, пропуская очередной автозак, и Конто видит, как там, в реальном, живом, цветном мире возле мелкой лиственницы стоит Сойка. Сойка — и осененный рядышком.