Свитер для внука

Даже короткое это время в изоляторе заставило Конто посереть изнутри, поэтому он не сразу начинает переживать. Выходит из маленькой дверцы сбоку от главных ворот, ступает в зелень города и останавливается, не совсем понимая, что должен чувствовать. Помогает Сойка: пацан бросается в его сторону, как только видит, и буквально душит в объятиях. Тогда у Конто влажнеет в глазах, и ему становится легче. — В телегу видео загрузили, как кого-то вяжут на подступах к митингу. Меня уже Ваня нашел, мы домой шли, а я смотрю — ты. Ты, блять, Конто, как вообще тебя… Ты, и четверо силовиков на тебя одного. Конто, эти… да плевать уже, бляди эти ничего не успели сделать? Скорую вызвать? Пошли к мелкому тому врачу, что меня осматривал! Тебя кормили хоть? Черт, говорят, даже воды не дают. Тебя ведь не… не сделали ничего? Черт, ну конечно же, не сделали, иначе ты бы на своих двоих так скоро не вышел… Конто, ответь хоть что-нибудь! Сейчас Ване позвоню, он к опорке поехал, узнать, куда тебя забрали. Пойдем, давай, давай. А это, кстати, Том, он мне помог, из-за него только тебя и выпустили. Один звонок — и все, представляешь? На этом моменте омега удивленно и испуганно дергается, смотрит на паникующего Сойку растерянными глазами и видит, как тот показывает на стоящего под деревом осененного. Полная форма, круглый блестящий шлем и черные хозяйственные перчатки — все, все при нем. — Сойка, милый, ничего со мной не сделали, не надо в больницу, — сипит он в ответ и цепляется за чужие пальцы, холодные от пота и страха. — Только пошли домой, я тебя прошу. Пацан кивает быстро-быстро, старается не плакать, хватается за плечи, ребра, больно тянет за шею — Конто хватается в ответ. А потом его ведут к аллейке, дубам и осененному, и вот это омеге уже не нравится. Он вырывается из рук пацана, но как-то слабо, неуверенно, потому что чует что-то неправильное в одиноко стоящем боевике. Самому себе кажется, что от такой неправильности нужно бежать как можно дальше, но нет, так это не работает. Мелкий девятнадцатилетний дебил, у которого в прошивке не прописано злопамятности, тащит омегу до места, и тогда Конто понимает, что его смущало. — Ты? — неуверенно спрашивает он. — Я, — по-глупому отвечает осененный, и оба в растерянной веселости оскаливают клыки — резцы альфы видны даже под маской. Зеленые глаза, слегка побледневшие со вчерашнего вечера, видны тоже. Конто вновь начинает колотить — непроизвольная реакция на то, сколько страха он пережил благодаря всей этой братии силовиков, — но сегодня он наконец понимает, что как минимум этот представитель рода людского не хочет убивать. Его и Сойку — точно, а остальных — по обстоятельствам, наверное. — Не избили? — говорит альфа для того только, чтобы начать разговор хоть о чем-нибудь, — самый глупый повод к разговору на всем белом свете. Глупее будет только дурная перекличка «Ты?» — «Я», уж поверьте Конто. — По спине только раз зарядили, — скупо говорит омега в ответ, костенея плечами и не зная, что после этого начнется. Когда через пятнадцать минут он оказывается на коричневой кушетке перед мелким вчерашним врачом, с ледяной подушкой на запястье — это что, он уже вывихнуть его успел? — и двумя неустановленными лицами бандитской наружности рядом, омега думает, что ему стоило промолчать. — Лучше не надо мной кудахтайте, а над этим, — кивает он отупевшим от перенапряжения жестом в сторону одного бандита. Бандит успешно притворяется Сойкой, но Конто знает, что его Сойка не стал бы вызывать скорую в такое беспокойное время из-за несчастного удара дубинкой. — Как его из такого состояния вывести? Что вообще известно? — спрашивает второй бандит, которому даже притворяться не надо: Ваню ни в одном уголке вселенной не смогли бы принять за честного и добропорядочного бюргера. Даже в колониальной Австралии, в которую ссылали уголовников и неугодных, Ваня стал бы из них самым уголовным и неугодным. Несмотря на все это, а может, и благодаря тому, Конто он потихоньку начинает нравиться. — Я не травматолог, сами знаете. Пока вижу, что тут больше шоковое состояние, чем что-то еще. Мы прокапаем, что нужно, но дальше — дело психотерапевтов. Оставить нет оснований, да и, по правде, негде его оставить, — сипло говорит кучерявый доктор и недовольно вздыхает: — Вы меня простите, конечно, не могу не спросить: вы из одной секты, да? Вам всем что, нравится под пули становиться? Ваня довольно ухает, а Сойка весело-обиженно кривится. — Мы не можем по-другому, — до страшного уверенно улыбается пацан, и омега растерянно и болезненно дергается: он-то не прекращал верить, что вот сейчас, сейчас Сойка одумается, прекратит все это блядство — а блядство все не прекращается и не прекращается. — А Конто вообще не при делах был. Ладно бы меня забрали на протесте, ладно бы Ваню — это одно, ну согласитесь. Но Конто виноват только в том, что поехал за мной в центр. Сломанные руки — достаточное для него наказание, так вы думаете? — начинает злиться бета. — Как сломанные? — перебивает Конто уж было открывшего рот врача. Тот, за прошедший день еще более ссохшийся и уставший, недовольно и слегка нервно поджимает губы. В горле у альфы клокочет неоформленным скорбным рыком, когда он вздыхает так, словно худшие его ожидания сбываются, и оборачивается к омеге: — Про главный-то вопрос забыли. Конто, вы помните, что с вами случилось? — Конечно, — почти обижается омега в ответ. — Забрали в автозак, довезли до центра их силового, заперли в какой-то камере, а минут через десять выпустили. Когда это я успел руку-то сломать? Что-то вы мне не то говорите, — твердо указывает он, потрясая холодовым компрессом. Доктор, впрочем, не поддается, задает еще один странный вопрос, и задает таким тоном, словно от него зависит его собственная зарплата: — Конто, скажите, пожалуйста. По вашему мнению, сколько времени прошло между моментом задержания и тем, когда вас выпустили? Омега от возмущения хмурится — как-то не до слежки за временем ему было, — но послушно думает, потому что врачей слушать надо. — Да час от силы, — наконец говорит он и, поколебавшись, усмехается: — Мне вообще показалось, что минут сорок, но, наверное, в застенках время по-другому течет. И тут происходит что-то странное: ладно доктор — доктор безэмоционально кивает, тянется что-то записать в свои бумажки, это дело привычное; но Сойка вдруг отчего-то мычит и кривится, явно сдерживая внезапный плач — сколько уже раз Конто такое видел сразу после приюта — и жмурится со всей силы. Омега впервые видит, как кто-то может мгновенно побледнеть: за долю секунды лицо становится страшно белым, как свечки в церкви, и глаза тухнут изнутри. Ванька резким жестом хватает пацана за шиворот, встряхивает, одной огромной своей лапой приподнимая целого бету, и сам матерится тихим и чувствительным «блять». — Что такое? — нервно спрашивает омега. — Ну, слушайте, может, не час, может, два, даже три — чего вы волнуетесь? Телефон у меня забрали, не мог же я в камере время посмотреть? Сойка нервно-нежно скулит, вновь подошвами утверждаясь на серой плитке. Цветом он тоже пытается слиться с несчастной этой плиткой, Конто, уже не разбираясь, пытается встать с койки, чтобы пацана успокоить — да вы же видите, он же сейчас в обморок грохнется! — но ему не дают. — Сойка, пацаненок, милый, что с тобой? — еще более растерянно скулит омега, когда бета поднимает на него глаза. Отвечает ему Ваня, с грохотом садящийся на слишком маленький для него больничный стул: — Ты пропал на день, омега. С полдевятого вечера одного дня до десяти вечера этого, — альфа смотрит серьезно, немного грубо, и неизменный его жилет шуршит, когда он дергает плечом. — Вопрос сейчас в другом: что там случилось с тобой, Конто? Омега пугается, но ни капельки не убеждается чужим замогильным голосом: в конце концов, не может такого быть, чтобы человек — не старый еще человек! — потерял целый день. Он упрямо молчит, так что слово берет доктор: — Разберемся, что там было. Конто, мы вас оставляем, остальных посетителей прошу удалиться. Привезете ему сменную одежду на ночь, передадите через администратора, а завтра, если все хорошо, и выпишем. Все согласны? — для проформы спрашивает он. Ваня молча кивает, а Сойка отводит глаза, чтобы Конто не увидел, как пацан плачет. Омега возмущается, конечно: что это за похороны раньше времени? — но ничего не говорит. Понимает: окажись он сам на месте беты, то не смог бы выдержать и этого. А Сойка, дебил Сойка, девятнадцатилетний террорист Сойка — может. *** На следующий день ровно в двенадцать утра к нему вновь приходят посетители. Конто к этому времени успевает переделать все возможные дела. Даже пытается сходить к Сохатому — бете Вани, которому прострелили живот, но ему говорят, что тот уже выписался, и омега принимает этот ответ с тихой нескрываемой радостью. Радость, впрочем, быстро истрепалась: на месте одной койки Сохатого появилось четыре, и все они заняты. Конто пытается от этого отвлечься и потому шепчется с «коллегами по палате»: четырьмя омегами и бетой о-типа, — но шепчется как-то неловко, стыдно и неумело. По палате разносится липкий душок страха, и этот запах не выветрился даже с утренней уборкой. Даже с открытыми окнами он не выветрится — пациенты это понимают, но с тоскливым упрямством открывают форточки и пытаются о чем-то говорить. Глубже всего этот запах чувствуется в ближайшей к двери койке. Конто не знает, кто там, и из глубинной какой-то боязни даже не хочет узнавать. Ночью, когда его сюда определили, уже все спали, а утром страдающий человек с головой замотался в простыню и прекратил реагировать на что бы то ни было. Никто об этом не говорит, как почему-то не говорит и о том, почему каждый из них оказался в травме. Конто и сам не горит желанием делиться причинами, из-за которых он ночует в первой городской клинической больнице. Смотрит на черные от синяков руки беты; смотрит на то, как страшно охают от любого движения омеги; видит, как смеется один, стараясь не двигать головой; замечает, что другой не может перевернуться на спину, что морщится он от легкой простынки на спине, — и понимает их тоже. Запястье самого Конто замотали в гипс. Для чего-то перевязали и ребра, хотя ребра как раз-таки у него не болели, да так и оставили «под наблюдение». Зачем необходимо наблюдение, тоже не совсем понятно, но врачей нужно слушать, и Конто слушается. Осененным тоже нужно подчиняться, но сейчас Конто думает, что черта с два он останется на месте, если какой-нибудь силовик закричит ему «стоять» или душевно, как обычно менты и делают, попросит: «Граждане, ваши документы». Черта с два. Майка натирает нещадно: наверняка Сойка от нервов захватил свою, на пару размеров меньше, чем нужно. Когда Конто пытается поспать, то почти всегда вскакивает от того, что во сне кого-то бьют, и это выматывает даже больше не прекращающегося потока скорых, выезжающих за ворота пустыми, с грубыми усталыми водителями в них, и заворачивающих назад с какой-то огромной скоростью. Закутанный шевелился в последний раз хорошо если минут пятнадцать назад, и от этого тоже болит сердце. Омеги на боковых кроватях окончательно прекращают шептаться, когда кто-то из посетителей заходит в палату. Конто отвлекается, почти с радостью он готов встретить новое лицо. Или нет. — Ты? — тихо говорит он. — Я, — также тихо отвечают ему и нервно пытаются улыбнуться. Конто противится инстинктивному желанию улыбнуться вслед, хмурится и послушно обувается в тапки, чтобы выйти за проходную. Там уже курят пациенты, Конто с больной завистью смотрит на них, но сам закурить даже не пробует, только уходит подальше на деревянную лавочку. Такую же лавочку кидал в силовиков Ваня, огромный и разъяренный террорист, но омегу это больше не трогает. Лавочка как лавочка. — Я хотел просто на проходной спросить, что с тобой, но меня администратор сразу к тебе направил, — словно извиняясь, говорит силовик. Сейчас, без формы, он даже похож на человека — обычный пацан, лет, может, двадцать пять — двадцать семь, как думает Конто. Волосы по-военному короткие, но все равно растрепанные, некрасиво примятые; глаза днем высветлились до приятного салатового. Омеге слегка стыдно так пристально вглядываться в чужую радужку, однако ничего он не может с этим сделать. О настоящей профессии альфы говорит только прямой разворот плеч и почти незаметный загар там, где бандитская балаклава не закрывала лицо. Сейчас, когда утро почти закончилось, осененный кажется вполне милым. Будь омега лет на десять младше и не знай настоящего его призвания, он бы с ним даже пофлиртовал к удовольствию обоих. Где-то за деревьями белеет очередная скорая, мчится наружу, не включая сигналку. Омеги в палате говорят, что в таких везут трупы. Конто, конечно, в такое не верит, но все же. Все же. В тени холодит, мозги от этого слегка прочищаются, и он, обхватывая себя за локти, тихо говорит: — Память у меня пропала. Думал, что пару часов у вас в гостях посидел, а оказалось — день. Руку, вон, в то время сломал, — омега до сих пор растерян этим фактом, и смотрит он на собственное запястье, как на последнего дурака. Силовик глядит на него молча пустыми глазами, и губы его растерянно расслабляются, и клыки выступают из-под кожи. А потом он вдруг качается, отходит на пару метров и буквально валится на скамейку. — Блядство, — коротко рычит он и опускает голову, пряча лицо. Смотрит на собственные ладони, сжимает их в кулаки, а собравшись, все же обращается к Конто: — Спрашивали у тебя данные? Давали какие-то бумаги подписывать? — Не помню, — просто говорит он в ответ. — Это так важно? Альфа вздыхает, опускаются плечи. Солнечный зайчик лежит у него на плече, гладит простую серую футболку, и Конто просто не может нервничать таким приятным днем. Он, кажется, вообще все нервы потратил за прошедшие дни, так что физически не способен ни на что реагировать. Ну, или те маленькие таблетки утром все-таки были успокоительными. — А я-то думал, чего так просто тебя с Крестовицы выпустили, — растерянно, может, немного больно говорит осененный, и омега непроизвольно, почти вынужденно тянется его поддержать: — Ничего, альфа, ну ничего. Переживу уж как-нибудь, Том, не бойся, — он неловко выговаривает чужое имя: их ведь и не познакомили толком, так что обращаться так по-панибратски просто невежливо, — но силовику такое обращение помогает, и Конто радуется. Хорошо быть омегой. — Нет, не переживешь, — тихо, больше для себя усмехается альфа, — потому что если я стою еще хоть чего-то, то не допущу, чтобы ты опять туда вернулся. Конто против воли пожимает плечом: пафосно говорить все горазды. Как уже давно было сказано мудрыми людьми, пиздеть — не мешки ворочать. Он этого, конечно, не произносит, потому что вдруг с удивлением понимает: нету у него злости на этого альфу. Не хочется возмущаться, что, чем не допускать повторения, лучше бы изначально этот ужас предотвратили; лучше бы изначально не били, не стреляли, не кидали гранатами и не забирали прохожих; лучше бы не только о Конто беспокоиться, но и о тех, кто остался кричать там, в изоляторе. Омега должен это сказать, но почему-то не хочет. Злиться не хочет и бояться — тоже. Странное дело. — Ты молодец, альфа, — говорит он в итоге, мягко улыбаясь, хотя у самого по недавно приобретенной привычке слабеют колени. Вот альфой он силовика зовет без каких-либо проблем, наоборот, с какой-то смутной тихой гордостью — и осененный, кажется, тоже это чувствует. — Я всего этого не хотел, Конто, — еще более тихо и зло говорит этот пугающий Том, вглядывается упрямо в чужое лицо. — Я действительно думал, что нам не отдадут такого приказа, а наши его не послушаются. Переломить ход истории я не могу, не в моих силах, но… нет, блять, без всяких «но». Я помогу, Конто. Помогу. Омега мимоходом забавляется, думая, как легко люди начинают материться в такое нелегкое время. Слушает, впрочем, внимательно, чувствует, как важно это альфе. Тот кивает — и вдруг, до внезапности резко, словно что-то для себя решив, поднимается с лавочки. Поднимается легко, нервно, наполненный живой животной силой, и делает пару шагов к Конто. Конто вновь становится страшно: осененный за эти минуты не стал меньше, все так же нависает пугающей громадиной, сильный, а оттого опасный, — но стоит на месте. — Извини, Конто, я не обидеть тебя хочу, я… Ты согласен? — трудно, тяжело спрашивает Том — и кивает подбородком на шею Конто. Застывает на месте, подтянутый, торжественный и нервный, боженьки, не нервничай ты так. У Конто мелкой дрожью заходится челюсть, а ребра вдруг начинают болеть. Он думает секунд двадцать. Как бы ни хотелось думать иначе, но это предложение сюрпризом для омеги не стало: пожил он на белом свете. Был у него и флирт, и отношения, плохие, хорошие — разные. Судьбы, принятой из-под палки, еще не было, но Конто нутром узнал ее с первого взгляда в молодые испуганные глаза. Думал, ошибся. Оказалось, нет. Хмуро и спокойно омега по-доброму, почти по-добрососедки предупреждает: — Об этом пожалею и ты, Том, и я. Согласен, конечно, — и сам, перебивая грохотом стучащее сердце, перебивая мерзкий душок страха, делает шаг вперед, в тень большого солдата. Осененный почти изможденно прикрывает глаза, непроизвольно краснеет ушами и поднимает верхнюю губу в оскале. Нету традиционного обмена репликами. Нет красивой одежды и близких людей рядом, и даже особой радости нету. Есть Конто в майке на два размера меньше, с неприятно обтянутым животом и загипсованной рукой. Есть Том с загаром от бандитской балаклавы и уставшими салатовыми глазами. Есть тихий угол дворика, солнце, лавочка, и ритуальный укус в корень шеи. Клыки альфы легонько царапают кожу, провозглашают начало древнего, как мир, ритуала ухаживания. Ритуала, о котором будут знать только двое. И есть невозможное, нечеловеческое облегчение. Мягкий церемониальный укус — и сразу становится легче дышать. — Спасибо, Конто, — говорит силовик, страшный осененный, пугающий до трясущихся поджилок человек, приглашающе и стыдливо раскидывая руки. — И извини. Я не выдержу без поддержки. — Спасибо тебе, альфа. Я больше не хочу бояться, — тихо отвечает Конто, и преодолевает страх, и шагает в — удивительно, смертельно — теплые объятия. Сердце под чужими ребрами бьется, как отбойный молоток, размеренно, сильно, оглушающе громко, и его сердце вторит этому стуку. Огромные ладони проходятся по лопаткам, жаром стекают по спине, и омега отогревается в нежданной, почти нежеланной этой ласке. — Если у нас что-то сложится, это будет самая стремная история знакомства в истории человечества. Прижатое к плечу ухо чувствует беззвучный смешок, а потом к макушке Конто удобно пристраивается твердый подбородок. — Это ты еще не знаешь, как мои родители друг друга подстрелили при знакомстве. — Семейные традиции, значит. Учтем, — мирно говорит омега и даже находит в себе силы фыркнуть носом.