Свитер для внука

Когда приходит время выселяться из больницы, Конто глубоко, всей грудью вдыхает чистый воздух и радуется. Ваня, у которого есть права и машина, и Сойка, который привез нормальный перекус из любимой булочной Конто, уже ждут его на парковке. Омега же пока суетится по палате, чтобы собрать мелочевку, которую ему натаскали люди за эти два дня. Тихо прощается с соседями: четырьмя омегами, бетой о-типа и новым пострадавшим, занявшим освободившуюся койку. На выходе вполне благодарно кивает медперсоналу, искренне говорит «спасибо». Ему, конечно, не особо стремились говорить, что с ним в застенках случилось, как он успел так переломаться. Общались больше с Ваней (хоть он даже близко не родственник; впрочем, сейчас такие времена пошли, что врачи окончательно перестают обращать внимание на частности). Разговаривали с ним за закрытыми дверьми, а самому Конто лишь вкалывали прививки, вакцины, давали какие-то таблетки и перевязывали каждые семь часов. Выписывают точно таким же способом: отзывают альфу, дают ему какой-то список, а омеге лишь советуют поменьше волноваться. Конто не против: чем меньше он знает, тем больше шансов забыть происходящее как страшный сон. Он даже то, что было в больнице, помнит уже смутно: кажется, были какие-то обследования, рентген, кресло с высокими ручками… а может, и не было ничего, черт его знает. Ваня не выглядит обеспокоенным, наоборот, все больше веселеет в последние дни. Это непроизвольно успокаивает. Конто подозревает, что такой настрой может оказаться связан с тем, что происходит на улицах: может, что-то там хорошее? Омега не знает точно, потому что сейчас он интересуется только состоянием собственных людей. С войной пусть разбираются другие дураки. Впрочем, больше ему верится в то, что Ваня улыбается из-за мелкого пацана Сойки. Верит, но мудро и ласково молчит. Посмотреть сначала нужно, что там между ними выйдет, а после уж решать будем. Сам бета не спешит открывать душу по поводу странных переглядок с огромным этим Ваней, но Конто его понимает. Про собственный пакт о перемирии с фактически незнакомым альфой (хуже — осененным) омега ведь тоже не рассказывает, и у него тоже есть на это свои причины. Конто спускается по ступенькам черного хода, заворачивает через курилку медиков, придерживает в одной руке спортивную сумку, в другой — новый телефон (предыдущую хуавейку так и не вернули из изолятора; ну и черт с ними — и со старой хуавейкой, и с молоденькими осененными). Быстро проскальзывает узким кирпичным лазом, старается не напрягаться — темнота в последние дни все же слегка пугает, омега не боится в этом признаться — и вдруг останавливается. Мелкий кучерявый доктор («Да вы уже почти наш семейный врач», — шутит Сойка) останавливается тоже. За его спиной выезжает за ворота очередная скорая, и серо-красный жилет на плечах у альфы слишком ясно говорит о том, откуда он появился. Они стоят напротив друг друга, испуганные, словно поймали себя на чем-то незаконном. Конто неуверенно и нервно размышляет, отчего ему не хочется тут же кинуться на врача с благодарностями. Со стороны доктора вдруг слышится тихий-тихий всхлип, низкий, резкий, словно человек не может сдержаться. Конто сперва не верит, прислушивается, а затем как-то неприятно и в один миг понимает, почему ему перехотелось радоваться. — Доктор? — шепотом спрашивает он, медленно приближаясь. Врачебный жилет блестит в тени перехода, и только поэтому Конто может видеть, как альфа спиной прислоняется к кирпичной стене. Врач медленно сползает на корточки, задирая к затылку ворот формы, и не реагирует. Конто сдерживает вздох, засовывает телефон в карман и больше не думает. Мелкими шажками шуршит ближе, приседает рядом: — Доктор, вы как, держитесь? — спокойно спрашивает он. Хочется, конечно, испугаться и заплакать вслед: когда врачи перестают справляться, наступают действительно тяжелые времена, — но больше этого хочется поддержать того, кому такая помощь действительно необходима. — Ты не представляешь, Конто… Там… Я не мог, я вынужден был… Блять, да я ведь клятву давал, я клятву давал, Конто! — голос у альфы дрожит, и на него, обычно флегматичного от усталости, уважительно спокойного, смотреть просто больно. Доктор хрипит, закрывается руками и изо всех сил старается успокоиться. Дышит глубоко, размеренно, но все равно срывается на всхлипы. Конто жмурится всего на долю секунды, неуклюже поворачивается — тут же начинает муторно тянуть в ребрах, — а потом все-таки вспоминает, что он омега. — Доктор, — слабо говорит он и прислоняется плечом к чужому плечу. Не хочется выспрашивать, что нужно увидеть такого, какое решение стоит принять, чтобы проняло даже фельдшера, но, слава богу, этого и не требуется. — Доктор, мы вас прощаем. Не на вашей совести происходящее, и не на вас оно должно отбиваться. Тихим нытьем под сердцем отзывается отчаянная мысль, которую Конто не говорит. Материться ему честно не хочется, но по-иному он и подумать не может, только так, убийственно серьезно: «Господи, как же нас всех переебало». Душа тяжело разворачивается, болезненно скрипит нутро. Конто смотрит на врача, сжавшегося в темном стылом угле больницы, и с унылым смирением принимает: не сможет он больше беспокоиться только о себе и Сойке, как это было семь предыдущих лет. Как всю предыдущую жизнь это было. Давно уже не может, если по правде. Омега готов, как древние авгуры, как Ванга, как шаманы Сибири, безошибочно предсказать собственную судьбу — и сердце от таких предсказаний болит только сильнее. — Доктор, вам есть, к кому пойти? — Идемте с нами, доктор. И становится легче. *** Домик у Конто скромный, но не маленький. Почти свой: как только сам отвязался от приюта, на подъемные и по соцпакету выкупил хатку самую приличную из предложенных. На эти же деньги провел какой-никакой ремонт, но на большее не хватило: ввязался в студенческий кредит и стало уже не до собственного угла. Тут бы выучиться, работу найти, в жизни устроиться. Потом, конечно, вновь занялся этим делом, когда пришло время оформить опеку над Сойкой. Дикий пацаненок достоин был лучшего, чем предлагала госпрограмма по обустройству беспризорных — это омега понимал ясно. На себя Конто никогда не тратился особо, поэтому сэкономленных денег хватило, чтобы заново обить стены шумо- и теплоизоляцией, покрасить их и даже на барахолке вполне прилично меблировать большую часть дома. Дом у него свой. Сколько всего в нем произошло, уже и не вспомнишь, и до сих пор становится тепло, стоит только подумать о собственной двухэтажной башне в старой части Дубровки. Многое в нем было. Не было, пожалуй, только гнезда для революционеров-террористов, но Конто думает об этом со здравой долей юмора: раз не было, значит будет. Почему бы и нет? Начинается все с Вани. Ваня, перестав наконец мозолить Конто глаза страшной плотной безрукавкой, от которой отскакивают пули («Да это бронежилет самодельный, Конто, — подсмеивается альфа довольно. — Я с работы притащил пожарных шлангов, а дед мой сшил»), приезжает после обеда или, что редко, далеко после ужина. Если Конто успевает прийти домой после смены, Сойка передается из рук в руки под бдительным оком обоих. Омега каждый раз приказывает им вернуться здоровыми, но больше не пытается противиться. Пацану он ничего запретить не может, это правда, и лучший вариант из возможных — отпустить его хотя бы под надзором кого-то взрослого. К тому же Ваня, чувствуя ответственность за бету, больше не рвется на баррикады (да, Конто мониторит их по новостям; нет, ему не стыдно — он просто охереть как волнуется). Оба каждые полчаса шлют фотки в общую беседу: тоненькое запястье Сойки или огромная лапа Вани на фоне людей с какими-то лозунгами и плакатами. Сначала тяготятся этим, но скоро привыкают, потому что если Конто не получает доказательств того, что с его людьми все в порядке, он окончательно сходит с ума. Людей на «мирных митингах» с каждым днем становится все больше, особенно по выходным. Однажды омега замечает, что в кадр на одном из фото словно попал кто-то смутно знакомый. Присматривается, хмурится на жакет цвета хаки, огромные военные ботинки, красиво уложенные волосы, заколотые нарочито мягким белым бантом — и вдруг вспоминает: Кукла! Тот самый красивый бета, который встретился им с Сойкой на первый день протестов! Омега звонит пацану, спрашивает, заметили они его, нет? Сойка отходит от гула толпы, заворачивает куда-то — сразу становится тише — и весело отвечает: да, даже поговорили, насколько это было возможно. Бета слегка хромает, но, говорит, что это не из-за происходящего, а на безыскусный вопрос пацана: «Мишу нашел?» — ответил почти ласково: «Нашелся сам». Потом у них дома появляется Сохатый — Ванин бета, который два дня лежал в больнице с ранением от резиновой пули. Омега встречает его, как родного: все же разные вещи — знать, что с подстреленным, действительно подстреленным в пяти метрах от тебя человеком все в порядке, и видеть это собственными глазами. Сохатый все такой же высокий, суховатый и сутулый, как помнится. По-детски стесняется разговаривать с взрослыми людьми (с Конто он стесняется разговаривать, если называть вещи прямо), а еще увлекается миниатюрами и пытается накопить на машину. Зарплаты грузчика, конечно, не хватает, но он старается. Омега же, как только узнает, кем работает Сохатый, тут же недовольно фыркает: ну нельзя таким тонким, угловатым пацанам заниматься физическим трудом — и потому все время исподволь пытается ему предложить с текущей должности уволиться. Сохатый обычно приезжает вместе с Ваней, но иногда, когда все спокойно или хочется отдохнуть, вместе с двумя друзьями постарше стучится вечером на чашку чая: он и живет-то всего в нескольких улицах от Конто, в квартире с родителями. (Омега понятия не имеет, какой родитель может отпустить своего ребенка работать грузчиком, но держит свое мнение при себе). Время от времени Сохатый приходит уже тогда, когда на кухне вместе с Конто сидит их «семейный доктор». Врач пытается прийти каждый раз, как позволяет время, — а позволяет нечасто: он продолжает пахать по несколько суток кряду. Его с легкой руки Вани прозвали Мелочью, и все быстренько это подхватили. Маленький человек самолюбив, как и все мелкие альфы, но ничего против собственной клички не имеет. Конто знает, почему, и только фыркает: его тоже, по правде, веселит безмерно, что к «Мелочи» люди продолжают обращаться на «вы». Альфу, кажется, это развлекает еще сильнее. Потому что каждый раз, когда бандиты в лице Сойки или Сохатого с друзьями оказываются на одной кухне с врачом, неизбежно начинается какой-то цирк. Любые разговоры скатываются в политику, все начинают кричать и прекращают выбирать слова. Гомон иногда стоит такой, что в курятнике тише. — Да вы вообще понимаете, куда лезете, дебилы? Клыки еще не отросли, чтобы во взрослые дела лезть, блять! — Мелочь, я вас прошу, заткните пасть. Вы свое уже отжили, уступите место молодым! Конто в такие моменты только закатывает глаза и идет ставить чайник, а кучерявый врач умудряется одновременно злиться и насмешливо скалиться. Омеге иногда кажется, что только эти споры и помогают возвратить Мелочь к жизни. Споры — и тишина, которая опускается на кухню, когда омега разливает чай и говорит всем перестать ссоры разводить на ровном месте. — Второй акт драмы «Отцы и дети» покажете после антракта, — ехидно улыбается он. Приходят еще люди, появляются откуда-то, словно медом им у Конто намазано. Отчасти так и есть: Сойка ведь превратил дом в малое бюро находок. Так что сейчас велосипеды, скейты, даже мотоциклы ютятся в гараже и ждут, когда их хозяева выйдут из застенок. (Задержаний, кажется, становится только больше с каждым прожитым днем). К ним приходят родственники арестованных, сами бедняги из тех, кого отпускают сразу же. Многие из них остаются на чай, сходятся с другими, образуют какие-то группки по интересам и в целом выглядят довольными. Бывают и менее удачливые люди: чей-то велосипед стоит у них вторую неделю, и Конто только стискивает зубы, натыкаясь на него. Омега побаивается, что к ним скоро залетит отряд спецназа — уж слишком много людей топчется на его пороге по вечерам, — но в целом спокоен. Потому что по пятницам и субботам приходит его собственный спецназовец. Приходит — и с каждым разом остается все дольше. — Семьдесят жалоб на правоохранительные органы за эти три дня только, — спокойно говорит альфа, подтягивается на кресле повыше и незаметно косит взглядом в его сторону. — Менты складывают их в стопку и не трогают, но, говорят, у следаков есть собственная инициативная группа. Если к Михашко жалобы поступают или к тому же Лапичу в прокуратуру, они инициируют служебное расследование. Конто невесело усмехается, пересаживается на ручку Томова кресла и с довольным вздохом прижимается боком к чужому плечу. Пальцы альфы тут же обхватывают, придерживают за талию, и Конто ежится от теплого, мягкого их давления. — Врачам вчера не давали переписать задержанных, — мимоходом упоминает Том два дня спустя. Конто только хмурится, но после ухода альфы вдруг замечает, что кто-то оставил на кофейном столике аккуратно составленный список на двести сорок три имени. Некоторые фамилии выделены маркером: это те, против кого возбуждены уголовные дела. «Двести сорок три», — про себя читает Конто, шевеля губами. И это сейчас многих поотпускали, меньше задержаний, меньше всего. Двести сорок три, боже. Вскоре по интернетам разносится слух: все заявления нести сразу в следственный комитет. Сразу же после СМИ публикуют список тех, кто находится в застенках, с перечислением мест, где родные могут их найти. «Информация от проверенного источника из внутренних органов. Берегите себя, люди». Сойка смотрит подозрительно, но омега глядит в ответ с аналогичным вопросом в глазах, и пацан так ничего и не говорит. Конто, впрочем, сам о себе не может подумать без смеха: когда только успел стать террористом? В региональные группы летят предупреждения: «завтра все въезжающие машины будут проверяться», «чувствуете опасность — удаляйте все компрометирующие фото: телефоны проверяются тоже», «не выходите в центр ночью: мобилизованы живодеры из 204». Омега привыкает готовить сначала на троих (Ваня, возвращая Сойку в родные пенаты, никогда не отказывается от ужина), а после и на четверых. Четвертая порция обычно оставляется на плите: если придет Том, не надо будет тратить время на готовку; если нет, что ж, Конто заберет ее с собой на смену. Том как-то прознает об этом, и пытается приходить чаще. И все же большей частью они не строят военно-тактические планы, не шепчутся о происходящем — и даже не флиртуют друг с другом, как того требует неписанный кодекс ухаживаний. Львиную долю того времени, что им удается провести друг с другом, альфа и омега молчат. Садятся в одно кресло, Конто на подлокотнике, Том на сиденье. Обычно оба уставшие, вымотанные, как собаки, после полной рабочей недели. — Ты молодец, альфа, — почти шепчет Конто глубокой-глубокой ночью, когда протестующая братия уже расходится, а собственный его осененный вырывается из клещей работы. Том кивает скованно. Они оба нервные и оттаивают медленно. У Конто нервы не выдерживают в принципе, у него и нервов-то уже не осталось. Часами не может он заснуть, на смене начинает путаться в цифрах, забывает имена коллег. Однажды задумывается настолько, что теряется в действительности. Начхоз Конто окликает, а он только дергается: какой Конто? Где он? Дезориентация проходит быстро, но опускается осадком на душу, плюсуется к вечному волнению за Сойку и болью о протестующих. Альфе еще тяжелей. Неделями без выходных — работа не из легких. Часто пацан и Ваня его встречают даже в центре, Том тогда щурится болезненно, но не может отвести глаза и не может уйти из состава оцепления. Сойка рассказывает о таких встречах, когда возвращается домой, а Конто только кивает. Накладывает в тарелку остывшей уже картошки, тушеного мяса, ставит рядом салатницу. Сам садится за стол и ждет. Лениво, устало следит, как быстро темнеет за окном, как расплываются силуэты яблонь на маленьком огородике. И Том приходит. — Ты молодец, альфа, — тихо говорит Конто, встречая его на пороге. — Ты ничего плохого не сделал. Осененный, часто едва успевший переодеться, хмыкает что-то неопределенное. За ужин благодарит, сметает все подчистую. Молчит — и видно, как тяготится он собственным положением. Омега грустно улыбается. Вставая, он тянет Тома за собой на гостинное кресло, глубокое, мягкое и теплое. И вот тогда они оба позволяют себе расслабиться. Всегда сначала морозятся: Конто уже лет десять как отвык от такой близости, а альфу слишком нехотя отпускает пережитое. Но уже через несколько минут омега, собираясь с силами, прижимается боком, беззащитный силовик кладет руку ему на поясницу, и становится легче. *** Четыре недели спустя начала «мирных протестов» небо над центром становится черным. Сойка, Ваня, Сохатый на митинге, Мелочь и Том работают, как работали вчера, и позавчера, и два дня назад. У Конто выходной, он дома, пока остальные в эпицентре ужаса, и ему хочется кричать. Как только успокаивается сердце, перестает стучать в ушах, омеге вдали слышатся взрывы, рев огромной толпы, крики, выстрелы — и тогда он волнуется так, что перестает слышать хоть что-либо. Связь не работает целиком: и интернет, и звонки отключены. Конто нельзя ехать в центр — это единственное, в чем сходятся все его люди. Говорят, смогли Конто вытащить один раз, но на второй поблажек не будет. Конто послушен, но его послушание тоже имеет свои пределы. Мечется по кухне, раскладывает аптечку: семейный доктор собрал отдельную, специально для пострадавших на площадях. У каждого из его людей есть такая, и есть домашняя, наиболее полная. Конто смотрит на медицинские жгуты, салфетки, резиновые перчатки, и его трясет. Зачем опять началось это блядство? С кого спросить? Когда революционеры возвращаются в гнездо, омега уже не понимает. Наверное, он должен услышать хлопок двери, топот множества ног, довольное и усталое перешучивание. Должен. Но когда люди, разувшиеся, скинувшие кофты, заходят на кухню, Конто их не видит. Не понимает даже, что они пришли. Пятна мутные перед глазами двигаются, свет фонариком плещется из стороны в сторону, пахнет глухо, почти ничем не пахнет. Где же среди всего этого людей найти? В голове все плывет, мутится, и единственное, что омега продолжает слышать, это тонкие-тонкие росчерки стрельбы вокруг. Даже не свист, хотя в книгах всегда говорится, что пули свистят. Звук такой, словно маленькие гранаты вокруг взрываются. Словно семечки по гранитной плитке рассыпать, чтобы эхо было глухое, резкое. Если подумать, так откуда на Дубровке — девять километров от центра, частная застройка, вокруг живут те, кому уже по возрасту митинговать не положено — выстрелы? Но они есть. Конто их слышит отчетливо, от этого глаза опять перестают видеть, застятся слезами, и за ними, за прозрачной этой пеленой, что-то движется. Сердце бьется до боли, резко, нервно, и сбившийся темп мешает дышать. Кажется, омега даже чувствует, как болит в груди, грудине, где-то в ребрах, и как внезапно немеют ноги. А может, и не чувствует. Сколько он пробывает в таком состоянии, неизвестно — да и не хочется узнавать, честное слово. Просто в один момент он открывает глаза, и все возвращается на прежние места. Рядом, за столом, сидит Сойка, крутит меж пальцами погрызенную пачку таблеток. Рука у него смазана чем-то прозрачно-белым — такая же мазь у них была от ожогов. В коридоре явно грызутся Ваня и Мелочь, и это выглядит так привычно и мило, что Конто непроизвольно улыбается. Ну, или пытается улыбнуться. Мышцы жесткие, почти дубовые, и совсем не хотят слушаться. Страшно, и от этого страха внезапно все схватывается в одно: омега лежит, откинув голову на спинку кресла, а значит, кресло кто-то сюда притащил из гостиной; ожог на ладони Сойки почти пугает своей схожестью с ожогом от затушенного о кожу окурка; Мелочь явно порывается уйти — правильно, он же сегодня на сутки заступил, — но Ваня отчего-то ему не дает. А еще, кажется, слышится в доме запах Тома. Впрочем, одновременное и миролюбивое присутствие в доме силовика и протестующих настолько невероятно, что он тут же отбрасывает эту мысль. — Отпусти! — шипит невидимый Мелочь разьяренным шипением не альфы даже — беты. — Если хочешь, вызывай скорую, вези на машине. Сказал же: все с ним хорошо, нормально, ладно! Конто здесь справится и без моего присутствия. Как только станет хуже, вези в больницу. А я только на смену заступил, мне нельзя целую ночь смотреть за одним стабильным пациентом, когда такое блядство на улицах творится. — Мелочь, да идите вы в пизду, — рычит Ваня в ответ почти недоуменно, растерянно. — То, что человек дышать перестал, вы называете «стабильно»? Да как вообще… Где-то в доме дурниной орет кот. Конто хочет по привычке Сойке сказать, чтобы выпустил его на улицу, не мучал животное, но потом вспоминает, что не может говорить. Он может только слушать, и от этого омега тихо и грустно вздыхает. — Не должно ему стать хуже, Ваня. Слушай, мы оба взрослые люди, должен же ты понимать, что с Конто происходит. Перенервничал, а никого рядом не было — вот оно и ебнуло, прости господи. Что мне, как маленькому, тебе объяснять?.. — Конто, проснулся? — тихо спрашивает Сойка сухим усталым голосом. Омега медленно моргает, пытается пошевелить челюстью в согласном движении, и пацан кивает: — Это хорошо. Входная дверь тяжело захлопывается, и кот перестает кричать. Через тяжелую и муторную минуту в проходе на кухню появляется Ваня, всем собой заслоняет свет от коридорной лампочки. Пацан кивает все так же безэмоционально в приветствии, говорит тихо: — Конто очнулся. — Ну, вот и хорошо, — отвечает усталый альфа, зевает заразительно. Потом отряхивается, как пес после речки, и аккуратно, задев всего два стула да скинув со стола резиновые формы для выпечки, подходит ближе. — Давай, спящий красавец. Тебе сейчас полежать нужно. Конто все еще слаб, как младенец, но Ваня учитывает и это: привычно подхватывая на руки, он придерживает омегу под голову, ловко сгибает колени. Конто не нравится собственная беззащитность — не дело это, когда даже пальцы сжать невозможно, настолько они мягкие и вялые, — но ничего поделать сейчас с этим нельзя. В голове крутится какая-то мысль, но сейчас она, неоформленная, мутная, только мешает. — Штосми? — невнятно спрашивает он, когда Ваня опускает его на постель и подкладывает под голову подушки. Лежа и впрямь становится лучше — по крайней мере, язык начинает двигаться хоть как-то. — Ами во рятке? Окка? — Да нормально все, — больше чувствует, чем понимает его альфа. — Какой-то дебил решил потушить шумовку пластиковым баннером, вот все и вспыхнуло. Вместе с осененными тушили, я сразу бригаду поднял. Огонь еще на дерево перекинулся, а крона его как раз к табличкам этим выходит — короче, если б сразу не успели погасить, отстраивали бы город заново. Кто вообще сухостой в городе оставляет? — заворчал он с профессиональной обидой пожарного в голосе. — Сокка, — перебивает Конто хрипло. Гордость у него еще есть, не хочется говорить таким лепетом, словно он и разговаривать-то не умеет. Но Ваня уже свой, и ему, наверное, можно. — И с Сойкой все нормально. По касательной взрывом задело, но с этим справились. Больше происшествий не было! — с заразительным рыком рапортует альфа. Конто тоже улыбается — чувствительность мышц начала быстро возвращаться, — но со следующей репликой всякая веселость пропадает. — Личная жизнь личной жизнью, Конто, сам понимаешь, — тяжело, медленно начинает Ваня. На секунду отводит глаза, но тут же берет себя в руки. Смотрит прямо, и черные глаза грозно блестят из-под нахмуренных бровей, пока альфа неумело, медленно подбирает слова. — То, чем ты не хочешь делиться, должно с тобой остаться… Я уважаю твое право на секреты. Просто сейчас… блять, Конто. Просто скажи, какому ебырю-террористу мне позвонить, чтобы надрать ему уши, и мы с этим закончим. Омега измученно смеется. — Не довонишься. Он на ‘боте. — Дозвонюсь, — просто отмахивается Ваня. — Раз уж тебя так закоротило, примчится он как миленький. Блять, беременного омегу одного оставить. Уши откручу скотине… А ты тоже хорош, — бурчит он, ища телефон по карманам. Найдя, альфа смотрит на Конто упрямым взглядом, но тот только хмурится: — Я не бе... бер-ременный. Я не беременный и непорочным зачатием тоже не страдаю. Это просто не’ввы были, все сейчас нервничают, Ваня. Что вы там себе напридумывали? — Номер, Конто, — снисходительно, как маленькому, говорит альфа. — У тебя клыки вылезли, так что не надо мне тут лапшу за уши заворачивать. Конто строит непонимающее лицо, языком проходится по зубам: а ведь, кажется, и правда удлинились. Так, а как же?.. — Хорошо, но это не из-за… Мы только ухаживание инициировали, не должно было так быстро… — Да не оправдывайся ты, омега, нет того, перед кем тебе оправдываться нужно. Не обвиняю я тебя и обвинять не хочу, честное слово, — опять успокаивает его Ваня. — Но альфу твоего вызвать нужно, чтобы проблем никаких не было. Просто так у омег клыки не растут, и в транс даже от нервов не впадают. Конто вздыхает. Думает: ну, хотя бы с Сойкой все хорошо, хотя бы с людьми все хорошо — и диктует номер телефона.