Свитер для внука

Ваня уходит звонить Тому (хотя ему и говорят, что дело это бессмысленное: у осененных на смене все личные технические устройства изымаются). Сойка наконец возвращается в мир живых, так что Конто сам в приказном порядке заставляет пацана идти отмокать в ванную. Омега же, оставшись в относительном спокойствии, пытается заснуть под противным пледом из синтетики, — и заснул бы, не будь у их семейного доктора такого желания позубоскалить. (Вот и отлично, что такое желание есть: сколько времени заняло и сколько ужинов было съедено, прежде чем по-мертвецки уставший альфа начал шутить). Позвонивший Мелочь в трубке сипит устало, но довольно: — Лезущие из альвеол клыки — штука гормональная. Обычно такое происходит при резкой перестройке организма, когда в бешеных количествах начинают выделяться гонадотропины… Это как вы их называете? Феромоны?.. Не важно. Конечно, чаще всего такое случается вследствие беременности — часто, но не всегда. Как пример, меня как-то вызвали старообрядцы. Знаешь же, что у них альфы своих омег до сих пор кусают, да? Так вот, у омег тогда тоже гормональная система начинает резко под альфу подстраиваться. Кажется, Конто даже услышал в начале разговора облегченное: «Слава богу, нормальные, блять, проблемы» — но утверждать этого не может. — Предположим, Конто, что я тебе верю, — альфа говорит скептически, как и все врачи, которых пытаются обмануть пациенты. — Ты не забеременел, тебя не кусали, ты не кололся грязными шприцами. Тогда остается один вариант. Я его тебе скажу, а ты подумаешь, потом подумаешь еще — и признаешься в том, что на самом деле героиновый наркоман. Хорошо я объяснил? Конто, уже почти отлежавшийся, кривится: — Мелочь, тебя уставшего просто слушать противно. Давай, не трави душу. Врач молча шуршит чем-то по ту сторону звонка, откашливается. — Ты и твой неизвестный поклонник синхронизировались, Конто. И если хотя бы половина того, что ты мне тут наплел, является правдой, вы, считай, синхронизировались на одном энтузиазме. Поздравляю молодоженов, — и, не сдержавшись, он грубо ругается. Конто фыркает, хочет ответить что-то смешливое, но тут как-то внезапно ему становится холодно. Хмурится, натягивает плед повыше, чтобы накрыться с плечами, а потом понимает, что это не холод — это его бьет озноб такой силы, что колотятся ладони. — Мелочь, прости, — говорит он, пытаясь не стучать зубами, — у меня тут что-то интересное происходит. От хваленой твоей синхронизации может температура сбоить? Доктор заминается, хмыкает, говорит что-то невнятное. Это уже неважно: омега усиливающейся дрожью чует, как что-то приближается — и потому только удивленно моргает, когда из-за двери доносится какое-то дикое рычание на два голоса. Тут же открывается дверь из ванной (она слегка скрипит, если ее толкают), а значит, Сойка вышел тоже. Конто никогда не страдал излишним любопытством, но тут, как говорится, сам бог велел. Он слабо поднимается на локтях, тянет себя наверх, устраивается полусидя. Встать уже не успевает: в комнате словно в один миг материализуются все. Испуганный Сойка с мокрыми волосами и широкой байке, злобно оскалившийся Ваня, сейчас больше обычного напоминающий зверя, и — силовик. Силовик? Под злой черной балаклавой и прозрачным забралом шлема зеленеют знакомые глаза, и Конто хватается за голову. — Ваня, ты зачем Тома вызвал? Да как ты до него вообще… — растерянно начинает он. Закончить уже не успевает, потому что осененный коротко рычит в сторону Вани, снимает с себя маску и мгновенно оказывается подле Конто. Присаживается на корточки, как когда-то сидел в больнице перед одним испуганным до ужаса омегой, и тяжело опирается ладонью об изголовье кровати. — Да ты еще и в ботинках, — недовольно бурчит Конто, на автомате расслабляя когда-то переломанное запястье. — Как с работы убежать-то смог? — Ваня, тихо, — мгновенно шипит Сойка, не дает никому вставить и слова. Омега глядит на этих двоих из-за широкого плеча Тома, фыркает на каменное лицо Вани и добродушно кивает, когда пацан выходит из комнаты, таща за собой огромного своего альфу. — Конто, что с тобой? — не замечая ничего другого, говорит его собственный осененный, сильно стискивает в руках кусок ткани. Смотрит серьезно, хмурится. — Мне этот сказал, что ты в бессознанку ушел, так я сразу сорвался. «Все вы, альфы, одинакие», — думает Конто с неприкрытым скепсисом, и закатывает глаза. — Случилось ужасное, — страшным шепотом говорит омега, округляет глаза и наклоняется ближе, чтобы проникновенно продолжить: — Два волнующихся идиота сделали из мухи слона, представляешь?.. Том, ну перенервничал я, вот и все, — он непроизвольно отводит глаза на последних словах, и альфа тут же цепляется за эту неуверенность профессиональной своей хваткой. — Врешь. Конто? Омега задумчиво поджимает губы. — А ты, может, меня бил когда-нибудь? Так, чтоб до крови? — заходит он издалека — и только потом понимает, как его слова должны звучать для человека, в чьи рабочие обязанности входить избивать людей. Сразу сжимается как-то на кровати, боязливо втягивает голову в плечи, но Том только плюется да окончательно садится на пол около кровати. — Спишу этот вопрос на твое неадекватное состояние, — спокойно говорит альфа. — Но за него ты мне точно задолжал объяснение. Том вздыхает, откидывает шлем, балаклаву куда-то в сторону, на чистый ламинат пола, и начинает планомерно снимать с себя все обмундирование: перчатки, тяжелые наплечники, защиту для бедер. Когда он доходит до застежек на бронежилете, таком непохожем на самодельную защиту Вани, Конто оживает и тянется помочь. Тогда же и собирается наконец с мыслями: — Доктор наш семейный сказал, что, возможно, меня закоротило, потому что мы с тобой синхронизировались. Ты, видно, был чем-то взвинчен, я волновался тоже, вот мне и аукнулось как самому слабому звену, — говорит медленно, вдумчиво, сам взвешивает, насколько правдивым выходит такое объяснение. Выходит, что не ахти. — Вот Ваня тебя и вызвал, мол, только альфа мой сможет меня успокоить. В голове у Тома так явно скрипят шестеренки, что Конто хочется улыбнуться. Но альфа справляется, и справляется он даже быстрее, чем хотелось бы. Отстраняется тихо, сбрасывает с плеча чужую ладонь и хмуро спрашивает: — Ты беременный?.. Постой, твой доктор, что, верит во всю эту эзотерику? Я бы не доверял тому, кто на полном серьезе о такой чуши говорит. Слушай, Конто… — он чешет бровь, закрывает ладонью лицо, и омега быстро его перебивает, не желая слушать то, что ему так явно хотят сказать: — Я не беременный, Том. Уж ты это должен знать наравне со мной, — с явным раздражением говорит Конто. — Врачи все суеверные, а фельдшеры — втройне, так что нечего удивляться таким предположениям. Я поэтому тебя и спросил про избиения: если не беременность, тогда синхронизироваться можно через кровь своего альфы. А вообще, сказал же, просто перенервничал, ей богу. Ух как ты меня сейчас… — Прости. Омега выдыхает сквозь нос, спуская пар, и моргает сухими глазами. — И ты прости. Мир? Они оба фыркают, и затем Том тяжело поднимается, бронежилет повисает на одном плече. И так смешно альфа смотрится на фоне небольшой комнаты, слегка выцветших уже от старости обоев и мягко-синей обивки постели. Вот бы все ссоры так быстро заканчивались, ей богу. Том пересаживается, матрас подгибается под его весом, и Конто с облегчением подгребается под чужой бок. Пара минут проходит в привычной уже, уютной тишине. Успокаивается сердце и возвращается разум. Омега, окончательно отогревшись, не выдерживает, вздыхает грустно. — Хорошо с тобой, Том. Спасибо. — Ну, правильно этот сказал, что только я тебя успокоить могу, — почти весело отвечает альфа. — Что, родственные мы с тобой души, Конто? Том ловко скидывает ботинки и растягивается на кровати рядом. Омега двигается, освобождая место, и снова чувствует чем-то внутри, насколько его осененный измотан. Поэтому мягко кладет ладонь на влажный лоб, подушечками пальцев зарывается в короткий темный ежик и сам заразительно зевает. Через добрый час возвращаются Сойка с Ваней. Они пешком прогулялись до дальнего гипера, по пути привычно прячась от проезжающих милицейских машин. В спальне находят двух отключившихся людей, свернувшихся около друг друга, и стоящий рядом, на полу, кувшин с водой. Сойка хмыкает, Ваня поднимает брови — и они уходят. *** В первый раз Конто кусает Тома от нервов. Он выбирается в центр, хотя избегал этого уж больше месяца, с самого своего мистического задержания. Но кот просит ливерки, душа просит свиной бочок, а лучшего мяса, чем в лавке на Есенина, мир еще не видел. Так что выбора Конто не остается, и он, вздыхая и пугаясь, отправляется в путешествие. Времени — семь часов вечера, но гула противостояния не слышно. Даже Сойка с Ваней остаются дома, а раз главных революционеров в городе не будет, не будет и митингов, верно? Ну, почти. Конто перескакивает через обвалившийся асфальтовый порожек и зябко обхватывает себя за локти, когда из-за поворота слышится топот сапог. Состояние вечной паники становится настолько привычным, что омега не сразу даже реагирует. Думает: что, опять вязать начали? А ему тогда что делать? Неужели опять без мяса сидеть? Поворачивается медленно, неохотно, лениво спускается со ступеньки и — сносится с ног выскочившим альфой. — Блять, прости! — кричит пацан, уносясь дальше, в кусты и мусорные баки, а Конто благоразумно остается лежать. Вроде дан был силовикам приказ лежачих не бить. Еще успевает он заметить сереющее над головой небо, плоскую крышу многоэтажки, перекрывающую обзор, а потом его хватают за локти. Выдергивают прямо так жесткой сильной хваткой, поднимают на колени, грязнят штаны еще больше — а они чистые, светло-бежевые, и грязь с них оттирается просто отвратительно, почти не оттирается-то, блять. Конто видит черные дутые плечи, выхватывает взглядом нашивку на плече у кого-то — и с невиданной силой отталкивается от земли. Встает, почти подпрыгивает легко, ловко, как десять лет уж как был неспособен, и измазанным коленом бьет человека в черном куда-то по бедру, в таз. Тот не ожидает сопротивления, и за миг, в который ослабшие на локте пальцы еще не сжимаются железными клещами, Конто вырывается. Скалится, как бешеный, хватает удобнее рюкзак и дает деру куда-то вбок. Больше не останавливается, уже ученый, уже битый. Умудряется выбежать из переулка прямо на сцепку силовиков — опять каких-то не таких, не обычных, помельче и синих, — но проскальзывает сквозь них и мчится-мчится-мчится. Главное в этом не смотреть под ноги, не прислушиваться к визгом заходящемуся сердцу и не думать, ради всего святого, только не думать. Именно тогда, во внутреннем дворике ласково-желтых малоэтажек, которых еще при царе строили поляки, его ловят вновь. Тихо, быстро, резко — и Конто, не слишком уже похожий на человека, скалится не по-омежьи. Разворачивается на ходу, выглядывает чистый клочок кожи, не закрытый формой, а найдя, вгрызается в него так быстро и так сильно, словно хочет разорвать. А может, и не словно. Все происходит до одури беззвучно — ни рыка, ни визга не слышно. Даже сердце не стучит, и снаружи, где-то вдали, внутренним ухом чувствуется дрожь асфальта от тяжелых шин военных машин. Между ними, между двумя цивилизоваными людьми бойка тяжелая, неловкая, вязкая: Конто вцепляются под ребра, пробуют дотянуться до загривка, но не могут обхватить шею своими огромными лапами в мерзких перчатках. Омега задыхается от крови, внезапно хлынувшей из шеи. Он чувствует, что преимущество медленно переходит к другой стороне, что здесь он выиграть не сможет, и потому отцепляется. С мягким хлюпом вытаскивает клыки из чужой кожи — близко-близко к другому человеку — и вырывается из захвата. — Конто, блять, не вздумай опять, я тебе такого леща потом пропишу, встать не сможешь, Конто, чертов ты омега, т-сихо, блять! Знакомый злой шепот наконец залетает в уши, но еще несколько десятков секунд уходит на то, чтобы успокоиться. Конто матерится также тихо, не в силах сдержаться, старается не разреветься вновь и поднимает глаза. — Том, скотина ты последняя, — с облегчением и злостью хрипит он на альфу, стянувшего на подбородок извечную свою балаклаву. Силовик выдыхает мягко, притягивает к себе во всю дурную силу, так, что перехватывает дыхание и привычно болит в ребрах. Омега ждет, когда тело перестанет колотить, потом неловко, но упрямо отстраняется. Том противится, но Конто лишь нужно достать из «протестной» аптечки салфетки: подрал он своего альфу — не дай боже. Паника никого до добра не доводит. На своих вообще бросаться нельзя, тем более омегам, на которых только бляди последние могут руку поднять. Конто чувствует лишь отдаленный, какой-то тусклый стыд, и едва ли он способен признать за собой вину. — Тебе сейчас уходить? — по-деловому спрашивает он, вытирая капли крови, тянется за пластырем. — Еще две минуты есть, — отзывается Том так же серьезно, подставляя шею. Конто кивает, приклеивая пластырь, а потом смотрит в эти дурные зеленые глаза, ласковые, влажные, мягкие-мягкие, и на прощание силовика своего целует. Альфа отвечает, они стучатся так и не задвинувшимися клыками, и чувствуется, словно целовались они уже миллионы раз до того. Конто вытягивается на цыпочках и слегка качается. Стоят они, двое дураков, под страшной, облезшей, бетонной аркой, рядом с каким-то гнилым кустом и полупустой бутылкой. Стоят. — Извини. И... спасибо тебе, альфа. Ты ничего плохого не сделал, — повторяет он извечную свою мантру. Том смотрит прямо и несогласно. Зреет что-то в его голове — это чувствуется всем телом. — Спасибо тебе, Конто, — кратко говорят ему в ответ, вновь надевают балаклаву. И они расходятся. Расходятся, словно ничего и не было. Может, и впрямь ничего такого не случилось. Просто становится легче. *** Сам Том живет в общаге для силовиков: небольшая сталинская пятиэтажка, слегка обтертая, с огромными деревянными дверьми и спитым вахтером на входе. Конто оказывается у него в гостях редко, потому что нужно следить за домом, Сойкой и друзьями. Но приходит осень, Сойка пропадает в универе, Ване добрые люди помогают устроиться на работу, и становится спокойнее. Тогда омега, уставший беспокоиться, перебарывает страх и начинает забегать к собственному Тому в гости. Все равно дрожит, конечно. В тусклых коридорах ходят огромные серые альфы, беты, даже встретил он одного омегу. Иногда люди улыбаются, иногда спрашивают, к какому это счастливчику бежит омега с ссобойкой, но большей частью просто не реагируют. Конто лишь старается не кривиться: альфы круглоплечие, большие, беты высокие и встопорщенные, и все они осененные, страшные, как первородный грех. Чистое блядство — вот что Конто думает, бродя в одиночку, как партизан в арьергарде вражеского войска. А потом ему надоедает бояться даже этого. Том с каждым днем становится все роднее, редкие взрывы уже кажутся исконным элементом пейзажа, а осознание собственной силы наконец перебарывает ощущение извечной беспомощности. Он перестает молчать и на угрозы начинает огрызаться. На вопрос «покажите документы» отвечает резким: «Сначала покажите свои». Его как омегу не вяжут, просто смотрят зло, пытаются даже угрожать, но Конто уже все равно. Перегорел. Смотрит он на бродящих по общаге осененных и больше не думает о том, что они такие же мелкие, как его собственный пацан. Больше не жалеет, грубеет как-то изнутри, и каждый раз, как встречает накинутую на плечи форму, видит только то, как разбивались пули о самодельный жилет Вани («Свитер, Конто, это свитер»). Внешнюю толстокожесть нужно компенсировать, и поэтому омега становится гораздо мягче с теми, кого считает своими: с Сойкой, Ваней, Мелочью, Сохатым и Томом. Уже инстинктивно тянется приласкать, погладить по плечу, растормошить волосы, провести ногтями по полоске шерсти на затылке — а люди начинают тянуться в ответ, тоже что-то чувствуют. Может, есть и что-то хорошее в этих ваших революциях. Чем страшнее становится происходящее, тем мягче становится в нем что-то омежье, человеческое, истинное. Тому и доктору Мелочи он пытается помочь особенно сильно, потому что этих альф происходящее переебало как, наверное, никого другого. Сами они становятся злыми, страшными, каменными, днями работают по методичкам, а оттого теряют возможность чувствовать хоть что-либо сверх установленного. Тома обрабатывают еще и психологически, этого тяжелее всего. Альфа Конто, приходя домой сразу после работы, иногда не выдерживает, начинает говорить про то, что силовики все делают правильно. Обычные граждане обеспокоены шумом митингов, не хотят, чтобы у них по вечерам кричали, а что осененные? Осененные этот порядок и поддерживают. Конто не знает, почему, но ему при таких словах становится плохо. Он обычно отсаживается, а если не может, то просто скручивается на месте, пытается как-то закрыться. Он не знает, кто окажется прав в этой войне. У каждой стороны были свои причины выйти на улицу, и не ему решать, кто из них выиграл. Но Конто вспоминает, как умудрился потерять в давке собственного пацана, и ему просто становится плохо. Но Том это чувствует, и чувствует с каждым разом все острее. Стоит только омеге почувствовать опасность, силовик резко замолкает, словно его кто-то затыкает. Они тогда молчат с минуту, а потом Том, ощутимо перестраиваясь, вздыхает сквозь зубы и говорит: — Ебнулся я, Конто. Ты уж прости. И Конто понимает. В один вечер он приходит к собственному альфе еще до того, как тот вернулся с работы. Заезжает по пути с собственной смены, чтобы передать картошки: не всегда у Тома получается ужинать дома, а так хоть домашней сварить сможет. Пока тащит мешок на третий этаж, очень резко отказывается от чьей-то помощи и только потом понимает, что не надо было этого делать. — Погоди, омега, — подозрительно говорит косомордый бета с острыми умными глазами. — А ты здесь на каком праве? — К альфе своему, — без промедления отвечает Конто, упрямо таща мешок к наполовину сломанному лифту. — Та-а-ак. А документики ваши можно? Конто останавливается. Оборачивается, вызвав кабину, и смотрит недовольно. Чувствует: переход на «вы» случился неспроста, и чего-то хорошего от этой вежливости ждать не стоит. — Нету документиков, — улыбается он едко. — С собой не ношу. Можете, конечно, мешок проверить: вдруг я там оружие проношу. — Рано шутите, — угрюмо отвечает ему грузная челюсть, едва шевелятся губы. — Если документов нет, придется вместе пройти до участка, чтобы установить личность. Конто глубоко вздыхает и начинает злиться. — Бета, что вы от меня хотите? Какие-то вопросы ко мне есть? Тогда представьтесь, пожалуйста, официально, предъявите обвинения. В чем я подозреваюсь? Косомордый злится в ответ, скалится, подходит ближе и тянется схватить Конто за локоть. Тот не дается, потому что ну что это такое, и уходит вбок. Они оба начинают рычать тихо-тихо, и ни один не собирается уступать (омега уж точно), и уже выглядывает из кабинки спитый вахтер… — Колтович, ты что с моим омегой делаешь? Совсем охерел? — Том, — стонет Конто наполовину облегченно, наполовину недовольно: посмотреть все-таки хотелось, как это рыло будет себя вести без лишних глаз. А уж он за себя постоять бы смог. — Твой? — неприятно хмыкает бета, все же отходя на пару шагов. — Ну конечно. У кого же еще в омегах может головастик ходить. — Прошу прощения? — гордо подбоченивается Конто, хотя и не совсем понимает сути оскорбления. В это же время Том до опасного радостно светлеет лицом: — Колтович, пасть захлопни. Чужой осененный поднимает брови, но, подумав, послушно хмыкает и отходит. — Еще встретимся, — говорит он напоследок, словно на что-то намекает, и вальяжно исчезает в темном плиточном коридоре. Том подхватывает мешок картошки — а там килограмм пятнадцать, между прочим — и бормочет себе под нос: — Тебе эта встреча не понравится. — Пошли, Том, — скупо, как и обычно, говорит Конто, смотря вслед неприятному человеку. Альфа, как и обычно, понимает с полуслова и ласково подталкивает вновь вызвать лифт. Конто открывает квартиру собственным дубликатом, перехватывает мешок и тащит его за собой на кухню. Том заходит следом, мнется на пороге, а потом произносит что-то странное: — Я подал рапорт. — Что говоришь? — на автомате переспрашивает омега — и застывает. Запихивает картошку под раковину, потом тянется поставить чайник, но ломается окончательно. — Поэтому тот так?.. Черт, подожди. Подожди секунду, я сейчас все осознаю. Я… — Конто распрямляется. Смотрит на серьезного, но словно бы менее зажатого, менее сумасшедшего, чем обычно, Тома (или так только кажется?) и жмурится изо всех сил. — На увольнение?.. — произносит все же. Ноги как-то слабнут, он тянется сесть на стул и больно стукается копчиком о край тумбочки. Альфа передергивается плечами, но отвечает, сухо поджимая губы: — Да, он. — Угрозы, давление? Без проблем тебя отпустили? — Конто подзывает Тома к себе и пальцами касается запястья; так реальность перестает ускользать из его внимания. — Сам видел, — хмыкает альфа, теплым взглядом смотрит на Конто. — Должен еще две недели отработать, но я больше не могу. Не выйду на смену — и пусть увольняют за прогул. К дьяволу их всех. — Да чтоб их в чистом поле дверью прищемило, — на автомате отзывается Конто старым омежьим проклятием, а потом сам с себя смеется. Том улыбается тоже, смотрит, как на дурачка, и склоняет голову, чтобы поцеловать сухими горячими губами. — Полностью с тобой согласен, — весело сипит он. — Пусть хоть синим пламенем горят. А я больше не хочу, чтобы мой омега бросался на меня с клыками, защищая собственную жизнь, — альфа усердно проговаривает предложение, интонационно выделяет деепричастный оборот, понижает голос на последних словах. «Ну точно перед зеркалом готовился», — с таким же умилением думает Конто и незаметно закатывает глаза. Оба они дураки.