Я — Драко Люциус Малфой

      24 января.       Как раньше он следил за мной, так я теперь слежу за ним. Это было бы смешно, если бы не было так мерзко. И это сложно, ведь мы видимся только в Большом зале и во время тренировок. В подземельях он практически не выходит из своей спальни и в гостиной появляется, лишь проходя мимо. Но даже в эти минуты, когда Пьюси находится в поле зрения, не могу же я только им заниматься. Если буду следить в открытую, сразу кто-нибудь заметит, а мне это совершенно не надо — и так проблем хватает, ещё и это.       Самое отвратительное, что я действительно заметил его взгляды в сторону Грейнджер. Нет, я его понимаю, чисто по-мужски, но твою же мать! В Гриффиндоре мало симпатичных девчонок? Или в Когтевране? Почему именно она? Что я сделал с твоей тупой башкой? Что это — его собственные чувства или я умудрился подселить в его память свои? От мысли об этом холодным потом спина покрывается. Изменение памяти штука слишком сложная, чтобы применять вот так. И что мне теперь с этим делать? Как выудить из его башки то, что принадлежит мне? Мою девчонку!       Я пока не понимаю, как быть. Пару раз замечал его возле наших классов после уроков. Он, гад, ждёт её — не подходит, не пытается заговорить, просто провожает её взглядом и уходит. Ведёт себя, как ребёнок, будто так и не осознал, что ему семнадцать. Дошло же, что учится на последнем курсе, а вот то, что она маглорождённая, до него перестало доходить — ему всё равно.       Гад.       26 января.       Сцена была сегодня после тренировки. Мы всегда ходим посмотреть на гриффов. С тех пор, как у них Уизли за вратаря, они часто его напрягают, заставляют работать — и это правильно. Грейнджер никогда не сидит на месте, тоже тренируется. Бладжеры никого не щадят и она не исключение, чуть с метлы не упала. Думал, дышать уже не начну, но Пьюси поступил глупо. Не то слово, как глупо. Вскочил с места, через перила перегнулся, чтобы её увидеть. Она осторожно приземлилась, потёрла колено, дохромала до раздевалки. А когда мы уходили, она появилась раньше всех, уже в школьной форме и зимней мантии нараспашку — Амбридж запретила повседневную одежду носить на территории школы, можно только в своих гостиных и только после ужина. Речь не об этом.       Он отделился от нас и подошёл к ней, Грейнджер так растерялась, что вздрогнула, когда он позвал её, замерла как вкопанная. Как же мне хотелось его прибить, кто бы знал! Деликатный такой, твою мать, обходительный! «Как ты, Гермиона?» Авада Кедавра тебе в зад, гадёныш! Она даже не знала, отвечать ли, взглянула на всю нашу компанию, как затравленный зверёк, Монтегю уже начал посмеиваться, Крэбб и Гойл скривились, а я вообще не знал, куда деться. Но она тут же подобралась, вздёрнула нос.       «Всё хорошо, благодарю, сэр».       Что? Что это было вообще?       Она помчалась вперёд, несмотря на хромоту, её почти догнали другие гриффиндорки — Джонсон и Бэлл — тоже посмотрели на него удивлённо и заинтересованно.       — Ты с дуба рухнул, Эд? — усмехнулся Монтегю. — Ничего, что грязнокровка испортит твою репутацию? Ты мне команду не позорь.       Он бросил это с таким презрением, что меня затошнило. Пьюси спокойно взирал на удаляющуюся Грейнджер. Тут и Уоррингтон подхватил:       — Ты в команде Слизерина, Эд, не забыл? — Кассиус тут же взглянул на меня, будто искал поддержки.       Мне кажется, я до сих пор полыхаю изнутри, но я ничего не сказал, отвернулся и пошёл к замку. Думаю, они восприняли это, как крайнюю степень презрения, потому что Блетчли так и выдал:       — И то верно, о чём с ним вообще говорить.       Я слышал их шаги за спиной, их разговоры и теперь знаю точно, какая участь ждала меня все эти годы.       — Нахрен его из команды, на-хрен! — ворчал Монтегю. — Якшаться с грязнокровкой, совсем ополоумел.       — Видели, как она офигела? — усмехнулся Блетчли. — Слизеринец и она, брр… Где он там?       — Да вон, плетётся еле-еле, — ответил Уоррингтон.       — Нахрен его из команды, — продолжал Грэхем. — Я ему устрою сладкую жизнь. Последний курс, а он… И баллы с этой твари не снять — своему факультету нельзя портить показатели.       — Сдалось вам это отродье, — не выдержал я. — Заткнитесь уже.       Воцарилась долгожданная тишина, но как же это было отвратительно. Я чувствую себя червём, зарывшимся в грязь. Они рассказали о его выходке всему факультету, прямо в гостиной. И когда Пьюси вошёл, было ощущение, что мерзкая тягучая болотная жижа полилась изо рта каждого, кто там был: кривили рожи с таким презрением, шептались, а его курс и вовсе изображал рвотный рефлекс.       «Предатель крови». Эти слова впечатались в мозг. Я не расслышал, кто его так назвал, кто-то из девчонок. А он пересёк гостиную молча — такой гордый, прямой, как скала. Твою мать. Я его зауважал, но какой же высокой ценой.       Червь в грязи. Да. Как-то так я себя ощущаю. Я не смог защитить её, не хватило духа, и я ничего не сделал, чтобы отмазать Пьюси. Не хочу ему помогать, этот гад позарился на моё, но он показал, что уважает её, заботится, а я… Я понял, что не могу смотреть на себя в зеркало. Мне мерзко.       Жалкий трус. Твою мать. Ну почему именно мне досталась эта хренова фамилия? Почему я там, где я есть? Я так гордился всем этим ещё вчера. А теперь у меня ощущение, что нужно помыться, а ещё лучше содрать с себя кожу. Потому что я промолчал. Никто меня не заподозрил, никогда и ни в чём.       Я помню, как Пьюси надо мной глумился, когда я проведывал Грейнджер в Больничном крыле после травмы. Выходит, теперь я на его месте. Он один против Слизерина. Я так всегда боялся, что кто-то узнает, но не представлял, что всё будет настолько плохо. Что будет завтра боюсь даже предположить, когда вся школа узнает о его отношении к Грейнджер. Он ни слова не сказал в своё оправдание. Твою мать. Пьюси лучше, чем я думал. Жутко, что это я — идиот — сделал его таким.       Как теперь отвадить его от Грейнджер? Хуже всего то, что он мог произвести на неё впечатление…       Вот дьявол. Как я об этом сразу не подумал? Он ведь прилюдно с ней заговорил, буквально напоказ. И Гриффиндор видел, и Слизерин. Он не явился на ужин, но она вела себя так растерянно, глаз не поднимала, и на неё смотрели… Оба факультета смотрели на неё.       Помню, как Пэнси полоскала мозг Грегу за то, что он не пригласил её на бал, а вот «тот парень оказался решительнее и шустрее». Поверить не могу. Просто поверить не могу! Меня что, ждёт то же самое? Пьюси — слизеринец — не постеснялся спросить, как она, а я — её парень — не только постеснялся спросить, я вообще делаю вид, что её для меня не существует.       Пьюси, гад паршивый. Я тебя убью. Я просто не знаю, что я с тобой сделаю!       27 января.       Что она делает? Чего добивается? Кажется, меня разорвёт на части. Что она делает?       Винс примчался в библиотеку весь запыхавшийся, зашипел на ухо, как полоумный:       — Она с Пьюси. На мосту.       У меня было ощущение, словно заклинание Бомбарда обрушило всё внутри. Я метнул в него убийственный взгляд. О, это точно, потому что он реально испугался, вжал голову в плечи.       — Подумал, ты должен знать, — виновато прошептал он.       — И что, по-твоему, я должен сделать? — издевательски скривился я. — Вызвать его на дуэль? Мне плевать!       Строчки расплывались перед глазами. Внутри всё горело от злости и обиды, а Винс растерянно стоял рядом и молчал.       — Что делают? — холодно бросил я, и Винс тут же оживился:       — Разговаривают. Он был слишком близко, потому я…       Я не выдержал. Салазар! Я не смог. Сорвался с места, как идиот, помчал по коридорам, Винс еле успевал за мной. Мы выскочили на улицу не одевшись, хрустя летними туфлями по снегу, и понеслись к мосту.       — Драко, что ты будешь делать? Позвать подмогу? Может, Грега? — всю дорогу пыхтел он, а у меня было ощущение, что ещё немного, и я его испепелю, потом Пьюси и её заодно.       Они стояли на мосту, так мило беседовали, твари. Она улыбалась — сдержанно, но улыбалась, а увидев меня испугалась, отошла на шаг. Впечатлил. Это то, что я думал — он очаровал её этой своей смелостью и безрассудством. Пьюси обернулся.       — Чего надо, Малфой? — безразлично произнёс он.       — Вы нарушили распоряжение Инспектора, придурки. Между вами должно быть не меньше трёх ярдов, — процедил я. — Минус двадцать очков, Пьюси…       — Драко… — заволновался Крэбб.       — И минус пятьдесят Грейнджер! — прорычал я.       — Пятьдесят? За что? — возмущённо воскликнула она, широко распахнув огромные глазища. — Я ничего…       Как же она была близко! Это было нестерпимо больно, мне хотелось высказать ей всё, что накопилось.       — За то, что дуришь мозги чистокровным, Грейнджер! — язвительно прошипел я.       — Отвали от неё!       Толчок в плечо. Спасибо, Пьюси! И я заехал ему в челюсть так, что костяшки хрустнули.       Грейнджер взвизгнула, кинулась между нами. Винс схватил Эда за предплечья, заломил за спину.       — Прекратите! — пропищала она. — Крэбб, отпусти его, так нечестно!       — О! Мы заговорили о честности! — громко расхохотался я, а по мосту уже мчали Монтегю, Нотт и Гойл. — Иди в замок, Грейнджер! — прикрикнул я. — Держись подальше от Слизерина, дура!       — Да как ты смеешь?! — вздёрнув нос, начала она. — Это дискриминация!       — Это распоряжение Генерального Инспектора! Пошла! — крикнул я, а к нам уже подлетели остальные.       Грейнджер быстрым шагом понеслась к замку, и я ощутил такую слабость, будто дементор высосал из меня жизнь.       — Класс, Малфой! Молодец! — заголосили парни. — Пьюси, ты больше не в команде, понял? Червяк! Предатель крови!       — Пошли прочь! — взревел он, вырываясь из железной хватки Винса, но они наставили на него палочки, и Эд прекратил дёргаться.       — К Долорес его, — процедил я. — Поговорим ещё.       Он с ненавистью буравил меня взглядом. Парни, подталкивая и ругаясь, повели его в замок.       Мне хотелось упасть и отключиться. Стереть из памяти эту её улыбочку, с которой она слушала его. Защищать его кинулась. Ненавижу!       Пьюси пришёл с забинтованной рукой, скрылся в спальне. Знаю, Амбридж наверняка заставила его писать режущим пером, но мне плевать. Так ему и надо.       Нужно остыть. Мне необходимо знать, чего он хочет. Ясно, что ни о каком доверии и речи теперь быть не может, но нужно попытаться. Происходит какой-то абсурд, которого я не понимаю.       А она… Она убивает меня. Снова это делает.       28 января.       Я жду завтрашней тренировки в Выручай-комнате, но по сути, чего от неё ждать… неясно. У меня ощущение, что лучше туда не ходить. Не знаю почему.       А сегодня мне удалось поговорить с Эдом. Я искал его нарочно, потому что в гостиной он вообще не появляется, ночевать приходит, а всё остальное время шатается по школе. Нашёл его в Запретной секции, увидел в глубине зала, протиснулся за перегородку, пока никто не видел. Он бросил на меня презрительный взгляд и ушёл за стеллаж, уселся читать.       — Проваливай, Малфой, — без эмоций произнёс он, когда я приблизился, — тебе сюда нельзя.       — Плевать, — протянул я. — Разговор есть.       — Не о чем, — бросил он.       — Нахрена ты это делаешь? — спокойно заговорил я. — Последний курс. Перспективы. Грязнокровка? Ты серьёзно? Нахрена?       Внутри всё сжималось от омерзения. Я устал играть эту роль, но что ещё делать? Я уже насмотрелся на то, как факультет презирает Пьюси. Кто в здравом уме захочет на его место?       — Не твоё дело, Малфой. Ты не тот человек, с кем я в принципе хотел бы общаться.       — Смотрите-ка… — скривился я. — Недостаточно грязен?       Он поднял взгляд. Смотрел долго, внимательно.       — Ты смердишь лицемерием, Малфой. — Мне снова захотелось его урыть. А лучше зарыть насовсем. — Нахрен тебе неинтересно, что со мной будет. Какое тебе дело? — прищурился он.       Пришлось собраться хорошенько, чтобы не терять самообладание и узнать хоть что-нибудь.       — На твоём месте, я бы был поосторожнее с высказываниями, — усмехнулся я. — Одно моё слово — и ты снова в команде, и все твои грешки забыты…       — Что ты вообще знаешь обо мне, Малфой? — иронично сощурился он. — О моей семье, об обстоятельствах…       — Твоя семья не входит в «Священные двадцать восемь».       — Верно, — скривился он, — плюс пять очков, Малфой. Потому я ничего не обязан доказывать ни тебе, ни твоим, якобы чистокровным, дружкам.       — Почему Грейнджер? — стараясь сохранять хладнокровие, спросил я, это главное, но я был уверен, что он не ответит. — Зачем ради неё портить себе жизнь сейчас, когда…       — А может, она мне нравится, — хитро усмехнулся он, и я растерялся, потому что не мог понять — всерьёз он говорит или шутит. — Может, я так запал на неё, что готов терпеть всех вас-олухов. Может… она такая горячая девчонка, что ради неё и из дома сбежать можно, наследства лишиться…       Мне было плохо. Он говорил о моей девчонке так, словно… Это было отвратительно. Он говорил, а я вспоминал её поцелуи, объятия, её ласку. Как мы лежали обнявшись, как шептали друг другу о любви.       Как я хотел бы быть таким же решительным, не бояться… Подставить своих родителей, отдав их в лапы Тёмного Лорда, тётки-беглой преступницы.       Нет. Я не могу.       — Придурок! — с презрением бросил я. — Ты ещё пожалеешь.       Я помчался прочь, слыша его тихий смех за спиной. Мне кажется, я всё время слышу его слова и этот смех. Я смотрел на неё в Большом зале и мучился. Она смущалась, краснела, вздыхала и бросала такие страдальческие взгляды, словно провинилась. Потом спохватывалась, напуская на себя невозмутимый вид.       Она не виновата, что я трус. Не виновата, что я не готов предать свой род. Я не знаю, как быть. Как быть счастливым и в то же время не подставить родителей. Разве это возможно? По-моему, нет.       30 января       Мы пришли на тренировку, а остальные нет. Что произошло, мы, естественно, не знали. А вечером, уже после ужина, Пэнси с недовольной мордашкой и усталым закатыванием глаз явилась в нашу спальню и заявила:       — Протяни ладонь.       — Чего? — усмехнулся я.       В последнее время всё было настолько хреново, что ничего приятного ждать не приходилось, особенно если учесть вид моей подруги, будто она выполняла тяжкую миссию.       — Сюрпти-и-из! — иронично скривилась она, а я подозрительно прищурился. — Давай быстрее! — рассердилась она. — Сейчас парни вернутся.       Я протянул к ней ладонь. Пэнси вынула из кармана своего джемпера золотую монету и отдала мне. Я озадаченно смотрел на галлеон.       — И что? — наконец спросил я.       — Это от Грейнджер, — дёрнула она плечом. — Просила передать. На этом моя работа совы закончилась. Где моё лакомство?       Стало смешно. Знаю, Пэнси не любит Гермиону, но тем не менее как-то с ней пересекается.       — Всё что пожелаешь, моя королева! — шутовски поклонился я, опускаясь на одно колено и раскрывая перед ней тумбочку, где у меня всегда навалом всякой ерунды, которую я почти не ем из-за аскезы.       Она наклонилась, заглянула внутрь.       — Сам знаешь, мне много нельзя, — раздражилась она. — Это просто преступление держать такие вещи возле кровати. Не хочешь отдать…       — Парни мне этого не простят, — тихо засмеялся я, а она наигранно грустно вздохнула:       — Ладно. Я возьму эти конфеты и пирожное. Скажу Грейнджер, пусть обращается почаще. — После этого она неискренне улыбнулась и мне стало ещё смешнее, даже настроение поднялось, хотя я вообще не мог даже представить, что это за шуточки — галлеон от Грейнджер. Зачем?       — И что мне с ним делать? — спросил я, пока Пэнс манерно разворачивала первую конфету.       — Не знаю, — снова повела плечом она. — Грейнджер сказала, чтобы ты держал её при себе. Это всё.       — Ну ладно, — вздохнул я и положил монету в карман брюк.       Было немного не по себе. Какое-то непонятное состояние ожидания. Эта монета в кармане не давала покоя, отвлекала от уроков, хотелось достать её рассмотреть, ещё и Грег с Винсом всё время лезли с вопросами. Лишь оказавшись в постели и закрывшись балдахином, наконец зажёг свой маленький светящийся шар и обнаружил, что это совершенно обычная фальшивая монета. Золото совсем другое, а это жалкая подделка, хоть и неплохая. Держать при себе? Галлеон?       Тут я вдруг вспомнил, что сказал Поттер: галлеон для связи. Но… Как это? Я пытался прочесть надписи на нём, когда монета вдруг начала нагреваться. Она стала очень горячей, и я положил её на подушку. Наблюдая, как на ободке вдруг проявились буквы, которых там раньше не было. Я снова схватил её, понял, что вполне можно терпеть, и прочёл.       «Если ты здесь, дай знать».       Буквы исчезли и появились другие:       «Коснись палочкой. Скажи».       Никогда ещё подобного не видел. Было жутко интересно. Я коснулся монеты кончиком палочки и прошептал:       — Я здесь.       Мои слова на мгновение отразились на ободке монеты и тут же исчезли. Я уже и забыл, что умею радоваться, потому что на том же месте появились слова:       «Я скучаю по тебе, Драко».       Они исчезли и появились новые:       «Не знаю, что делать с Пьюси».       Внутри всё будто напряглось, а на монете появилась новая надпись:       «Он сказал, что, если я свободна,»       «то он хочет быть со мной».       «Мне страшно».       «Он ведь ненавидел меня».       «Я не понимаю, что случилось».       Пока я думал, что ответить, появилась следующая надпись:       «Ты обиделся?»       Я не знал, что сказать. После того, как я пятьдесят очков с неё содрал, думал, она обижена. В конце концов, это ведь моя вина, что этот кретин умом тронулся. И пока я размышлял, появились слова:       «Мне жаль».       Стало так тоскливо, просто до жути, и я снова коснулся монеты, прошептав:       — Он тебе нравится?       Она не отвечала. Стало так горько, до тошноты, и я спросил:       — Хочешь, чтобы я поступил так же?       Секунда, и она ответила:       «Это безрассудно. Так нельзя».       «Нет. Не хочу».       Лжёт. Я уверен, что она лгала, но всё равно улыбнулся. Такая грубая манипуляция. Сейчас — скажет она правду. Но в то же мгновение на монетке возникли слова:       «Я знала, на что шла».       «Это больно, ты сам знаешь».       «Но понимаю».       «Ничего не изменить».       «И он глупит».       «Мне его жаль».       «Ты хорошо придумал»       «с наказанием».       «Только слишком много».       — Не слишком, — усмехнулся я. И новая строчка:       «Ты ведь так не думаешь, верно?»       В груди ёкнуло. О чём она? Надеюсь, я понял неправильно. Она ведь не о…       «Ты ведь не считаешь меня»       «легкомысленной?»       «Я и чистокровные…»       «Ты защищал меня или»       «это была ревность?»       Я не хотел отвечать. Понял, что не хочу и молчал.       «Драко, ничего не было».       В груди кольнуло. Стало так больно, просто не передать, и я коснулся монеты.       — Не хочу об этом говорить. Я всё знаю.       Моё сообщение возникло на монете и исчезло. Не хотелось больше говорить. Пустое. И она, казалось, это поняла, потому что следующей появилась строчка:       «Спокойной ночи».       Я ответил тем же, и монета стала быстро остывать.       Так тоскливо. Казалось бы, мне следует радоваться, ведь у нас появился неплохой способ связи. Но на фоне всего случившегося меня это как-то не вдохновляет. Ревность… Неужели она думает, что может быть как-то иначе? Она будет общаться с парнями, принимать их ухаживания, а я буду просто безразлично взирать со стороны? Что ей взбредёт в голову? Не захочет ли она сделать Пьюси прикрытием, как это было с Крамом? Надо дать ей понять, что это ужасная идея. Виктор публичный человек, он просто не мог позволить себе лишнего — пресса тут же прознала бы. А Пьюси… Пьюси наглый, самоуверенный тип, которого не остановит простое «нет». Я бы это воспринял как «да», и плевать на условности. Я хотел сказать ей об этом немедленно, но не знаю, как заставить эту монету работать. Направил на неё палочку, сказал, что хочу поговорить, но монета не нагрелась и мои слова на ней не появились, видимо, нужно особое заклинание.       Чувствую усталость, но не могу спать. От родителей нет вестей, за Грейнджер ухлёстывает опальный слизеринец и мне всё надоело. Нет, если она и правда вздумает привести этого гада к Поттеру, а потом и в Выручай-комнату, это будет полнейший провал. Это будет такая хрень, что не хватит никаких слов. Нет, я сегодня точно не буду спать.