Захват империи для чайников

Сентябрь. 1888 год.

Княжество Драгнил.

Хреново как-то получается.       — Не вижу смысла отказываться.       Вот, что сказал Нацу после того, как Люси вкратце рассказала ему о том, что произошло в Сапфировом дворце. Всё, о чём Драгнил говорил дальше Хартфилия не слушала: не хотела. Взгляд уперся в собственные пальцы, нервно сжимающие подол пышного платья. Если честно, Люси думала о случившемся всю дорогу от сада до экипажа, а после — несколько часов по пути обратно домой. Пусть Нацу, неизменно сидящий за столом и стопками бумаг, и говорил о том, что союз с Джувией выгоден — с какой бы стороны ни глянуть — Люси всё равно опасалась.       Чего-то… Или кого-то.       Как только она приехала домой, первым же делом сообщила об итогах аудиенцией с Принцессой Акванты Нацу — он как раз был в особняке. Люси ждала от него подозрительных вздохов, шаблонных приказов Макао о слежке и умалчиваний о перспективах предложенного Джувией союза, но Драгнил, к большущему удивлению, буквально сразу же заявил: «Прости, Люси, но это выгодно». Куда выгоднее, чем бросать относительно деревянную дворянку второго линии топориком в речку Общества благородных дам, чтобы там из дерьма и палок строить себе нормальную репутацию.       И он как бы прав. И Джувия права. Они оба правы — с этим спорить трудно, зная то, что политика штука сложная, и временами все же стоит рассматривать подобные союзы в качестве единственного перспективного решения с большими надеждами на будущее.       Но сама Люси наотрез не хочет даже и мысли допускать о том, что ей придется сотрудничать с другой попаданкой. Возможно Нацу и понял бы почему, знай он о книге, её проблемах и Люси в качестве недальновидного читателя. Понял бы и поддержал в решении послать Локсар заниматься типичными королевскими делами, а не пытаться формировать коалицию из попаданок, чтобы захватить власть в Обществе. А может и не только в Обществе.       Именно это Джувия и хотела сделать, ведь Общество, прежде всего, тот самый негласный женский парламент, имеющий свой вес в делах политических. Сколько бы ни было речей о том, что женщины — всего лишь украшение мужчин, они могут и умеют крутиться в интригах и дворцовом болоте лучше некоторых парламентариев, стоящих подле Короны. А иногда попадаются и такие, которые вместо частных занятий вышивкой или рисования предпочитают эти самые слухи распускать. И если у тебя есть власть в Обществе, значит у тебя есть чуть не прямой доступ к: а) решениям парламента; б) распространяющимся по двору слухам; в) последним новостям, которые доходят до столичных газет слишком долго; г) и самое главное — ты знаешь о Короне и происходящем там лучше, чем кто-либо.       Любой-другой человек, знающий, какие перспективы предлагает участие в Обществе, сказал бы, что это чертовски выгодно и Хартфилия настоящая дура, раз всеми фибрами души не хочет туда вступать (так ещё и под потенциальным знаменем Принцессы Акванты). Но Люси, как никто другой, знает, каким Общество является на самом деле. Вступить туда труда не составит, а вот задержаться…. Вот, о чём стоит думать.       Пальцы сжали ткань сильнее, оставляя на пышной юбке бросающиеся в глаза складки. Она бы с радостью дала согласие на подобную аферу под руководством прагматичного Нацу и компетентной Джувии, если бы не одно «но». Факт попаданчества никуда не делся, и именно он выступает определённым триггером для Хартфилии. Под красным знаменем не только положение Люси, как будущей немного внеплановой супруги первого советника из дома Хартфилия, но и её позиция продвинутой попаданки, решившей совсем немного (прямо-таки чуть-чуть) подкорректировать сюжет под себя.       Вопрос в том, насколько Джувия хорошо ориентируется в сюжете. Знает ли она концовку или имя главного антагониста? Или же она такая же, как Люси — слопоупок, решивший, что последние плюс-минус сто страниц до финала для слабаков?       Второй вариант выглядит как привлекательное предложение объединиться и вершить нормальную для своих персонажей историю, ну а первый… Первый немного напрягает, потому что в голову сразу напрашивается теория о том, что мотивом Локсар выступает самая настоящая интрижка, в которой Люси и Нацу едва ли не ключевые герои. Раз Принцесса Акванты рвётся в Общество, куда вход ей строго воспрещён благодаря не фиорскому происхождению и девичеству, значит, ей нужна информация. В оригинале Принцессе было откровенно наплевать на всё то, что происходит в стенах дворца и за его пределами, но если сейчас Джувия гонится за знаниями… Стоит расценивать её мотивы в качестве первой категории — она что-то знает и, соответственно, что-то замышляет. Теперь вопрос: насколько выгодно заключать союз с попаданкой, очень хорошо ориентирующейся в сюжете, когда ты сама немного тормоз?       Насколько правильным будет решение довериться ей, зная, что это может быть ловушка амбиций такого же благородного смертника, обделённого нормальной концовкой в оригинальном сюжете? И последнее — что делать, в случае, если действия Джувии — бесспорно, умышленные — кардинально поменяли сюжет? А они поменяли, по крайней мере, теперь брат принца выступает не убийцей Джувии, а чуть ли не её персональным рыцарем. Если не любовником.       Встревоженный взгляд поднялся к Нацу — он, откинувшись на спинку кресла, о чём-то думал, прокручивая в пальцах гусиное перо. Видимо, его тоже немного напрягло внезапно поступившее от Принцессы Акванты предложение, которая до этого покидала стены своего замка от силы раза три. С чего бы ей интересоваться альянсом домов? Более того, зачем ей лезть в политику, если её роль в древе Короны предрешена едва ли не с рождения? Охо-хо, я тебе отвечу, дорогой. Потому что она попаданка. Потому что она знает, что Лорд Фуллбастер кокнет её. И в политику она лезет по причине того, что знает больше моего.       — Вы уверены, Милорд?       — Несмотря на сомнения, я всё же склоняюсь к заключению союза. Безусловно, это большущий риск, но Её Высочество оставила за тобой право фильтрации новостей с собраний — о подобной привилегии не говорят, когда преследуют недобросовестные мотивы.       — Хотите сказать, что Её Высочество искренне желает союза?       Нацу грузно выдохнул, отложив перо на бумаги — он не знает, поэтому и молчит. Суть его незнания заключается в том, что он не участвовал в беседе, а на словах-пересказе понять суть поведения Джувии достаточно сложно, вот и приходилось додумывать: как, что и почему. Драгнил не привык опираться исключительно на свое чутьё, так как фактами из разряда «по существу» проще орудовать, но сейчас ситуация исключительная.       Предложение поступило и ответ ждут в ближайшее время — затягивать с решением в силу сомнений равносильно моветону. Драгнил, опустив руки, сложенные в замок, на стол, хмыкнул. Он лениво плыл взглядом от книжных полок до софы, где расположилась Люси вместе с любезно поднесённым слугами чаем. Девушка покорно ждала окончательного ответа, однако инициативы, как таковой, не проявляла — значит ли это, что Хартфилию не прельщает сотрудничество с Принцессой? Нацу мимолётно нахмурился, но всё же поднялся, попутно отряхнув штаны и задвинув кресло ближе к столу.       — Давай поступим так: мы примем предложение Её Высочества, но и привилегиями воспользуемся в полной мере.       Нацу, присев на край стола, опустил руки в карманы и задорно качнул головой в сторону. Его волосы — сегодня в небрежной, этакой домашней прическе — аккуратно обрамляли лицо, приумножая признанную Люси привлекательную внешность. Однако сейчас Нацу как никогда походил на шаловливого мальчишку, удумавшего аферу века. Не исключено, что так и было.       Люси, держащая спину ровно, приподняла чашку за ушко, попутно вдыхая аромат свежезаваренной ромашки. Пусть движения Хартфилии и были скованно-отточенными, однако изяществом Люси никогда не была обделена. Равно как и привычкой скрывать подлинные эмоции в распитии чая — прямо как сейчас.       Незаметно облизнув губы, девушка опустила чашку на блюдце и подняла уверенный взгляд в сторону Князя, явно довольствующегося собственной задумкой.       — И что Вы предлагаете?       — Пока что просто наблюдай за Её Высочеством, но как только вступишь в Общество, постарайся незаметно подловить её. Если она всё же удумала неладное, я предприму меры.       Люси подозрительно сощурилась, недоумевая, с чего Нацу, буквально минуту назад сомневающийся в правильности принятия союза, сейчас прямо-таки пылает уверенностью? Этот хитрый прищур на его лице успел стать негласным предупреждением о том, что в голове у Драгнила затесалась, пусть и не самая гуманная, зато эффективная задумка. И отчего-то Хартфилия напряглась.       Какой бы властью Нацу ни обладал, всегда есть границы. В случае первого советника, его полномочия заканчиваются там, где начинаются полномочия Канцлера/Кронпринца, так что… Стоит ли Люси поверить ему на слово? Или всё же перестраховаться в тайне, чтобы на случай «это фиаско, братан» им (уже в качестве супругов) не было больно падать задницей на гвозди?       К тому же был момент, который всё-таки стоило бы уточнить. Раз Люси выступает непосредственным лицом-участником в союзе с Джувией, значит в случае чего первые оплеухи прилетят именно ей, верно? Другими словами, Люси добровольно готова подвергнуть себя довольно-таки конфузным ситуациям в случае, если всё полетит к чертям собачьим.       И тут как бы грех не уточнить кое-что.       — А если меня скомпрометируют?       — Об этом ты должна беспокоится в последнюю очередь.       — Почему?       — Потому что я не позволю. Воу-воу, полегче, красавчик!       Нацу сказал это четко и уверенно, отчего Люси тут же поперхнулась воздухом. На его лице — ни тени сомнения, а Хартфилия, успевшая насчитать третий роковой «ту-дум», смущённо отвела взгляд. Её пальцы немного подрагивали, так что пришлось забыть про изящество движений и как можно скорее скрыть свое волнение в привычном жесте — выдержанно-элегантном глотке чая.       Ну а что? Люси уже смирилась со своей участью, пусть и пытается привыкать к необузданному зову сердечка после каждой такой фразы в стиле «прямое попадание». Хотя, с таким успехом, Хартфилия начнёт подозревать тахикардию, а не типичную бабскую влюблённость. Нет, серьёзно! Чем чаще Нацу проявляет себя, как супруг и чуть ли не каменная стена с системой автоматической наводки всех оружий, тем больше Люси склоняется к мысли о том, что она уже влюбилась. Хотя… Это что-то вроде… Трава зелёная. Небо голубое. Вода мокрая. В общем, штука очевидная.       Неуверенный взгляд поднялся к Нацу, остановившемуся у окна. Хартфилия не старалась скрывать свою заинтересованность в нём, но всё же старалась наблюдать за мужчиной как-то более натурально, чтобы не вызывать подозрений. Всё-то оно хорошо, правда, но с каждым прожитым в этих стенах днём, Люси становится всё труднее воспринимать Нацу как злого дяденьку, умеющего в «ой, я вас наебал? Ну извините, сами виноваты».       Каноны книги растворились в приятной непринуждённости будней, когда встречи в кабинете становятся привычкой, а присутствие Нацу, его двусмысленные шутки и намёки на намёки перерастают в какую-то необъяснимую надобность. И вот спустя всего четыре месяца с момента встречи, когда на календаре первые числа сентября, а свадьба уже через неделю, Люси с гордостью и почти что уверенной уверенностью может заявить о том, что первый советник в лице Нацу не самый плохой персонаж в истории.       И тот страх с паникой, которые Хартфилия чувствовала поначалу, очень даже незаслуженные.       Уголки губ дрогнули в мягкой улыбке — практически незаметной. Нацу что-то высматривал в окне, а может и вовсе думал о чём-то другом, не связанным с пейзажем. Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавеси, ласково касался его лица — привычно серьёзного и беспристрастного. Спустя всего четыре месяца с момента знакомства, спустя столько пережитых событий и кучу времени, убитого на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что первый советник отныне постоянное явление в её жизни, Люси почти что верит в воспылавшие в сердце чувства.       Особенно после объятий. После внушительного «я не позволю».       Взгляд — смущенный и затуманенный ударившим в голову «ну блин, это очень мило» — опустился вниз, на собственные пальцы, поглаживающие тоненькое ушко фарфоровой чашки.        — Я польщена, Милорд.       Занавеси легонько качнулись. Нацу, обернувшись к Люси, вопросительно изогнул брови, недоумевая брошенной фразе Леди. Хартфилия не поднимала голову, отдавая предпочтение замявшейся — скорее, растерянно-тронутой — улыбке вместо привычно-громких речей. Люси пусть и боялась слишком близко подпускать те чувства, которые только-только затронули её сердце, но отчего-то делала это. Ей хотелось верить, что Нацу не из тех, кто «поматросит и бросит», что он не предаст зарождающуюся уверенность в том, что этот брак, пусть и не до конца фиктивный, правильное решение.       Люси искренне тешила надежду, что её романтический порыв не станет очередной ошибкой в стиле «тысяча и один косяк Анны-Люси Хартфилии, добрый вечер», однако… Страх всё равно, пусть и не так сильно, но сковывал. Будто бы холодная вода, ополоснувшая лицо, возвращала в чувство, вечные метания «а если я поспешу? А если напортачу? А если я ошибаюсь?» вводили в небольшой ступор.       На лице мужчины расцвела ухмылка — всё такая же, привычная и успевшая стать неповторимой деталью, делающей из Нацу Нацу.       — Похоже, ты начала относится ко мне менее предвзято.       — Боюсь, мне не оставили другого выбора. Вы были весьма убедительны, когда признались в том, что я Вам интересна. Я не могу не ответить взаимностью.       Люси, прикрыв смешок ладошкой, ответила завуалированным стёбом на стёб, не опасаясь того, что Нацу отреагирует на это, безусловно, смелое решение агрессивно. Спустя столько времени и столько частных встреч в стенах этого кабинета, Хартфилия свыклась с мыслью, что в обществе Драгнила стоит быть более раскрепощённой — так лучше и для общей атмосферы, и для общения в целом.       А если припомнить чувственные объятия буквально два дня назад и неоднократные намеки на намеки о симпатии, Люси просто не смогла промолчать. Во-первых, это хорошая возможность подловить Нацу в стиле «твоими же методами по твоей же спине», а во-вторых… Обычно после таких громких «эй, помнишь, как ты пытался в романтику?», Драгнил зачастую подливает масло в огонь своим «ты нарываешься на добавку, зайка».       И, как ожидалось, мужчина хмыкнул с легкой забавой.       — Если Вам угодно, Миледи, я могу быть более настойчивым.       Нацу, усмехнувшись надменно-потешливо, сложил руки под грудью. Он, хитро-хитро посматривая на Люси, ждал от неё привычных «э, подожди» или «поняла, извините, складываю полномочия», ведь Хартфилия с трудом парирует в разговоре, когда дело касается флирта или чуть ли не в лоб сказанных «если ты пытаешься меня спровоцировать, готовься к тому, что я не собираюсь мелочиться». И даже сейчас Драгнил не без умысла выводил Люси на эмоции.       Это ведь весело — наблюдать за тем, как она мечется и безудержно краснеет.       Правда, в этот раз, её лицо — пусть и красное, смущенное и пылающее до ужаса — было серьезным. Люси, крепко ухватившись за ушко чашки, жевала губы, но отвечала на провокацию Нацу непривычной для неё уверенностью. О, а это что-то новенькое. Я очень сильно пожалею об этом.       — Мне угодно. Уже жалею.       — Ты ведь сейчас…       — Абсолютно серьезна. Считайте это ответным признанием, Милорд. Вы мне интересны. Не, ну, Господа, это хэдшот.       Нацу, явно опешивший от подобного заявления, не сдержал смешка и выпаленного «весьма неожиданно слышать подобное от тебя, Люси». Честно сказать, Хартфилия и сама не до конца понимала, что ею руководило буквально минуту назад: безумие, глупость или желание услышать от Нацу нечто большее, чем «ты мне интересна». Что же это? Манипуляция ли? Или же та подноготная, о которой Люси не задумывалась, но подсознательно позволила взять верх?       Руки пропустили мимолётную дрожь, отчего донышко чашки застучало, соприкоснувшись с блюдцем. Щеки пылали, а скулы немного сводило от сжатых челюстей — окей, это было очень смело (даже безрассудно), но очень впечатляющее. С губ сорвался прерывчатый выдох, а в душе засеменила гордость за саму себя.       Это те слова, которые застряли в горле с момента уезда в столицу. После случившегося в кабинете, когда Люси впервые осознала, что Нацу — другой во всех смыслах этого слова, это те самые слова, которые Хартфилия считала нужным озвучить хоть когда-нибудь. Набраться смелости и сказать прямо в лоб, как бы неловко не было.       В то же время, это та самая недосказанность, которой нужно избегать всеми способами, ибо Люси, перечитав кучу романов и пересмотрев кучу шаблонных сериалов, знала, к чему подобная недосказанность приводит.       К минимум половине сюжета растягивания водой, мол, «мне он нравится, но я боюсь, что не нравлюсь ему, поэтому буду подтирать сопли, наматывать их на кулак и ждать, когда же его ранят в башку, чтобы в супер-пупер кульминационный момент признаться в любви».       Нет, серьезно! Да, сложно. Да, трудно поверить в то, что человек, стоящий перед ней — потенциальный (и практически официальный) любовный интерес, который Люси с уверенностью может и хочет принять, но… Нацу нравился ей. Возможно даже больше, чем Люси может осознать в силу своей застенчивости, но нравился: и как товарищ по афере, как просто компаньон и даже как мужчина.       Вот только проблема в том, что даже несмотря на это практически стопроцентное осознание, Люси всё еще боялась идти на встречу первой. А ведь Нацу — главный герой, и если она продолжит уворачиваться от флирта и игнорировать возможности вбросить намеки на свою пока что легкую заинтересованность, в итоге он укатит в закат к другим ребятам, а Люси, подтирая платочком слезы, останется дома. С разбитым сердцем, возможно корытом и надеждами на достойный конец. Ну не комильфо же.       Посему, чтобы не остаться одиноко-одинокой одиночкой с неразделенной любовью, но выгодным браком, Хартфилия решительно объявила самой себе старт операции «Если не Магомед к горе, то гора к Магомеду». Пусть коряво, пусть неопытно и постыдно. Пусть Нацу воспримет это как шутку или попытку отбиться от флирта флиртом, но сейчас для Люси приоритетно подготовить почву к тому, чтобы в дальнейшем, после свадьбы, создать те условия, в которых Драгнил станет не только партнером по афере, но и полноценным супругом. Потому что я, по крайней мере, этого хочу.       — Я приятно удивлен твоей смелостью, Люси.       — Весьма несправедливо с Вашей стороны заявить о настойчивости, а после поскупиться на комплимент, Милорд.       Голос дрогнул — самую малость, практически не слышно, но и это хриплое «ми-и-илорд» не скрылось от чересчур внимательного Нацу. Люси искренне пыталась казаться сильной и непоколебимой в таких-то заявлениях, но её хрупкая натура оставалась такой же хрупкой даже после всего того, что произошло. От кого-кого, а от мистера «главногеройская задница» подобное не скроешь, как бы Хартфилия не пыталась делать тональность собственного голоса ниже — при том, что что-то подобное девушка делала неумышленно.       Пальцы стиснули подол платья от нервов и ожидания того, что же предпримет Нацу и предпримет ли. Такой уж он человек: пусть и идет на встречу, пусть делает первые шаги, но если ему не будет интересно — что-то помимо легкой (даже ленивой) инициативы ждать не стоит. Если честно, Люси даже трудно сказать, есть ли во всей этой галантности, учтивости и чутка флирте что-то кроме «сорри, мы с тобой товарищи по афере, которые может быть переспят, но не надейся на что-то большее».       И под этим «что-то» кроется ловкое, но иногда противное слово «взаимность».       Взгляд невольно поднялся к Драгнилу, стоящему около занавесей. Его ухмылка не спала, даже не дрогнула. Люси жевала губы, мяла платье и пыталась тупиться в точку между покачивающейся тюлью и его лицом — все таким же почти-равнодушным, почти-заинтересованным, этакое «между», которое характерно только Нацу и только в таких ситуациях, когда Люси стремительно теряет веру в себя и в то, что у неё есть шанс на нормальный брак. Наверное, к этому стоит начать привыкать.       Однако прошла секунда и Нацу, хмыкнув со всё той же непринужденной ухмылкой на губах, подошел к Хартфилии и протянул ладонь. Люси пыталась обуздать цветущий на щеках румянец и жар, прилипший к ушам, поэтому подала руку только спустя несколько крикнутых в мыслях «черт-черт-черт». В такой комфортной — почти домашней — обстановке перчатки считались необязательным атрибутом, поэтому первое, с чем столкнулась Люси…       То самое чувство, когда от нервов начинают потеть ладони.       Не важно, какой большой и теплой была рука Нацу, легонько сжавшая её. Не важно, как поэтично (даже художественно) уходящие лучи солнца обрамляли его фигуру, стоящую перед ней. Не важно, сколько раз девичье сердечко сделало сальто, прорываясь в дырку между четвертым и пятым ребром.       Важно то, что Хартфилия, икнув про себя минимум трижды и с трудом приподнявшись, забыла о четко спланированном Кьекой графике, желании пораньше лечь спать и стремительно вылететь из кабинета от невозможности терпеть безнадежно плывущий по щекам жар.       Люси, чувствуя, как подкашиваются и дрожат коленки, не знала и боялась узнать, что же в этот раз выкинет Нацу. Что-то в стиле первого советника? Снова напялит амплуа проказливого занозы в заднице? Или же…       — Вы ангел, Леди, сказочный алмаз, надетый гордым мавром напоказ…       Его руки мягко скользнули по струящимся по плечам прядям волос, пропуская пальцы через волнистые локоны. Люси, запнувшись о воздух (если это вообще было возможно), застыла в неверии. Хартфилия, безусловно, добивалась комплиментов и «тебе что слабо нормально меня закадрить», но она никак не напрашивалась на стихи. Да и вообще не была к такому готова. Взгляд — ищущий спасения где-то между нависшим лицом Нацу и лучах уходящего солнца, пробирающихся через окно — плыл и терялся. Если в современности для того, чтобы заявить о своей любви к девушке, нужно была поэтапка «написать в соцсети-пригласить на свидание-подарить букет и конфеты-предложить официальный статус отношений», то в практически любую историческую эпоху для чистосердечного признания в чувствах достаточно было зачитать даме сердца стих или спеть серенаду. Этакий универсальный и бюджетный способ сказать «ты мне нравишься»… Который, как оказалось, в разы приятнее чем купленный наспех в цветочной лавке букетик роз.       — Я подойду… Шаги мои легки… И украду тепло твоей руки.       Ласковый голос коснулся уха — Нацу, опустившись к безнадёжно краснеющему лицу Люси, аккуратно приобнял её за талию. Сердце пропустило глухой удар, отдавшийся в виски, из-за чего Люси свято верила что вот-вот упадет. Её рука в его едва ощутимо дрожала, а взгляд — смущенный и растерянный — метался от ворота мужской рубахи и обратно к Нацу, бесстыдно наслаждающего видом своей невесты, чье состояние можно было сравнить только с готовностью стейка «полной прожарки».       — Как мог я без тебя искать блаженства?       Он бережно положил её ладони себе на плечи и со всё с той же выдержанной аккуратностью обхватил талию, прижимая ближе. Люси, не веря ни своим глазам, ни ушам, ошеломленно вглядывалась в черты его лица и оробело дышала через рот, боясь прервать или сбить Нацу с нужных строк. Для Хартфилии происходящее казалось таинством — чем-то сокровенным, особенным и запоминающимся. Чем-то, что связывает и касается только их двоих, стоящих в стенах кабинета и купающихся в лучах уходящего солнца.       Жилет под пальцами казался чересчур шершавым, а воздух, обвивший их будто облако, — чересчур теплым, практически обжигающим. Люси, чувствуя окрыляющий трепет собственной души, вдыхала и выдыхала редко, задерживая дыхание едва ли не до потери сознания. Ей не верилось (а может и не хотелось верить) в то, что происходящее — не сцена из бульварного романа и не злая шутка воображения, а реальность.       Та самая реальность, где Нацу в роли первого советника придерживает её за талию и нашептывает стихи, посвященные только ей одной. Где она может опустить голову ему на плечо, чтобы скрыть жуткое смущение и какую-то нарочитую серьезность. Где может позволить себе зажмуриться и мысленно пообещать самой себе больше никогда не клеветать первого советника. Где, прижимаясь ближе к нему и чувствуя под щекой холод рубахи, а на спине тепло чужих ладоней, скользящих вверх-вниз ласково и нежно, задумывается о том, что «влюбленность» однозначно не самое худшее, что может с ней случиться в стенах этого особняка.       — Любить других, когда есть только ты? Мне звезды подарили совершенство твоей святой и чистой красоты…       Пальцы сами ползут к широкой спине. Руки своевольно обхватывают всего Драгнила целиком — настолько, насколько это было возможно и Хартфилия, заметившая это буквально мгновение спустя, старалась не сильно корить себя за подобную необузданность. Она глубоко вдыхает (практически во все легкие), наслаждаясь ароматом чего-то неповторимого и неподдающегося каким-либо сравнениям: будь то художественная дотошность или собственные ощущения. Вдыхает и выдыхает. Зарывается носом в ворот рубахи и надеется, что сможет простоять так чуточку дольше чем в прошлый раз.       Голос, коснувшийся уха, пропускает едва заметный смешок, но отнюдь не злой, не осуждающий. Люси жмурится сильнее, вслушиваясь в строки и мысленно повторяя каждое слово про себя. Проходит секунда и Нацу, оборвавшись на умышленно хриплом и тихом «красоты» хохочет.       — И ты ничего не скажешь, Люси?       Пальцы игриво подхватывают волосы, упавшие на спину. Нацу позволяет девушке обнять себя крепче, но не оставляет этот вольный жест без привычного для него комментария. Хартфилия — боящаяся отойти даже на метр — скрывает свое безудержно пылающее лицо в вороте рубахе и спутавшихся волосах, желая, чтобы добравшийся до её сознания омут поскорее исчез. Все-то оно хорошо. И приятно. И неожиданно. Но не в случае, когда не знаешь, как на все это реагировать.       Бекать-мекать не хотелось, да и сил не хватит, ибо эмоциональная встряска оказалась куда проблематичнее, чем предполагалось, когда Люси зареклась больше не ссыковать уламывать Нацу на «тебе слабо меня закадрить?». Ну зареклась, ну молодец. А теперь-то что? Как ответить так, чтобы потом едкие напоминания не прилетали в лицо? Как не потерять марку «вообще-то я тоже так могу», когда даже от банальной уверенности не осталось и крохи?       — Люси?..       — Я очарована Вами, Милорд. Настолько, что я не в силах даже взглянуть на Вас. Всё, что я могу — пользоваться Вашей благосклонностью и скрываться в Ваших объятиях.       Эти слова сорвались с губ неосознанно, зато правдиво. Нацу усмехнулся, пусть Хартфилия этого и не видела, но ей хватило наития, чтобы почувствовать довольную ухмылку в качестве универсального ответа. Буквально несколько минут назад, Люси убеждала себя в том, что окунуться во влюблённость отнюдь неплохо и не стоит этого бояться, а тем более обходить десятой дорогой, открещиваясь.       А сейчас единственное, чего боится Люси — того, что Нацу посчитает её внезапно проснувшиеся и выпрыгнувшие из океана, словно киты чувства не более чем максимализмом, характерным детям, привыкшим делать поспешные выводы. И думать хотелкой, кочующей от сердца до женского естества и обратно.       — Тогда как насчет прогулки завтра?       — Прогулки?       — Да. У меня выдался выходной, так почему бы не провести его в нашем саду? Хочешь, Макао доставит эклеры из кондитерской или…       Легкое касание пальцев — Нацу мягко заправляет выбившуюся прядь за ушко, растягивая это движение вечностью. Люси заторможено кивает и мычит в ответ согласие, забывая о всяких правилах благодарности и принятия приглашений. Выгравированный в памяти реверанс и изящество протянутой ладошки для поцелуя (которые стоило бы сделать прямо сейчас, а не продолжать стоять вот так в объятиях) растворяются на фоне того, как Драгнил шепчет «наш сад».       Будто бы они уже супруги, привыкшие тратить единственные выходные на общество друг друга, превосходную погоду, небольшой пруд и вкуснейшие сладости. Будто бы что-то подобное в порядке вещей «их семьи», которой еще даже на бумаге нет.       Люси едва ли не шмыгает носом, но умело скрывает нахлынувшие слезы в объятиях. Личное пространство — приоритет в вопросах личной встречи, который Хартфилия нагло нарушила и продолжает нарушать. Она гордо (практически) и уверенно (если округлить остатки уверенности до одной целой) перешагнула рамки дозволенного и даже не сожалеет об этом.       А нужны ли сожаления, когда её тело дрожит от мимолетных касаний и томных вдохов-выдохов, оставшихся на её коже? Нужны ли извинения за моветон, когда Нацу только подливает масло в полыхающий огонь трепетными «Люси, все в порядке?»? В порядке ли я? Да полном, че ты. Если бы это самое «в полном» было бы синонимом «заебись, спасибо, продолжай, мне понравилось».       — Люси…       И снова этот шепот-издевательство, режущее совесть, сердце и что-то еще — в глубине сознания. Люси вот-вот готова поднять голову, отпрянуть от дурно пахнущей рубашки (в хорошем смысле) и пообещать самой себе твердо стоять на своих двоих. Но тут раздается стук в дверь и глухое «Господин, мы прибыли!» за стеной. Нацу, аккуратно выпустив податливую Хартфилию из объятий и, попутно поправив перекошенный воротник, подошел к двери.       Хозяин дома редко сам открывает двери прислуге (а незваным гостем точно был Макао), если только того не требуют обстоятельства — посему Люси, утерев краешек глаза и тихонько откашлявшись, немного насторожилась.       Как тут…       Писк.       Нацу стоит спиной, переговариваясь с Макао о каких-то деталях, попутно принимая в руки что-то пищащее или визжащее. Люси, негодуя от любопытства, приподнялась на носочках (толком позабыв о неудобных каблуках), заглядывая через плечо Драгнила. Однако проходит всего мгновение и Нацу, отвесивший довольное «передай им благодарность от моего имени и прибавь три процента к итоговой сумме», оборачивается к Хартфилии, демонстрируя копошащееся в его руках нечто. Белое. Пушистое. Пищащее. Живое.       Это первое, что всплыло в голове, когда это самое «живое» оказалось в руках Люси. Нацу аккуратно переложил «это» в её ладони, попутно подсказывая, как и где правильно придерживать, чтобы оно не навернулось. Хартфилия, вдохнув побольше воздуха, тут же им поперхнулась. Судя по всему — это щенок. Судя по реакции Нацу и удовлетворительное «добавь-ка деньжат за такую красоту» — щенок не простой, да еще и недешевый. Белое. Пушистое. Пищащее. Теплое. Живое. Дорогое. Пипец какое хрупкое.       Растерянный взгляд метался между неусидчивым щенком, радостным Макао и довольным Нацу. Последние двое предпочли просто наблюдать за тем, как Люси — от природы человек, который не то, что не умеет, а не знает, как обращаться с животными — хлопает ресницами и окает-акает в ожидании, что ей все же удосужатся что-то объяснить.       Первым не сдержался Макао, который поспешил помочь Люси поудобнее подхватить щенка за спину. Только сейчас Хартфилия заметила, что животное относительно небольшое и нетяжелое. Скорее всего, породистый (да кто бы сомневался) выходец из семейства небольших собак. Подарок чисто декоративный или всё же…       — Альварезская лайка — единственная порода в Альварезе, которая может охотиться на медведей и лосей.       — Почему…       — Это твой свадебный подарок, Люси.       Хартфилия, рефлекторно подхватив щенка под спину, недоуменно (больше испуганно) покосилась на улыбчивого Нацу — он-то, в отличии от Люси, сиял гордостью за самого себя. И эта улыбка сейчас ничто иное, как намекающее «это отличный подарок, лучший, который ты могла получить с учетом того, что мы не знаем вкусов друг друга». Девушка, опустив взгляд на белоснежную шерстку новоиспеченного друга, все еще терялась в происходящем: а точно ли собака входит в категорию свадебных подарков?       С одной стороны — платья, украшения и прочая роскошь едва ли не занудство на языке бюджета дома Драгнил и нрава Нацу, любящего скупать все, что переливается золотом. Да и по слухам минимум пять невест этого сезона кичились лошадьми редких пород, аля «это то, чем может похвастаться дом моего мужа, выкусите».       С другой стороны — Люси, чувствуя, как пальцы ныряют в шерсть щенка, как в пушистую подушку, наконец, прониклась всем шармом альварезкой лайки. Дом Драгнил специализируется на охоте и на проведении сезонных соревнований на княжеских угодьях, соответственно, лучшая охотничья порода с родины Лорда Драгнила — не просто свадебный подарок, врученный для галочки, как это было с дюжиной платьев и украшений. Он заморочился, а это уже о многом говорит.       — Если тебе угодно, можешь лично заняться его дрессировкой — он по праву твой. К слову, альварезские лайки не только умелые охотники, но и лучшие компаньоны для долгих прогулок или отдыха у камина, поэтому, уверен, скучно не будет.       — Спасибо…       Люси, смутившись окончательно, опустила взгляд на щенка, попутно почесывая его за шейку. Он пах молоком и горами, поэтому Хартфилия загорелась идеей искупать его и привести в подобающий вид. Все-таки, в доме Драгнил даже у собаки есть своя статусность — нужно соответствовать. Девушка, неловко подняв глаза, нерешительно улыбнулась Нацу — румянец на щеках выдавал с потрохами, но Люси уже не видела в этом что-то дикое или неправильное.       Нацу старается, тогда и она будет.       Нацу принимает ее как часть своей семьи, значит и она должна ответить взаимностью.       В дверном проеме показались Лаки и Брая, галдящие что-то о питомце, словно слава о нем разошлась едва ли не по всему особняку. Хотя? Это же дом Драгнил. В доме Хартфилия галдели о пони и уэльских кобылах, а здесь приоритет — исключительность охотничьей породы собаки и дрессировка ястребов. Ничего удивительно, что практически вся знающая прислуга сбежалась посмотреть, но не исключено, что интерес подогревает ловко-интригующее «воу, свадебный подарок от самого Князя».       Люси поспешила кое-как присесть в реверансе и промямлить благодарности в более официальном тоне. Взгляд снова встретился с Нацу, но на этот раз Хартфилия уверенно ответила улыбкой на улыбку. Сомнения, тревога и переживания улетучились, дав волю штилю души. Люси, заправив прядь волос за ушко, попрощалась с Макао вслед его учтивому поклону и буквально у порога прошептала — одними лишь губами, надеясь, что её услышит лишь Нацу.       — С нетерпением жду встречи, Милорд.       Ласковое и нежное «Милорд» впервые сорвалось с её губ в такой манере, от чего Нацу не сразу поверил тому, что услышал. В его планы не входил такой скорый штурм неприступной крепости Хартфилия, да и кажется ничего штурмовать не придется.       На губах расцвела непроизвольная улыбка, выдающая Драгнила с потрохами. Месячные поиски щенка конкретно этой породы дались не только с трудом и разборками, но и длительным торгом с конкурентом, однако…       Это того стоило.       Стоило, чтобы услышать пусть и привычное, но какое-то особенное «Жду встречи, Милорд».       Однако мимолетный восторг тут же улетучился, стоило Макао бегло закрыть дверь на ключ и прочистить горло хриплым кашлем. Улыбка сползла с лица, а светлый образ Люси растворился в огне расставленных в кабинете свечей. Дворецкий, отряхнув спичку, оставил коробок на краю стола — Макао оттягивал этот момент до последнего, будто бы надеялся, что Леди Люси как-то компенсирует то недовольство и раздражение, которое Макао придется взять на себя.       Такова судьба дворецкого: даже в делах, где он всего лишь гонец, ему приходится быть той самой подушкой для криков.       — Говори.       Нацу, отчеканив привычным надменным тоном, устало плюхнулся в кресло за рабочим столом. Макао мялся рядом, пережевывая новость про себя — значит, стоит готовиться к худшему. Драгнил, откинувшись на спинку кресла и перекинув ногу на ногу, раздраженно фыкнул. Стоит повысить категорию от «худшее» до «какой кошмар, сколько мороки» с учетом того, что Макао не просто принес подарок раньше положенного срока, но и отмалчивается в стороне.       — Макао, если тебе есть, о чем доложить — вперед, не трать мое время попусту. Твое молчание сейчас более чем неуместно.       Вместо ответа лишь протянутое письмо — скорее, сложенный вдвое лист бумаги с едва проступающими чернилами. Ни печати, ни подписи, ни имени — отправитель предпочел остаться инкогнито, хотя в почерке чувствуется женщина. Нацу априори не любил все эти завитки и пафосные волны под буквами, однако подобный стиль пера встречается только у женщин. К тому же, в уголке неловкий рисунок птицы — размашистый, около небольшой кляксы.       Взгляд бегло пробежался по буквам.       — Она ждет у ворот, Господин. Требует аудиенции, говорит, что после того, как Вы прочтёте послание, всё поймете… Стража её не пускает, но если Вы прикажете…       — Нет.       Нацу, равнодушно хмыкнув, сложил письмо и небрежно откинул его на стол. Рука потянулась к тумбочке за пепельницей как раз для таких случаев. Драгнил подтянул ближайшую свечу и, подхватив послание, уверенно опустил его в полыхающий огонь. Бумага тут же вспыхнула и почернела на краю. Огонь тянулся к верху, перекидываясь и поглощая противные кляксы, завитки и волны, оставленные такой же противной женщиной. В нос ударил запах горелого.       Макао, встревоженно наблюдавший за этой немой, но демонстративной картиной, на секунду потерял дар речи. Ему как дворецкому положено проверять любую почту: официальную и нет, поэтому с контекстом он ознакомился задолго до встречи с хозяином, однако… Конбольт ждал чего угодно, кроме этого.       За то время службы во славу дома Драгнил, пережив правление дяди и отца нынешнего Князя, Макао с уверенностью может обозначить, что нынешний Лорд отличается от своих предшественников поражающей хладнокровностью, беспристрастием. Настолько поражающей, что именитые драгниловские проницательность и расчет, присущие основателю княжеского титула — прадедушке Нацу — растворяются на фоне, словно что-то незначительное.       Именно таким и должен быть человек, занимающий должность не только Князя востока, но и первого советника — левой руки монарха.       Одним лишь легким движением Нацу откидывает полыхающее письмо в пепельницу и усаживается поудобнее в кресле, будто бы пылающая бумага — лишь забавка, никак не проблема.       — Так что прикажете, Милорд?       — Избавься от неё. От обоих.       Холодно, резко, бесчувственно.       Лорд Драгнил всегда был таким, когда дело касалось обязанностей Князя и вытекающих из этой нежеланной должности проблем. А проблем хватало с головой, вот только те были решаемы деньгами, авторитетом и связями, а это… Скажем, легкое недоразумение, не больше чем пшик ни о чем, требующий лишь смелости и беспрекословного исполнения приказа.       И даже так, при наличии легкого решения, Макао противился.       Молча, но противился. Молча противился, но не боялся предлагать альтернативы.       — Не проще ли сослать на запад Империи? Не думаю, что подобные обстоятельства требуют такой категоричности.       — Макао.       Большего и не нужно.       Дворецкий учтиво поклонился. Нацу, клоня голову на плечо, наблюдал за танцем пламени, пусть как такого интереса он и не испытывал. Палец, опустившийся на подлокотник кресла, тихонько застучал в такт неизвестному ритму. Первый советник, хмыкнувший привычно-цинично, игнорировал тяжелое дыхание Макао и его явное нежелание выполнять грязную работу в этот раз. «Грязь» — это болото, в котором погрязла вся аристократическая верхушка, ведь иначе статусности, власти и богатства не получить. И это абсолютно нормально.

Абсолютно нормально в мире, где существует только один принцип. Первобытный. Настолько первобытный, настолько же безжалостный.

      И Макао, будучи дворецким, добросовестно исполняющим приказы господ, прекрасно понимал, что это его работа даже если дело касалось маленькой… Пусть и незначительной, но жутко раздражающей детали.       Нацу медленно перевел взгляд на семейный гобелен, когда-то вышитый матушкой. Горячо любимые красные пионы казались кровавыми пятнами на ткани, словно клеймо на всем роду. Словно напоминание о девизе семьи, сердечно подаренном бывшим монархом. Драгнил усмехнулся пробежавшим воспоминаниям прошлого, когда он, будучи ребёнком, мало что понимал.       И мало что мог осознать, принять. Мало с чем мог смириться.       — Впредь не стоит забывать о нашем кредо, Макао.       Огонь постепенно успокоился и осел на пепельных остатках. Серая, местами черная и обугленная бумага скрутилась в комки. Нацу, встряхнув пепельницу над столом, даже не дернулся, когда на руку опустился жаркий пепел. Макао всё еще покорно молчал, однако глубоко внутри себя противился приказу. То ли проблема в добром сердце, то ли в моральных принципах — Нацу это интересовало в последнюю очередь, если интересовало вообще.       Жар от пепельницы и опавшего на руку пепла не обжигал. На коже осталось небольшое пятнышко — смазанное, тянущиеся небольшой полосой.       — Придавая крови, огню и памяти — заповедь нашего дома.       Драгнил, брезгливо поморщившись, растер пятно пока оно и вовсе не исчезло. В голове донесся отголосок похожей фразы отца, когда тот пытался научить Нацу «главному». Когда прививал младшему сыну привычки «Драгнила» с самого рождения, пихая едва ли не в рот правила игры в чертовой Империи. Макао покорно кивнул и попросил об уходе, ну а Нацу, как только дверь закрылась, вольно раскинулся на кресле и поднял голову к потолку.       Империя, Канцлер, дом Драгнил, Люси и еще много чего, о чем стоит подумать завтра. Интересно, есть ли у этой извечной борьбы смысл? Существует ли подлинное благородство без скрытого мотива и личных умыслов? Остались ли еще люди, тянущиеся к прекрасному и настоящему, или мир населен исключительно ищущими выгоду в притворстве и сладкой лжи? Кто знает.

Огонь потух. С губ сорвался тихий хохот.

      Кто знает.

И помни, Нацу, Драгнилы не оставляют следов.

Такова наша заповедь.

Таков наш способ выжить.

***

      Если бы какому-то знаменитому художнику срочно понадобилась муза для написания картины «Лох в естественной для него среде обитания», Люси подошла бы идеально.       Также идеально, как вписавшееся пятно грязи (дай Боже, чтобы грязи, правда) на её вычурно белом платье, украшенном кружевом и голубыми лентами-бантиками. Хартфилия старалась незаметно отряхнуть юбку, попутно удерживая в ладони рукоятку ажурного зонтика, но получалось, честно говоря, хреново. Нацу, шедший рядом, даже не заметил очередной траббл, выпавший на долю и без того неудачливой Анны-Люси, умудрившейся во что-то вляпаться. В этот раз буквально. Лох не мамонт. Лох не вымрет.       Они дошли до укромного павильона, притаившегося в конце сада прямо около пруда, поднялись по ступенькам и зашли во внутрь — под накрытие, где их уже ждали заранее приготовленные слугами плед и небольшая корзинка фруктов. Люси, выпустив из пальцев ранее любезно предложенный локоть, прошлась вперед и осмотрелась. Проблема с грязным платьем на секунду забылась на фоне той красотищи, раскинувшейся перед Хартфилией, словно запечатленный снимок красивейшего пейзажа.       Вода в пруду легонько покачивались небольшими волнами, а кувшинки, тянущиеся вдоль берега, будто бы танцевали, подпрыгивали в такт ветру. Аккуратно высаженные цветы обрамляли выделяющуюся дорожку, а вся эта изящная изящность так и вынуждала сердечко трепыхаться от эстетического изумления. Люси, застыв прямо у украшенной лозами винограда арки, блаженно выдохнула. Туфли больше не натирали, платье не мусолило совесть, а ярое желания присесть хотя бы на минуту (так как сад-то не маленький, а дойти сюда нужно уметь) растворилось на фоне непроизвольных «ох» и «ах», которые Люси даже не старалась скрыть.       Прохладный ветерок скользнул по щеке ласково, будто бы щекоча.       — Я и не знала, что на территории особняка есть такое местечко.       Нацу, подошедший слишком близко, невзначай кивнул, переглядываясь то с восхищённой девушкой, то с застывшим осенним пейзажем. Драгнил сегодня казался непривычно тихим и спокойным, но не лишенным привычного комфорта, который Люси начала подмечать только сейчас. Хартфилия не брезгует принимать галантно поданный локоть слишком уверенно и даже не боится сказать что-то лишнее в обществе, казалось бы, страшного-престрашного первого советника.       Опавшие листья, кочующие от уголка к уголку из-за сквозняка, шарудели под ногами и пышной юбкой. Люси, затаив дыхание, незаметно бросала неловкие взгляды в сторону Нацу, стоящего буквально в паре сантиметрах от неё самой. Он всё такой же: по всем традициям, главный герой любовного романа, стоящий минимум двух фан-клубов, толпы визжащих женщин и аватарки на экране блокировки самой Хартфилии, в глубине души замечающей за собой это глупое-шаблонное «ту-дум». Потому что Нацу умел обворожить. Если не внешностью, то харизмой. Если не харизмой, то заботой и любезностью.       И если бы Люси захотела, она могла бы прямо сейчас взять его за руку: почувствовать большую ладонь и шершавые перчатки, которые принято надевать в такую погоду с таким-то прогулочным дресс-кодом. Если бы Люси захотела, она могла бы склонить голову на его плечо и прошептать что-то максимально странное и такое несвойственное ей.       И проблема в том, что она хочет. Хочет пойти навстречу, хочет дать самой себе шанс и ответить взаимностью, ведь Нацу, кажется, не против спешки и какой-то нехарактерной для главного героя любовного романа неловкости. Хочет, но все же дожидается каких-то знаков свыше или разрешения со стороны самого Драгнила, ведь в таком-то щепетильном деле, как любовная любовь личные рамки важны.       Важны до такой степени, что если нарушишь их, то и все остальные усилия рухнут в тот же час, словно карточный домик.       Но Люси хочет — ключевое слово и единственное, что сейчас важно. Она, не смотря на сдувающий передние пряди ветер, старалась успокоится машинальным движением руки, заправляющей танцующие в воздухе волосы за ухо. Хартфилия тупила взгляд, незаметно оттягивала юбку с пятном и набиралась внутренней смелости, чтобы спросить Нацу о чем-то странном.       О погоде. О любимом сорте винограда. О том, какой будет их жизнь после брака.       И вот, глотнув холодного воздуха и едва ли не закашлявшись, Люси сжала кулаки и подняла взгляд.       — И всё-таки… Откуда ты столько знаешь о дальнейшей политике принца? Да что же это такое, а?       И тут же запинается о первое-слетевшее с губ слово, которое, она даже договорить не успела. Сердце упало в пятки — ровно туда же, где и не вовремя напомнившая о себе мозоль. Люси жевала губы и мысленно корила себя за то, что не воспользовалась моментом раньше, но все же вникла в вопрос. А ты других тем для разговора найти не мог?       Нацу стоял по-прежнему рядом и смотрел в сторону пруда, обращаясь, как казалось, к нему, а не к Люси, ловящей остатки самоуверенности где-то под носками просто отвратительных туфель. Хартфилия, замявшись буквально на секунду, обняла себя за плечи и прислонилась к колоне. Повисший в воздухе дискомфорт сбивал с нужной мысли, но Люси искренне старалась не углубляться в это ощущение (на пару с персональной ущербностью, прихлопывающей её по плечу) слишком сильно.       Чтобы не расстроиться и не опустить руки окончательно. А ведь день только начался.       Девушка, грузно выдохнув, смотрела куда-то между прудом и прибывающими кувшинками: белыми и желтыми.       — Честно говоря, я и сама не могу ответить на этот вопрос. Пару лет назад я думала, что это просто дурной сон, пока события не начали сбываться. Так что, прошу, считайте это чем-то вроде дара предвидения.       Нацу сощурился незаметно — всего на секунду — но вполне ожидаемо. Оправдать попаданчество сном-пророчеством, казалось, наилучшим выходом из сложившейся затруднительной ситуации. По крайней мере, Люси не собиралась искать альтернативы, ведь в это дерьмо поверить человеку из недодевятнадцатого века куда проще, чем в «прикинь, а я из будущего, и это вообще не мое тело, во анекдот».       Да даже если бы Нацу и поверил, это, как минимум, вызвало бы кучу ненужных вопросов, которые к браку и сюжету книги никакого отношения не имеют, так что лучше оставить легенду о сне и схерали упавшим на плечи даром пророчестве. По крайней мере, это пророчество продлится до тех пор, пока все не полетит к чертям собачьим из-за другой попаданки, не брезгующей херачить сюжет похлеще самой Люси. Хотя, кого я обманываю? Всё уже покатилось прямиком в жопу.       Мысли снова вернулись к мусолящему глаз пятну на белой юбке, попутно совсем недавно признанной влюбленности в первого советника. Изначальная Анна-Люси должна была погибнуть гордо и тупо в качестве одиноко одинокого одиночки, ну а нынешняя всячески ловила любовные бзики только от одного осознания, что еще парочка таких вот встреч и Люси будет согласна на все ради типичных «утю-тю-тю».       И на расстрел в Обществе благородных дам, и на экспресс-диету (пытку) от Кьеки, и на подъебы Нацу в перерывах.       Хотя со стороны выглядит как внезапно проснувшийся мазохизм. Внутренний вопрос-самокопание «Что хуже: трагический конец сильной, независимой, но глупой, или же мазохизм от любви к садисту и его не менее садистскому окружению?» вызвал у Люси очередной тяжелый вздох.       — То бишь информаторов и посредников у тебя нет?       — Будь они у меня, я бы не искала с кем бы заключить патронат… Но почему Вы спрашиваете?       — Я просто… Много думал об этом…       Нацу притих на какие-то секунду-две, после — опустил руки в карманы и поежился от колкого ветра, успевшего стать отнюдь не прохладным, а по-осеннему морозным. Драгнил, непроизвольно повторив за Люси, оперся плечом на соседнюю колону и задумчиво качнул головой. Его взгляд — нарочито серьезный, даже чересчур — скользнул по берегу пруда и медленно коснулся самой Люси, нервно дожидающейся окончания фразы.       Её руки дрогнули отнюдь не от холода, скорее, от пристального — прожигающего и до жути проницательного, как раз под стать натуре самого Драгнила, умеющего запугивать косвенно, толком ничего не делая — взгляда.       — О причине, по которой ты так легко мне доверилась.       Сердце пропустило удар.       Значит, она все же поспешила? Значит, Люси легкомысленно клюнула на симпатичное личико и характер из разряда «мой тип лучшего мужика истории», а всё, что ей казалось настоящим со стороны Нацу — не больше, чем воспитанность и вынужденно принятый статус «будущий супруг»?       Глаза машинально начали искать что-то под ногами — в спешке, в какой-то панике и страхе. Люси, сцепив зубы и сжав кулаки, и сама не заметила, как её плечи вздрогнули. Возможно это из-за платья «не по погоде», которое так «удачно» подобрала Кьека, а может из-за ударившей в голову мысли о том, что Нацу всё это время просто соответствовал договору, не более.       И все эти объятия, утешения, подарки и стихи не больше, чем галантность, традиция брака, где за Нацу и Люси закреплены четкие роли, в независимости от их собственных чувств.       И единственной, кто верил в любовную любовь была Люси, нацепившая розовые очки и посасывающая из трубочки коктейль иллюзий, самообмана и больных фантазий о романтике, которая не была предназначена ей изначально. Ибо не прописана сценарием. Ибо персонаж настолько херовый, что даже с попаданкой внутри, суть его херовости ни на йоту не поменялась.       Голос дрогнул, как и вся Люси целиком.       — Это не больше, чем стратегический подход к решению проблемы, Милорд.       Каждое слово далось с трудом, а если быть еще точнее — с колкой болью в животе, напоминающей легкую тошноту. Люси мяла подол платья пальцами, перебирая складки и аккуратное кружево. Она смотрела то себе под ноги, то на шуршащую юбку, то на маленький камешек, лежащий на краю ступеньки. Мысли спутались окончательно.       Сначала приоритетом было выживание в стенах родного дома: Мишель действительно казалась затычкой в каждой бочке, ну а родной папенька даже носом не воротил. И тогда-то — четыре месяца назад — Люси свято верила, что сестрица с небольшой, но стремительно прогрессирующей ебанцой — величайшее зло, из-за которого бессонные ночи кажутся чем-то естественным.       А сейчас… А сейчас Люси остается жевать губы и икать от подступающей икоты от одной мысли, что она что-то как-то сильно губу раскатала.       Брак в этой реальности не обязывает к чувствам и всей этой атмосферке молодоженов, планирующих медовый месяц может быть на Бали, может быть на Мальдивах. Брак в этой реальности — стратегия. И проснувшиеся чувства Люси всего лишь от парочки подкатов-флирта — её забота, её проблема. Ведь Нацу аки главному герою до лампочки. На то он и главный герой.       С губ сорвалось хриплое мычание, будто бы на грани слез.       — Поэтому Вам не нужно искать…       — А сейчас?       — «Сейчас»?       — Сейчас это тоже «стратегический подход к решению проблемы»?       Нацу, оперевшись спиной на колону, опустил руки в карманы. Он, бросив скептически-заинтересованный взгляд в сторону девушки и качнув головой в сторону, казался чересчур серьезным в такой-то момент. Люси ждала от него ехидно-злобной ухмылочки или отводящей в русло другой темы шуточки, но никак не… Серьезного, ответственного подхода к вопросу о «доверии».       Люси, охнув, понурила голову. А что ей говорить? Признаться в том, что Нацу без пяти минут «моя зайка» в воображаемых контактах в телефоне? Или поделиться детскими фантазиями о «рука в руке» или «теплые объятия, в которых хотелось раствориться»? Все это выглядит так, будто Хартфилия — девочка, наивно верящая в зубную фею на пару с «и жили они долго и счастливо, заимев тридцать три ребенка». Хэппи-энд здесь разовая акция, сорри, так что закатай губу, Хартфилия, окей?       Люси молчала — долго, обдумывая, как же правильно свести тему на нет. Люси дергала собственную юбку — хаотично, непроизвольно, так как это единственное, чем она могла занять себя и отвлечь от мыслей о том, что она хочет и о том, что она не может.       Люси понимала, что хочет настоящего брака: защиты, поддержки и этакой благородной постепенной романтики, которые Нацу мог ей дать. Она хотела шептать шаблонное «дорогой» на ухо, нежиться в объятиях и чувствовать себя огражденной ото всех проблем, будто бы за каменной стеной.

Но Люси понимала, что это…

Невозможно.

      Нацу — первый советник, главный герой и почти подтверждённый антагонист истории. Он — набор реплик и клише, прописанные в сценарии. И ему романтика не чужда, просто предназначена она партии получше, чем Анна-Люси с её ущербной третьесортностью.       Поэтому, шмыгнув носом, Люси понимала все это, принимала и старалась отказаться от зарождающейся внутри её крохотного и битого-перебитого сердечка любви. Потому что ей такая радость не предназначена. Ей нельзя быть счастливой по сюжету. Ей просто нельзя.       — Тебе бы стоило одеться потеплее.       Нацу, внезапно подхвативший плед, любезно оставленный слугами, накинул его на дрожащие плечи Люси и привычно для этакой домашней версии себя улыбнулся. Хартфилия, охнувшая громче положенного, тут же запнулась о воздух. Тепло, окутавшее её практически мгновенно, нельзя было сравнить с чем-то… Действительно поддающемся описанию.       Шершавые перчатки едва коснулись оголенных плеч: не исключено, что случайно, но Люси хотела верить, что это мимолетное касание хотя бы в одной десятой из ста не было случайным. Тяжесть пледа, окутавшая хрупкую фигурку почти полностью, казалась ничтожной в сравнении с пронзительным взглядом мужчины, заботливо поправляющего застрявшие кудрявые локоны во всех этих складках. И все эти удачно окружившая тишина, шум воды и сокровенная сокровенность так и вынуждали Люси нырнуть в этот глупый омут глубже.       Поверить в то, что ей все же можно… Хотя бы наслаждаться.       Хотя бы принимать заботу и ласку, которых ей порой очень не хватало. Ведь… Нацу относился к Люси бережно — даже слишком, отчего Хартфилия едва ли держалась на своих двоих и старалась вдыхать-выдыхать почаще, чем раз в пол минуты. Так бережно, что, казалось, это не просто прописанная сценарием «шаблонность персонажа».       Драгнил, оставив шлейф недосказанности, ухмыльнулся и спустился вниз — к пруду. Люси, машинально подхватив края пледа, спустилась на одну ступеньку на встречу и застыла. Ветер мягко касался её кожи, путая волосы и мысли в один большой сумбур. Буквально мгновение назад Люси уже хотела смириться с тем, что разбитое корыто — единственный и неповторимый спутник её жизни, как Нацу снова дает повод думать о другом…       О чем-то… О чем-то почти невозможном. О чем-то, что ему не свойственно: ни как занозе в заднице, ни как первому советнику, ни как потенциальному антагонисту любовной истории.       Губы дрожали, а сердце билось о ребра неистово, бешено. Хартфилия, чувствуя фантомные присутствие Нацу совсем рядом — его касания, теплое дыхание и едва слышный смешок — морщилась и пыталась заставить себя переключиться на что-то другое. Не думать о Нацу в этом жутко постыдном ключе, когда в голову настойчиво лезут мысли о всех эти ванильных штучках, которые стали резко необходимыми «сильной, независимой и самодостаточной» Анне-Люси.       Не мечтать о том, что Нацу сейчас обернется, привычно улыбнется и протянет руку, будто приглашая насладиться пейзажем вместе.       Люси пыталась поверить в то, что эта глупая глупость останется у нее в голове. Заставляла себя. Отмахивалась от приторной романтики, в которой нуждалось хрупкое сердечко.       На языке застрял вопрос — идиотский, придуманный наспех, чтобы поменять тему и перестать фантазировать то, что вызывает лишь одну головную боль и мороку. Люси, дрожа от колкого осеннего ветра, будто осиновый лист, наконец, выдала неуверенное:       — Раз Вы спросили об этом, то… Могу ли я поинтересоваться, как Вы планируете распорядиться полученными знаниями?       Нацу, отмалчиваясь, подхватил камешек с земли и тут же подкинул его в ладошке. Он стоял к Люси спиной и ей трудно было понять, что у него на уме, но отчего-то нутро предупреждало ее: в аспекте политики, Нацу предельно серьезен (особенно для своей пакостливой натуры, любящей лишний раз подразнить-подколоть). Пальцы сжались непроизвольно. Прямо сейчас от Драгнила можно было ожидать абсолютно всего: начиная от завуалированной агрессии и пафосного ухода в сторону дома, заканчивая злодейскими планами на будущее.       Мужчина, легонько замахнувшись, пустил камень по воде тремя блинчиками.       — В империи есть всего несколько влиятельных политических фигур. Уверен, о большей части ты знаешь.       Люси напряглась, вслушиваясь в каждое сказанное слово с какой-то внутренней тревогой. Нацу по-прежнему стоял спиной, попутно выглядывая камешки для очередного броска под подошвой обуви. Его вид — привычно-непривычно загадочный — пугал.       Правда, пугал, потому что твердость в его голосе очень сильно контрастировала на фоне недавних «тебе бы стоило одеваться потеплее». Пальцы рефлекторно сжались, отчего ногти ощутимо впились в ладони. Перед глазами пробежали кадры-отрывки с линией главных героев истории: от прилизанного красавчика-принца до камеристки главной звезды сюжета.       Ветер резким порывом поднял в воздух края пледа и аккуратно струящиеся по плечам и спине волосы. Низкий голос Нацу, раздавшийся внезапно, привлек внимание.       — Его Высочество, кронпринц — любимец народа и желанный наследник престола. Весьма амбициозный малый, желающий процветания империи без кровопролития и жестокости. Идеализированный хрен, не знающий, что такое политика и стратегия, зато активно впаривающий нахер никому не сдавшийся мир во всем мире всем кому не лень.        — Герцог Фуллбастер, отказавшийся от права на трон несколько лет назад, однако завоевавший доверие народа военными достижениями. Не смотря на юный возраст и принадлежность к королевской чете, весьма умелый полководец и тактик. С виду адекватная версия мелкого пиздюка, кентующегося с Принцессой Акванты и затесавшегося в ряды не до конца отбитых людей.       — Канцлер Редфокс, возглавляющий парламент, курирующий кронпринца и заведующий законодательными процессами. Пока что непонятный, но внушительный дядька, явно не уступающий по обосратушкам первому советнику.       — Первый советник Драгнил, исполняющий роль надзирателя по исполнению законов, а также контролирующий все внутренние и внешние политические процессы Империи. Книжный/сериальный антагонист, который в реальности катит на роль хорошего парня куда больше, чем все остальные. Жуткий, пиздецки умный, но чертовски обаятельный женишок, в которого, как оказалось, несложно влюбиться.       — Понтифик МакГарден, возглавляющий церковь и, конечно же, Глава общества благодарных дам — Герцогиня Лейтис.       Люси, мысленно скривившись, бросила взгляд себе под ноги: она не помнила этих персонажей, так как память золотой рыбки ограничивалась лишь первой линией героев. И это был самый большой и внушительный недостаток Хартфилии, как попаданки, так как незнание важности героя чревато только одному. Жопе.       Раз Нацу обозначил Понтифика (главу местной церкви) и Главу Общества как весомых фигур на политической доске, значит не стоит ими пренебрегать при встрече, как это было с первым советником. Сейчас, нахватавшись вдоволь шишек, синяков и прочего, Люси с уверенностью может сказать, что ей хватит опыта и смекалки, чтобы отличить подобную ей третьесортную ущербность от главного героя и весьма важного персонажа истории. По крайней мере, в душе живет надежда, что…       Нацу, выглянув из-за плеча в сторону Люси, лукаво ухмыльнулся. Хартфилия вздрогнула, подметив неоднократно напрягающую в Драгниле деталь.       Жуткую противоречивость. Что-то пугающее и заставляющее рефлекторно пятиться назад, будто животный инстинкт. Пару мгновений назад он заботливо накрыл её плечи пледом, оговорившись о «тебе бы стоило одеваться потеплее», а сейчас ухмылка на его лице идентична той, которую демонстрировал первый советник в сериале.       Та самая… Та самая, когда Люси впервые заметила за собой это гадкое чувство в отношении первого советника.

«Так почему бы нам не избавиться от обузы, не несущей никакой пользы для Короны, Ваше Высочество?»

      В такие моменты — прямо как сейчас — Хартфилия вспоминала кто она, а кто он. И кому какая роль в этом мире — почти книжном, почти реальном — отведена.       — Ты никогда не задумывалась, кто из всех… Является фактическим лидером Империи? …что все «это фиаско, братан» авторства Анны-Люси закончатся после свадьбы и автоматического вступления в первую (или дай Боже вторую) линию героев.       Люси вздрогнула. По спине прошелся ободрительный холодок и вряд ли причина кроется в порывистом ветре и осеннем вечере. Нацу прямо сейчас — ухмыляющийся как-то непривычно по-ехидному — казался настоящим злодеем, удумавшим что-то неладное. Хартфилия, стараясь не встречаться с ним взглядом, машинально поправляла волосы и теребила юбку.       Взгляд постоянно возвращался к Нацу и его фигуре, вписавшейся в пейзаж из озера и деревьев чересчур идеально и так гармонично, будто бы шедевр неизвестного художника. Люси, непроизвольно закусив губы, старалась заставить себя думать о политических привилегиях, ведь назвать Кронпринца лидером империи с недавно открывшимися знаниями о голоде и хвори на границах язык просто не поворачивался…       Но все равно… Уперто встречалась с Драгнилом взглядами: её — сбитый с толку, озадаченный и растерянный и его — уверенный, проказливый… Доводящий до колкой дрожи, будто бы ко лбу Люси приставили дуло пистолета. Так бы оно и было, не будь между ними чего-то большего, чем этот разговор.       С губ срывается неумышленное:       — Я не…       — Канцлер.       Нацу, отрезав четко и почти оглушительно, скользнул ладонью к растрепавшейся челке. Он, выдержав долю элегантности в движениях, завернул волосы назад, позволяя ветру еще больше их взлохматить. Его лицо оставалось все таким же: невозмутимым и серьезным, будто бы Люси не невеста, а компаньон из парламентской фракции.       Во рту пересохло. Сказанное «Канцлер» отбилось в памяти отголосками отрывков из книги и сериала, при том, что именно в книге суть именно фактической, а не формальной власти, преподносилась ярче, чем в сериале. Да и если подумать в нужном русле, припоминая события, произошедшее в этом мире…       Формально на троне сидит кронпринц и уверенно держит власть в своих руках (упустим деталь, что он здоровски ею злоупотребляет ради благих намерений). Но… Фактически…       — Власть принадлежит тому, кто пишет законы. Это равносильно тому, что создать правила игры и самому же в неё играть.       Нацу, хмыкнув, подхватил камешек и снова кинул в озеро несколькими блинчиками — кажется, в этот раз их было пять. Люси, притихнув, невзначай качнула головой и пыталась размышлять трезво, не обращая внимания на Драгнила и его подозрительные взгляды в её сторону.       Ведь если подумать… Если вспомнить основы теории государства и права… Законы — механизм движения государства, основа, фундамент. Более того — это определенные рамки, правила поведения для общества и Нацу прямо сейчас как нельзя лучше привел пример с игрой, потому что в реалиях этой несчастной книжной истории, первобытный принцип никуда не делся. Либо ты подчиняешься мафии, либо ты становишься в её главе. Канцлер, будучи жестким прагматиком, любящим просчитывать все с досконально точностью, идеально подойдет на роль темной лошадки, которая и покрывает все косяки принца. Или вовсе… Дает добро и едва ли не пихает неопытного монарха на путь, грубо говоря, самоуничтожения. Сраный кукловод…       — А как же кронпринц?       — Корона не прощает неопытности.       Нацу, пожав плечами, сухо констатировал очевидный факт: принц по дурости и детской наивности, своими руками позволил Канцеру творить беспредел. Не вникал, свято веря в то, что Канцлер его не предаст — бросьте, правая же рука, какое предательство? А хрен тебе, называется.       Все это время законы принимались как того хотел Герцог Редфокс, а принц параллельно радовался тому, что рутина скинута на плечи кого-то более компетентного, так как у него самого теперь времени на благородные подвиги предостаточно и даже больше. С учетом какой-никакой предыстории, прямо сейчас нынешний король тяжко болен, ну а его обязанности выполняет именно принц, как будущий наследник.       Сам же принц плевать хотел на всю серьезность вопроса, ведь ему, видите ли, подвиги нужны. Мир во всем мире — не больше, чем иллюзия, в которую хочется верить, но которая… Вряд ли когда-то реализуется полностью. Но нет, зачем смотреть правде в глаза, когда можно задвигать речуги на тему альтруизма и империи без насилия?       Люси, резко опешив и все также резко придя в себя, прижала указательный палец к губам. Её лицо — растерянное и забитое в угол от собственных внутренних дилемм — стремительно приобрело краски серьезности.       — Значит помимо улучшения империи Вы преследуете цель свержения Канцлера?       — Если не вдаваться в детали, то да.       Легкая улыбка на губах Нацу была лишь притворством, ведь за ней крылось нечто большее — личный мотив, возможно заруба, возможно преследование выгоды. И, вероятно, то самое, о чем Драгнил говорил в экипаже по дороге в трущобы. То самое, что он обещал обсудить через какое-то время.

«Я работаю исключительно на благо Империи. Если твои знания помогут мне хоть немного изменить ситуацию, я ими воспользуюсь. Однако я совру, если скажу, что у меня нет личного мотива. О нём мы поговорим позже, не беспокойся».

      Тогда… Зачем? До свадьбы совсем чуть-чуть, так не лучше было бы говорить о Канцлере и его паразитизме во дворце (и во всей Империи) позже? Когда Люси уже не сможет сбежать и просто будет вынуждена бороться на стороне первого советника до конца? И неважно: победного или нет.       Губы непроизвольно сжались, на языке проступил приторный привкус крови. Люси, сильнее стиснув в ладонях юбку, наблюдала за тем, как Нацу неспешно поднимается к ней и непривычно-привычно поправляет спавшие на изгибы локтей края пледа. Его касания — все такие же теплые. Его дыхание — все такое же опаляющие. Его присутствие по-прежнему дурманило сознание.       А взгляд будоражил чем-то загадочным, волшебным. Голос — бархатный и мягкий — доносится шепотом, отчего Люси жадно хватала прохладный воздух и тут же кряхтела.       — Не стоит так сильно об этом думать. Твоя безопасность — мой приоритет, поэтому я не собираюсь втягивать тебя в распри с Герцогом.       Руки дрогнули непроизвольно. Ладони Нацу, касающиеся хрупких плеч почти невесомо, казались теплее, чем плед и чувство какой-то особенной близости. Нацу был буквально в нескольких сантиметрах от Люси: совсем близком, чтобы взять за руку или уткнуться носом в шею, но слишком далеко, чтобы действительно решится на подобное безумие.       И это близко-далеко давило на виски головной болью, едким напоминанием, что Люси вряд ли светит адекватная романтика. Если вообще светит хоть какая-то. Хартфилия нахмурилась, нервно выискивая в узорах на мужском жилете и золотых пуговицах что-то дельное — что-то, за что можно было бы зацепиться.       Безопасность — приоритет? О каких приоритетах может идти речь, когда дело касается политических игр — и не абы каких. Это ведь не состязание у кого куличик из песка больше, а теневая борьба за власть, где сказанные в легкую фразы о чьей-то безопасности… Просто слова.       Нацу не сможет защитить Люси, сколько бы охраны не ставил. И Люси это прекрасно осознает, поэтому и пытается придумать что-то… Эффективное, по крайней мере, в рамках её интеллектуальных способностей.       — Я думаю вовсе не о своей безопасности, Князь Драгнил. Я думаю о том, как я могу Вам помочь.       — Беспокоишься обо мне? Я польщен.       — Без семи дней я Ваша жена. Беспокойство — меньшее из моих обязанностей.       С его губ срывается легкий хохот — тот, который характерен Нацу. Не занозе в заднице и даже не первому советнику. А Нацу — мужчине, стоящему совсем рядом, мягко придерживающего Люси за плечи и смеющегося с какой-то иронии, сказанной Хартфилией немного необдуманно.       Румянец зацвел на щеках неожиданно, но незаметно. Люси, пряча смущенный взгляд, старалась не подавать виду неловкости, но все же знала, что получается у неё, откровенно говоря, хреново. Мысли спутались в сумбур, словно клубок нитей. Герцог Редфокс, исконная политика, принц и еще много каких деталей смешались воедино, провоцируя легкое головокружение.       Во всем этом хотелось разобраться, найти зерно истины и правильный подход к решению проблемы, но Люси… Просто не могла сосредоточиться на чем-то одном: ни на стратегии, ни на поднятии из собственных архивов упоминаний о Понтифике МакГарден или Герцогине Лейтис. Любые знания и предположения растворялись на фоне легкого хохота и теплых касаний, как что-то незначительное.       Это ощущение пугало…       И захватывало в омут поразительного удовольствия одновременно.       Нацу, улыбнувшись привычно обольстительно, протянул ладонь вперед. Порывистый ветер отрезвлял хуже прежнего, отчего Люси не сразу поняла, что происходит. Волосы щекотали нос, плед грел как-то непривычно хорошо, ну а сердце стучало бешено, пробиваясь меж ребер, будто загнанный в клетку зверек. Внутри Люси внезапно поселилась этакая детская непринужденность и интерес.       Хотелось чихнуть, кивнуть и прикрыть пылающее лицо ладонями — да так, чтобы Нацу не заметил.       — Потанцуем?       — Но… Разве можно?       — А почему нельзя?       — Я ведь в неподходящем платье, да и музыки нет.       — И что?       Люси говорила одно, а делала другое. Головой она сопротивлялась и судорожно искала отговорки, но рука непроизвольно потянулась вперед, чтобы принять предложение. Сознание вопило, что стоило бы воспользоваться моментом и расспросить об обстановке в главной чете героев сюжета побольше, вот только сердце — стучащее все также бешено — молило забыть, отпустить и, наконец, согласиться.       Люси хотела и отговаривала себя от этой маленькой шалости (считается ли танец шалостью?) одновременно. Ведь ее платье — ужасно грязное да и вовсе неподходящее для танцев по фасону юбки. Сама Хартфилия — дундук дундуком, позабывший все основы этикета после приглашения на танец, продолжала краснеть, мекать-бекать и судорожно искать отговорки…       В то время как затейливый голосочек в глубине души — в щели между совестью и аристократическим долгом — продолжал нагнетать:

«Не ссы, прорвемся».

      — Сейчас холодно и дует сильный ветер… А еще… Разве это не будет считаться плохим тоном, если нас кто-то заметит?       — И что?       Нацу, позабыв зачем они сюда пришли и о чем разговаривали буквально минуту назад, своевольно подхватил протянутую ладошку и потянул на себя: так легко и просто. На его губах расцвела улыбка: жутко довольная, но такая яркая, просто ослепительная. Люси, ведомая этой красотой и манящими искорками, податливо плыла вперед.       Упала ему в руки. Чувствовала и принимала теплоту касаний на талии. Металась от смущения, когда замечала свою ладошку в чужой. И прижималась, сомневалась, тянулась в ответ одновременно.       — Танцы ведь придумали не для бальных платьев и оркестра, Люси. Да и, откровенно говоря, даже если нас заметят…       Поворот, шаг вперед, шаг назад. Платье шуршало от тяжести юбки, а корсет сжимал тело слишком сильно, чтобы вдохнуть. Люси, не отрывая взгляда от Нацу, ведущего танец, и сама не замечала, как открывает рот в попытке подкинуть какие-то, откровенно говоря, хиленькие аргументы, мол, «но я ведь сейчас не лучше, чем болотное чудище, бро, какие танцы?». Мысли в голове спутались во что-то сумбурное, с трудом разборчивое.       Ноги передвигались рефлекторно — на автомате.       — Даже если осудят…       Шепот коснулся уха и тут же обдал кожу жаром. С одной стороны, хотелось воспользоваться моментом и расспросить о Канцлере побольше; узнать личный мотив Нацу и его дальнейшие планы борьбы; возможно даже узнать что-то новое, полезное. А с другой…       Чертовски хотелось отдаться танцу и наспех придуманному ритму, который Люси, ведомая наитием и каким-то волшебством, понимала с полуслова (хотя, скорее, полушага). Хотелось ответить взаимностью, шепнуть что-то в стиле «милорд, вы прекрасно танцуете» или может даже прижаться сильнее.       Всем телом и душой, будто это надуманное самой Люси единство имеет какое-то значение в данную секунду.       Будто бы этот танец — эта реальность — вовсе не что-то временное, подаренное Хартфилии как третьесортному персонажу компенсация за всю ту ахинею, творящуюся в её жизни большую часть жизни. Безусловно, разовая акция, но такая… Приятная, необходимая, словно передышка после стокилометрового марафона.       Будто бы прямо сейчас — она и Нацу — не часть сюжета идиотской книги, а самые настоящие люди. Не картонки, не прописанные реплики. А настоящие почти-что-голубки, которые могут позволить себе немного милостей (и розовеньких сопелек) средь белого дня, просто потому что…       — Какая, к черту, разница, если я просто хочу потанцевать с тобой?       Первое, что пришло в голову — ловкое «блять» после вовремя (очень вовремя) подмеченной детали насчет того, насколько же хорошо Нацу умел пользоваться словами.       Второе — жуткое смущение от осознания, что все эти тупые дилеммы «любить» или «не любить» не больше, чем идиотизм, которым нужно было страдать раньше. Тогда, когда это роковое «ту-дум» еще можно было остановить.       Тогда, когда Хартфилия еще не понимала (эх, а зря), что всё же вступила на кривую дорожку. На такую кривую, такую извилистую и проблематичную, что каким-то хером умудрилась дойти до финиша. Ну хоть где-то вышла победителем.       — А вы не брезгуете пользоваться своим статусом, Милорд.       Наружу рвался смешок — легкий, смущенный, ничуть не нервный (не-не, ни разу). На щеках ощущался жар — он противно лип к коже, словно наклейка от банана. Руки дрожали от переживаний и едва ощутимого волнения, что их сейчас потревожат. Или, хуже того, осудят. Хотя, было бы за что осуждать хозяина земель на его же территории, у него же дома. Но — Люси, серьезно? Зачем искать оправдания в и без того шатком авторитете, когда тебе надо думать о том, что делать с…       Взгляд Нацу прикован к Люси — к её смущённому лицу, пылающим глазам и обкусанным от нервов губам. Хартфилия, будто бы боясь спугнуть повисшую между ними сокровенность, шепчет тихо-тихо. Шепчет что-то неразборчивое. Шепчет что-то непроизвольное, возможно банальное, но до ужаса искреннее.       Шепчет и тут же запинается, видя, как Нацу клонится ближе. Как улыбается — хитро, обольстительно. Как шепчет в ответ:       — Как по мне, оно того стоит. «Я готов заплатить любую цену за нечто подобное».       Вот, что слышится между строк. Вот, что видит Люси в его глазах — по-прежнему сверкающих каким-то необъяснимым азартом. Вот, что чувствует, когда его пальцы скользят вверх по талии как-то игриво, будто подразнивая.       Время замирает в тот же момент, когда ладонь Хартфилии — дрожащая, двигающая непроизвольно, сама по себе — неуверенно касается чужой щеки. Все также неуверенно, но ласково скользит от уха и вдоль скулы, будто приглаживая. Будто боясь отказа, будто в ожидании, что Люси прямо сейчас обвинят в нарушении личных границ.       Будто готовая в любой момент оторваться, обожжённая огнем.       Ветер, подхватывая распустившиеся из косы волосы, обдавал кожу легкой прохладой. Легкой и какой-то успокаивающей, словно подначивающей Люси не останавливаться на подобной своевольности. Все внутри сжалось, а сердце и вовсе, казалось, остановилось, когда с губ сорвалось трепетное:       — Милорд, прямо сейчас я… Хочу быть немного эгоистичной. Позволите?       В ответ — ухмылка, успевшая стать чем-то привычным. Таким же привычным и обязательным, как вопрос Лаки о самочувствии Люси по утрам или же комплимент Браи новому платью, прибывшему от Мадам Харт-Кройц. Чем-то привычным и приятным, как чашка травяного чая перед обедом или те эклеры, принесенные как оказалось Макао по приказу Нацу, чтобы «поднять настроение».       И тем, что всегда вызывало неосознанный «ту-дум» в сердечке.       Ладони — теплые, большие — прижали хрупкое тело ближе, подхватывая за спину. Люси, тихонько заскулив, вдохнула поглубже, моля Богов и всех известных духов о смелости и решимости, в которых она сейчас нуждалась больше, чем в здравомыслии.       Хотя о каком здравомыслии может идти речь, когда Нацу — все такой же загадочный и жутко обаятельный — наклонился ближе, позволяя женской ладони коснуться его лица чересчур вольно.       — Только тебе одной.       Сколько прошло? Секунда? Две? Сколько времени нужно было Люси, чтобы сжаться изнутри, минимум трижды мысленно назваться себя дурой, а потом спонтанно, но решительно поддаться вперед? Сколько у неё еще ушло времени на то, чтобы осознать, что она натворила?       Наверное, она будет корить себя за это вечность. Вечность здесь, в этом мире. Вечность там, в своей реальности. И вечность где-то в Аду, потому что в Рай вряд ли возьмут с таким-то резюме.       Вряд ли она завтра утром встанет довольная произошедшим, да и вряд ли заснет, с учетом того, что Люси из той категории людей, которые будут лежать, смотреть в потолок и искать способы поменять то, что уже произошло. А ведь… А ведь…       А ведь Люси всего лишь допустила мысль — всего на секунду, всего на какие-то жалкие шестьдесят миллисекунд — что она может понадеяться на нечто больше, чем фиктивный брак, опирающийся на доверие и сотрудничество.       Что она может вот так вольно — прямо как сейчас — возжелать чего-то, выходящего за рамки «это стратегический подход к решению проблемы». Что она может перестать постоянно возвращаться к мысли о том, что она — неудачливая Анна-Люси, а Нацу — первый советник и, извините, сценарием интрижка не предусмотрена.       Что такие вещи — не исключение из правил, не первая и последняя правка того же сценария, а нечто. Нечто настоящее. Реальное. То, что не станет очередной ошибкой.       Ведь губы Нацу были теплыми и мягкими, а он сам — отвечая несвойственно трепетно и ласково — не пытался отскочить назад, бросить в сторону Люси обвинения в чуть ли не домогательстве или вовсе замахнуться перчаткой для удара по щеке. Он, прижимая её внезапно обмякшее тельце ближе и крепче, перестал казаться проказливым и жутким первым советником, априори не имеющим такую… Чуткую сторону.       Каждый раз — в секундном перерыве, в секундной отдышке — Люси дрожала, как осиновый лист, чувствуя на губах опаляющее дыхание и сводящий с ума шепот её имени. Каждое касание, каждое бархатное «Люси», каждая встреча взглядами — всё это было точкой невозврата в их и без того запутанных отношениях.       Каждый поцелуй — трепетный, аккуратный, мучительно-сладкий — заканчивался одним и тем же. Осознанием, что завтра будет для Люси другим. Нацу, ранее вселяющий пугающий авторитет и уважение, но в то же время вводящий в заблуждение подозрительной галантностью, станет нечто большим, чем просто мужчина, живущий почти что в двух комнатах от покоев Хартфилии.       Люси, жмурясь от горечи подступающих слез, снова поддалась вперед — поцеловала пылко, мятежно. Обхватывая крохотными ладошками его лицо, Люси желала лишь одного — чтобы это мгновение растянулось на как можно дольше. Чтобы ей не пришлось клонить голову, прятаться в собственных ладонях и плакаться о сожалениях. Чтобы не пришлось думать обо всем сразу и думать о том, как она будет пытаться избегать Нацу всеми способами. Чтобы не смотреть Драгнилу в глаза и видеть там удовлетворение — этакую гордость за случившееся, мол, «кто кого на целовашки-обнимашки развел».       Чтобы не сталкиваться с этим омерзительным послевкусием, когда поцелуи закончатся, а что-то говорить и как-то реагировать надо.       Сердце стучало бешено, отдаваясь сумасшедшей трелью в висках. Пальцы холодели резко, подрагивая в такт плечам. Плед соскользнул с рук, бесшумно падая на землю. С пухлых губ сорвалось тихое и умоляющее:       — Не останавливайся.       В ответ — поцелуй. Долгий, приторный, желанный. И еще. И еще. Слишком мало, чтобы забыться окончательно и слишком много, что глотнуть немного воздуха и не потерять сознание. Нацу держал её за спину крепко, позволяя обмякнуть и обессилено рухнуть в его руки. Он касался нежно, осторожно проявляя инициативу и ставя саму Люси первее собственных желаний. Сама же Люси предпочла сгореть.       Со стыда. От совести и сомнений. От жара собственных щек и тепла Нацу. От нежеланной влюбленности и разгорающимися внутри неё пламени чувств и ощущений.

От всего сразу.

      Но, достигнув апогея, когда соображалка не соображала, а Нацу, отпрянув, виновато улыбнулся, Люси потеряла связь с реальность. Её губы — опухлые, истерзанные — все еще были выпучены вперед, а взгляд — затуманенный и бегающий от Драгнила целиком к его губам и обратно, уверенно (ну почти) плыл. В голове созрел вопрос о том, почему все остановилось слишком резко и только потом — о том, почему Нацу чересчур мило улыбается, смотря на Люси, будто та — прибившийся к ногам котенок.       Секунда и Хартфилия — чертовски красная и смущающаяся (и, вероятно, протрезвевшая) — уткнулась носом в любезно предоставленное плечо. Уткнулась и замычала так, чтобы услышал только Нацу.       — Примите мои извинения, Ваша Светлость, я вовсе не…       — Собираешься сказать, что случившееся было ошибкой?       Нацу, обняв как-то иначе, нежели в кабинете, ласково завернул выбившуюся прядку за ухо. Люси вздрогнула и сильнее сжала пальцы, едва ли сдерживая волну самобичевания и поиска ближайшей ветки, чтобы удавиться пледом и упокоиться с миром. Глаза жгло очень сильно — и причины-то плакать нет, а плакать все равно хотелось.       Вместо ответа Люси просто кивнула — заторможенно, неуверенно. Нацу хохотнул, стоило ему услышать шмыганье носом и этакое плаксивое «му-гу».       — Проблема не в тебе, Люси… К сожалению, мне пришлось прерваться.       Люси, резко подняв голову и недоуменно округлив глаза, мысленно накинула минимум пять вопросов на тему «А какого, собственно, хрена, дружочек?». Смущение пусть и пылало на щеках, но это, скажем, был тот самый осадочек, который толком не осел. Нацу, не выпуская из объятий почти возмущенную, почти встревоженную девушку, кивнул за спину.       Прямо туда — в сторону выхода, откуда бежал Макао и Лаки, подхватывающая путающуюся под ногами юбку. Оба находились в состоянии паники, отчего эта самая паника паразитической цепочкой коснулась и самой Люси, прижавшейся к Нацу сильнее, будто в поисках защиты.       Драгнил же прищурился и хитро-хитро улыбнулся. Так, как обычно улыбаются авантюристы, наблюдающие за тем, как их план с блистательным успехом реализуется по всем пунктам.       — Кажется, что-то произошло. Досадно.       Вот только ловкое «досадно», звучащее в духе «ох, какое нас ждет зрелище», посеяло внутри Люси тревогу. Ту самую, о которой она не хотела думать. И ту самую, с которой боялась столкнуться.

***

      Первое, что увидела Люси, зайдя в помещение для слуг в северном крыле особняка… Избитую Браю, лежащую на полу в луже собственной крови.       Первое, что ощутила — животный испуг, который вынудил её чуть ли не споткнуться у порога. Хартфилия, охнув и ошарашенно оглядев комнату, тут же столкнулась со взглядами минимум двадцати служанок и горничных, обступивших Браю и Кьеку, будто шакалы, столпившиеся около птицы с перебитым крылом. Стало страшно от осознания, что же могло случится за каких-то часа два, которые Люси благополучно провела в саду.       И в какой момент блистательный план по выдворению Кьеки начал себя реализовать без ведома самой Люси. При том, реализовывать не в самом лучшем варианте.       — Что здесь происходит?       Люси не могла адекватно оценивать ситуацию, потому что взгляд — растерянный, перепуганный и сбитый с толку — постоянно возвращался к искорёженной Брае. К глубоким ранам на её голой спине, к окровавленным волосам, раскинувшимися на полу слизкими водорослями, к сорванному хрипу, молящему Леди Люси поскорее прийти. К пульсирующей жилке под подбородком и стеклянным глазам, смотрящим на Люси обреченно, разбито.       К хлысту для конной езды, который уверенно держала в руках гордая Кьека, даже не дрогнувшая от вопроса будущей хозяйки особняка о произошедшем. Руки сжались непроизвольно, челюсть скрипнула. Люси, рыкнув, готова была выдернуть хлыст из рук зазнавшейся экономки и ударить её по лицу.       — Я спросила: что здесь происходит?! Какого черта моя камеристка лежит на полу избитая?!       Долой толерантность и вежливость речи. Долой сдержанность и колкое напоминание о том, что Нацу, Макао и Ромео стоят за спиной и наблюдают ту же картину, что и Люси. Долой то, что спустя две или три секунды после крикнутого в сердцах «какого черта», Хартфилия уловила тихий смешок со стороны Драгнила, явно не брезгующего наслаждаться неожиданно открывшейся стороной невестушки.       Долой «скрытность и терпение», которое успело стать кредо Люси и этакой палочкой-выручалочкой каждый раз, когда на горизонте появлялась очередная стерва.       Кьека, вальяжно пройдясь вперед и качнув хлыстом в руках (из-за чего с него на пол капнули капли крови), удовлетворённо улыбнулась. Она настигла Хартфилию, словно девятый вал, возвышаясь над какой-то недодворянкой как нечто превосходствующее. Кьека — обличив себя настоящую — незаметно бросила взгляд на Нацу, стоящего за спиной Люси и наблюдающего за спектаклем со стороны.       Он предпочел не вмешиваться. Да и зачем, когда можно дать волю двум сорвавшимся с цепи псам? Возможно, прямо сейчас решится то, что так сильно беспокоило Люси и угнетало её все время, что она провела в особняке. Вот только в чью пользу? В пользу того, кто будет держать удар куда достойнее оппонента.       — Видите ли, Леди Люси, ваша слуга ослушалась моего приказа, поэтому мне пришлось ее наказать. Это воспитательные меры, не стоит так бурно реагировать.       — С каких пор избиение хлыстом считается воспитательной мерой? Насколько я знаю действующая Лакедемонская хартия возбраняет нечто подобное, более того, нарушение наказуемо. Объяснитесь, Леди Кьека.       Люси и сама не заметила, как начала говорить с Кьекой по-серьёзному. Без завуалированных пожеланий утопиться в канаве или удавиться на ближайшей березе. Голос Хатфилии — четкий, раздраженный и ошеломляющий не характерной ей твердостью, заставил столпившихся около Браи слуг опасливо переглянуться.       Судя по опешившему выражению лица экономки, Кьека даже и не думала, что Люси знает законы. Вероятно, сложившийся образ недодворянки настолько замусолил глаза, что прямо сейчас Кьеке ничего не остается кроме как пятится назад и судорожно хватать воздух в попытках найти достойные аргументы против.       А какие могут быть аргументы против законодательства? Какие могут быть аргументы против Лакедемонской хартии, в которой четко прописано, что физическое насилие воспрещается и осуждается. А тем более — является наказуемым. Этот нормативно-правовой акт считается одним из самых революционных за последние пятьдесят лет, так как его приоритет — защита прав тех, кто ранее потерпел от «наказаний».       И Кьека, по всей видимости, забыла, что Люси-то читать умеет. И не только, так как все эти два с лишним года в этом мире Хартфилия четко шла к своей цели — прикрыть все тылы и быть готовой абсолютно к любой параше. А готовность в этом мире и в этих реалиях измеряется либо авторитетом, властью и деньгами, либо вовремя сориентировавшейся смекалкой.       И раз Люси явно не попадает в первую категорию, то во второй сейчас чувствует себя просто отлично.       Кьека, гордо поведя носом и хмыкнув, поспешила с ответом.       — Ох, Вы, как всегда, драматизируете, Леди Люси. Повторюсь, Ваша камеристка повела себя крайне некомпетентно в отношении своих обязанностей. А Вам бы стоило поумерить свой пыл в присутствии Лорда и не стыдить его своей инфантильностью. Воу-воу, милочка, хочешь яйцами померяться?       Ухмылка — вот, чем закончила Кьека свою тираду, будто бы в ней был здравый смысл. Отбилась ли она? Ни разу. Был ли это аргумент против буквы закона и наглядного нарушения в доме первого советника? Нет, конечно. Поэтому Люси, воспрянув уверенностью и небывалым высокомерием…

Замахнулась пощёчиной.

      Легко и непринужденно, будто бросок веера какой-то швали под ноги. Её рука не дрогнула, а метко вмазала по щеке с оглушительным звуком и под аккомпанемент всеобщей неожиданности. Кьека, опешив больше всех, машинально коснулась красной щеки, недоумевая, как так вышло. Хартфилия же, надменно взглянув на нее — с высока — встряхнула руку, будто бы та действительно болела. Её лицо — ровное и невозмутимое издалека напоминало равнодушие первого советника, умеющего реагировать на такие вот внешние раздражители более, чем хладнокровно.       Кьека согнулась.       Восторг и исполнявшееся желание бесновались внутри внеплановым праздником, словно единственное, что нужно было для счастья и спокойствия души — хорошенько так ударить экономку и выставить её позор на всеобщее обозрение. В горле застрял смешок — почти насмешка, мерзкая такая.       — А Вам бы стоило соблюдать субординацию, Леди Кьека. Видно, Вы забываетесь, что перед Вами дворянка из дома Хартфилия и будущая хозяйка этих земель.       Голос — бархатный и мягкий — в этот раз звучал сталью, отбиваясь от каменных стен цокольного помещения будоражащим эхо. Слуги вздрогнули и все как один учтиво отошли назад, попутно опуская головы. Если раньше Кьека казалась девятым валом, то сейчас Люси, настигающая сжавшуюся экономку, была морским бедствием.       Харибдой из мифов и легенд, возвышающейся острой вершиной до неба и укрытая сумраком.       Кьека, подняв злобный взгляд, шипела через зубы. Она, все еще придерживая рукой горячую щеку, не заботилась о растрепавшейся прическе и унизительном положении, а решительно искала выход. И, взглянув на ухмыляющегося Нацу, явно наслаждающего повисшей атмосферой, наконец, нашла.       Упала на колени, подползла к Князю и принялась молить о помощи.       — Господин, что же это за вздор?! При всём уважении к Вашему выбору, этому ребенку не гоже стоять подле Вас! Славный дом Драгнил и Ваша репутация будут осквернены деяниями дочери Хартфилия!       Нацу, равнодушно вскинув бровью, отошел на шаг назад, демонстрируя свое невмешательство в конфликт. Люси же, раздраженно цокнув, аккуратно — изящно и элегантно, как и подобает Леди из высшего общества — сложила руки у основания пышной юбки. Она, вальяжно обернулась к Нацу, переглянулась то с ним, то с жалким подобием соперницы и приняла аналогичные меры. Хочешь поддержки первого советника? Ну-ну.       — Милорд, мне стоит расценивать поступок Леди Кьеки как вызов моему отцу от Вашего лица? Покамест я в статусе невесты, прибывшая из дома Хартфилия прислуга — собственность моего отца. Более того, учитывая сказанное Леди Кьекой только что, она, будучи экономкой дома Драгнил, публично унизила мои честь и достоинство. Мне стоит рассматривать произошедшее как оскорбление от Вашего имени?       В глазах пылала уверенность. Люси, наученная опытом и суровостью жизни в теле неудачливой дворянки, не брезговала давить на самое отвратительное, что могло быть в такого рода конфликте.       На цепочку «Хозяин-слуги». В этих реалиях, прислуга — продолжение Господина, а случившееся вполне подходит под ситуацию, когда недовольство слугами насчет кандидатуры невесты вполне себе расценивается как оскорбление личного характера. Ведь слуги, работающие в доме Драгнил являются его прямыми представителями.       И если Кьека, занимая достаточно высокую должность в иерархии особняка, учинила скандал с размахом и недовольством в сторону невесты, то это позиция не только Кьеки, а и Нацу. Просто потому что это его человек, его экономка.       Драгнил, довольно прищурившись, ухмыльнулся в ответ. Нет, подобное заявление авторства Люси его ничуть не задело, скорее… Заставило мысленно отвесить комплимент и восторженно прошептать «жги, Люси» в ответ на подобную стойкость и непоколебимость девушки, которая буквально минут десять назад места себе найти не могла от каких-то несчастных двух-трех (ну может быть десяти) поцелуйчиков.       Собственно, заметив такой его настрой (привычный и вполне ожидаемый), Хартфилия сразу просекла причину, почему же он предпочел стоять в сторонке и наслаждаться шоу в первых рядах.       Чтобы увидеть, какая Люси в деле. Как будет справляться с подобным после свадьбы и за пределами безопасного особняка, где авторитет Нацу мало что решает. И, кажется, она сдала экзамен на отлично.       — Уверен, мы можем обсудить произошедшее у меня в кабинете, Леди Хартфилия. «Можешь развлечься еще немного». Ты смотри, какой хитрожопый.       Хартфилии дважды просить унизить Кьеку не нужно, да и команды как таковой не требовалось. Люси, сохраняя твердость и невозмутимость в лице, надменно хмыкнула и сложила руки под грудью. Её волосы — растрепанные и переброшенные на плечо — мешали сконцентрироваться, отчего девушка недовольно поправляла лезущие в глаза пряди.       Ромео и Макао тревожно переглянулись между Господином и Леди, в надежде, что это все лишь игра на публику, а не самые настоящие разборки. Лаки, держащаяся позади всех, с опаской пыталась угадать момент, чтобы попросить Хозяйку о медицинской помощи, ведь Брая все еще лежала на полу без сознания.       Люси, горделиво поведя носом, взглянула на Кьеку сверху вниз.       — Леди Кьека, своим решением преподать урок моей камеристке, вы поставили под сомнение славное имя дома Драгнил. Вы осознаете это?       Но минута славы закончилась очень быстро — по крайней мере, Люси, наслаждающаяся моментом превосходства, поняла это только сейчас. Тогда, когда Нацу покачал головой, а Кьека, бросившись под ноги, взревела.       Люси забыла, что не все так просто и здешние злодеи не просто картонки, которые принимают проигрыш слишком легко. В особенности местная экономка, знающая об одном-единственном, но действенном способе, как приструнить Хартфилию, толком не прикладывая усилий.       Ведь не смотря на благородное происхождение и более менее налаженные отношения с Драгнилом, Люси, страдающая скачущей самооценкой от плинтуса до потолка, только сейчас вспомнила, каково же её слабое место в стенах этого чёртового дома.        — Я осознаю свой проступок и готова принять любое наказание, которое Леди Люси посчитает наиболее подходящим! Ради сбережения статуса и репутацию дома Драгнил я готова пожертвовать собственной жизнью, если Леди Люси посчитает это достаточно ценой, способной окупить все мои грехи! Леди Люси, умоляю Вас, не будьте столь жестоки к жалкой прислуге, забывшей свое место!

Люси здесь чужая.

      — Леди Люси такая жестокая!       — Меня от нее в дрожь бросает.       — И это наша будущая хозяйка? Чувствую, что счастливые деньки закончатся совсем скоро.       — Лучше бы этой свадьбы вообще не было.       Кьека, разрыдавшаяся и ухватившаяся за туфли Хартфилии, истошно вымаливала прощения. Кричала о жестокости и деспотизме Леди Люси правильности её угроз развязать конфликт между домами только потому что несчастная прислуга позволила себе лишнего. Экономка терзалась, грозилась покончить с собой, если Госпоже будет угодно и умоляла не отыгрываться на Нацу за её грехи.       И все это — весь это цирк — сопровождался перешептываниями прислуги. Кто-то возмущенно бросался обвинениями, мол, «изверг, а не дворянка», кто-то — кто только подошел на крики Кьеки и столпился около входа — осуждающее рассматривал сжавшуюся фигурку Люси, попутно указывая на грязное платье и несоответствующую воображаемой короне чересчур высокую самооценку.       Кулаки непроизвольно сжались, а взгляд впился в макушку Кьеки, все еще подливающей масло в огонь. А ей все мало, все недостаточно.       Репутация — без того шаткая и никакущая — опустилась ниже фундамента особняка Драгнил. Слуги не брезговали в открытую шептаться об «отвратительной Леди Люси», наивно полагая, что за всеми истошными криками Кьеки Хартфилия их не услышит. Сама же экономка продолжала спектакль, раз за разом открывая новое и новое дыхание. Её унизили публично, ну а она ответила тем же.       Вот только для кого публичное унижение хуже: для неизвестной никому Кьеки или для Люси, которая метит на место Княгини и члена Общества благородных дам, где такие вот моменты обсусоливаются не хуже, чем чья-то измена или внебрачная беременность. Молодец, Люси. Просто умница.       Взгляд — стоящий на мокром месте — незаметно коснулся Нацу, явно знающего последствия наперед. Он знал, спровоцировал и получил то, что хотел. А теперь что? Стоит так, будто это вообще его не касается. Чего же он тогда добивался? Зачем сподвигнул Люси на что-то подобное, дал добро, так еще и подначивал вовремя?       Чтобы Хартфилия заимела полезный опыт? Чтобы знала, что во всем нужно чувствовать меру? Чтобы не зазнавалась? Или чтобы опозорилась как следует перед свадебкой-то?       Горло заболело от рвущегося наружу плача, обиды.       — У меня разболелась голова.       Дернув юбку на себя и надменно скинув с подола руку Кьеки, Люси развернулась в сторону выхода. Это помещение, этот запах, эти люди и этот окруживший её сумбур голосов, давили на сознание. Стучали по голове, словно половник по кастрюле. Хартфилия, удерживая аккуратно сложенные руки у корсета, старалась держаться достойно. По крайней мере, достойно в аспекте, где от этого самого достоинства ничего не осталось. Сделав всего три шага вперед, Люси остановилась перед Нацу и даже не подняла взгляд.       Сжала губы, сцепила зубы и злостно прошипела, не желая участвовать в этом всем. Особенно, когда Кьека все еще истошно ревет за спиной, слуги открыто обсуждают, что же с Леди не так, а Нацу и вовсе никак не реагирует. И где же вся приторная романтика, которая имела место быть пару мгновений назад?       Вместо привычного «Милорд» и трясущихся коленок от осознания, что перед ней первый советник, Люси предпочла остаться немногословной.       И холодной.       — Надеюсь, что Вы разберетесь с произошедшим и предоставите моей камеристке медицинскую помощь, Князь Драгнил. Извольте откланяться.       Она прошла мимо неспешно и тихо, будто бы ничего не произошло. Её пышный подол не шуршал, касаясь пола, а хрупкая фигурка перестала казаться хрупкой. Люси, держа осанку и вздернув подбородком, постаралась уйти невозмутимой. Чтобы не дать повод для очередной волны обсуждения и насмешек. Правильно ли поступила Люси, решив фактически сбежать?       Нет. Но это было единственное правильное решение для неё самой — расплакавшейся буквально за первым поворотом и желающей просто упасть на постель и заснуть. Не терзать себя и дальше, не делать вид, будто бы случившееся ничуть её не задело.       Не искать поводов ненавидеть Нацу, который всего лишь хотел указать на её же ошибки, чтобы уберечь в будущем. Здравомыслие так и твердило, настаивало не осуждать Драгнила за жесткое аристократическое воспитание, которого у Люси априори не было.

Но сердце…

Сердце разбилось вдребезги. Нещадно, безжалостно.

      Нацу, проводив Люси понимающим взглядом, тяжко выдохнул, уловив отголоски её всхлипов в коридорах. Он, сосредоточившись на мысли о грядущем разговоре — серьезном и, вероятно, не особо приятном — толком не заметил, как у него самого разболелась голова. Все эти нюансы, которые он старался учитывать, все же полетели к чертям собачьим, а ситуация пусть и немного, но все же вышла из-под контроля.       Но какова цена за это «немного»?       — Милостивый Господин! Жестокость Леди Хартфилии не знает границ, Вы только вслушайтесь, что говорят люди!       Кьека, стоя на коленях, вымаливала чего-то невозможного. Издалека намекала на неподходящую кандидатуру Люси в качестве невесты и всячески пользовалась спровоцированным в нужное русло общественным мнением. Будто бы Нацу было дело до слуг, которые сегодня работают в особняке, а завтра — скитаются по трущобам, выпрашивая корку черствого хлеба. Жестоко ли?       А разве есть что-то, достойное звания милосердия? Прогнившая изнутри империя, такие же прогнившие люди.       — Господин!       Нацу, отвернувшись, махнул Макао, чтобы тот повалил Кьеку на пол и не дал ей и повода ухватиться за своего «милостивого господина», коим Драгнил априори не был. Дворецкий, прижал женщину к земле, надавив на заломанные руки коленом. В помещении повисла тишина — мрачная и тяжелая, будто перед приговором. Кто-то, решив, что возымел способность к бессмертию, продолжал клеветать Леди Люси, раз за разом упоминая, что она околдовала Лорда, не иначе.       Драгнил, стоящий спиной к разразившемуся балагану, молчал. А после…       Медленно обернулся.       — Настоятельно рекомендую закрыть пасти, если не хотите пойти на корм скоту или закончить в трущобах. А ты, Кьека…       Взгляд — пронзительный, свирепый и едва ли не налитый кровью — остановился на побледневшей экономке, резко глотнувшей очередной вереск. Манипуляции быстро закончились, стоило ей столкнуться с противником на три головы выше её самой. Макао, знающий, к чему все это приведет с самого начала, смиренно покачал головой, машинально поубавив тиски.       Между стен ходил могильный холод, заставляющий столпившихся слуг нервно склонить головы и судорожно пугаться каждого шороха. Все умолкли моментально, только Кьека вдыхала и выдыхала через рот слишком шумно — непроизвольно, в страхе от неизвестности, нависшей над ней, будто проклятие.       Тень, застывшая на лице Господина вуалью, пугала. Равно, как и последующие слова, сказанные, словно предупреждение.       — Поздравляю, у тебя получилось разозлить меня по-настоящему.

***

Сентябрь. 1888 год.

Герцогство Редфокс.

      Солнечные лучи пробивались сквозь занавеси, щекоча умиротворенное лицо. Закат ложился яркой краской на раскинувшийся за окном сад, едва касаясь верхушек аккуратно состриженных деревьев. Взгляд — меланхоличный и привычно отрешенный — невзначай проследил за кучкующимися слугами, убирающими центральный вход в особняк.       Привычная рутина, привычные будни. Всё, как всегда.       Дверь за спиной скрипнула, послышались короткие, неспешные шаги и щебечущий голосок, зовущий к ужину.       Гажил, отдернув занавесь, хмыкнул про себя и тут же обернулся. Кабинет был все таким же чинно убранным и подготовленным к ночной работе, но все же была одна деталь, которая всегда бросалась в глаза практически с первого взгляда. Белый конверт с красной печатью, разломанной совсем недавно, когда руки дошли до еженедельной почты.       Редфокс, подхватив конверт, взвесил его в руке и тут же усмехнулся. Лист зашуршал в пальцах, взгляд уперся в каллиграфический почерк и вычурно-красивые слова. Перед глазами сразу вспылили обрывки воспоминаний десятилетней давности, когда чересчур самонадеянный парнишка грозился уничтожить дом Редфокс только из-за того, что его лишили какого-то там выбора.       Как тогда гремели двери и звенели окна, а сколько было брани, ох.       Послышался стук. Лили, заглянувший в кабинет непривычно воспитанно, окинул Гажила и стены взволнованным взглядом. Он, перешагнув порог и прокашлявшись, неуверенно что-то пробормотал, а после, отряхнувшись от волнения, добавил более четко:       — Леди Скарлет просит аудиенции… Сказала, что у Вас с ней запланирована встреча. Впустить?       — Будущей императрице трудно отказать. Передай ей, что я сейчас спущусь.       Гажил, откидывая конверт в стопку почти идентичным в маленьком сундуке, захлопнул крышку и клацнул замок. Лили, все еще сомневаясь в правильности решения, неспешно закрыл двери и ушел к парадному входу, где наверняка ждала Эрза со свитой. Как-то интересно получается, не правда ли?       Канцлер, хмыкнув себе же под нос, поправил сбившийся воротник рубахи и пуговицы жилета, будто бы с ними было что-то не так. Внутри пылала уверенность в собственной стратегии — безусловно выигрышной, в отличии от тех, кто только пытается скалить зубы и казаться этакой грозой всей Империи.       Хотя на самом деле… Не больше, чем прибившаяся к ногам собака. Мелкая пешка. Очередной персонаж в большущем плане Гажила по узурпации власти в Империи, где ни принц, ни герцог Фуллбастер, ни Эрза… Ни кто-либо еще не сможет дать ему достойный отпор.       — Надеюсь, в этот раз ты меня не разочаруешь, Нацу.