Хрустальные гробы

Маринетт была в порядке. В порядке же? Ну, просто… столько всего навалилось, наваливалось в течение долгого времени, и теперь это всё накопилось в большущий, вытягиващий все соки ком. Усталость ведь нормальное явление, когда ты не спишь три ночи подряд, а может, и спишь, но урывками, заглушая истерические рыдания подушкой, чтобы не разбудить родителей. Нервная дрожь — постоянное напряжение, вечный страх из-за неопределённости, ужас загнанной в угол жертвы. Страх даже не за себя — себя она за дорого отдаст, отбиваясь до последнего и, возможно, без какого-либо желания сдерживаться и быть благородной-справедливой-всепонимающей, потому что таким в их команде был именно Кот (парадоксально, но всё же). Страх за родителей, которые даже не догадываются, что им может что-то угрожать. А сказать им страшно. Она сидела на физике, методично записывая диктуемые определения, и очередная волна тревожности больно уколола прямо в сердце. Неприятно онемела рука, панический ком лешил возможности вдохнуть, скрутил внутренности до тошноты. Маринетт положила ручку, сжимая ладонями разболевшуюся ещё сильнее, чем утром, голову, и начала медленно считать, пытаясь нормализовать дыхание. Локти со стуком оперлись на столешницу. — Маринетт? — осторожно спросила Аля, испуганно повернувшись на звук. — Маринетт?! Маринетт, что с тобой? Кажется, она окликнула учителя, но из-за шума в ушах Маринетт не могла быть в этом уверенной. Встать. Надо встать и выйти, там, не-в-кабинете, открытое пространство и свежий воздух, и паника отпустит. Маринетт поднялась на ноги, неудачно пошатнувшись, вышла из-за стола… А потом голова закружилась и ноги как-то сами собой промахнулись мимо ступени. Она потеряла равновесие, упала… …а теперь лежала на больничной кровати в какой-то клинике (очень презентабельной, частной и, возможно, очень дорогой, судя по интерьерам и виду из окна), и Моро очень внимательно читал все врачебные записи, которые только смогли откопать родители со всех плановых медосмотров. — Если верить этим бумагам, — сухим профессиональным тоном заговорил Моро, закрывая папку, — то Вы барышня редкого здоровья. — Я просто переутомилась, — слабо, но настойчиво сказала Маринетт, усаживаясь на кушетке. Моро посмотрел на неё так, что Маринетт невольно смутилась из-за своего жалкого состояния. Рухнула в обморок, всех перепугала, а теперь из-за своего раздолбайства отвлекает доктора от тех, кому по-настоящему нужна помощь. Например, от Адриана. — Милочка, — насмешливо скривился он, поглядывая поверх очков. — Вы просто словили сердечный приступ. И, если верить моим коллегам, абсолютно не имея к нему никаких предпосылок. Знаете, чисто на ровном месте, ага? Маринетт удивлённо приоткрыла рот. Вообще-то, за «милочку» можно и загрызть, и огрызнуться, но Моро говорил это как-то завораживающе-доброжелательно, что было простительно и даже совсем не раздражало. — В-в смысле сердечный приступ? — слабо и глупо повторила Маринетт, испуганно вцепившись в край кушетки. И зачастила, хриплым грудным голосом, отрицая происходящее: — Нет, слушайте, этого не может быть, тут какая-то ошибка! Это была просто паническая атака, Вы же знаете, тревожное время. Я ещё не выспалась и не позавтракала, отсюда слабость и головокружение, и бледность… Да не может у меня быть проблем с сердцем! Моро молча налил воды, предлагая попить, и Маринетт испуганно вцепилась в стакан. — Что это значит для моей дальнейшей жизни? Это был единичный случай, или я больна и будут другие? Родители сидели в коридоре — потому что Маринетт было шестнадцать и она имела право обследоваться самостоятельно. Но если это что-то серьёзное, то Моро будет обязан выйти и сказать об этом лично им. Насколько Маринетт знала, лечиться, особенно лечить сердечные проблемы — это дорого. Очень дорого. Возможно, придётся продать пекарню в центре столицы и переехать из Парижа в город почище, потише и поспокойнее, подальше от акум, их нападений и вечной беготни от чудиков с суперсилами. А ведь она Ледибаг. Чёрт. — Ну, ЭКГ и Эхо, которые Вам сегодня сделали, наводят на мысли о сердечной недостаточности, — Моро совершенно буднично сложил бумаги в одну стопку и устало снял очки. Без очков его лицо становилось каким-то незапоминающимся, общая усталость делала его пресным и даже отталкивающим, но Маринетт доверяла первому впечатлению — спокойного насмешливого человека с лёгкой полнотой и ехидным взглядом. Учитывая, что Агрест позволил ему войти в свой дом и подойти к своей семье — специалистом Моро наверняка был превосходным. Надёжным. Какие-то подозрения у Маринетт появились, когда врач, принявший её в кабинете, очень долго не решался говорить что-то определённое. И привёл Моро. Моро посмотрел на Маринетт и забрал её под своё наблюдение (первый врач радостно это позволил). Маринетт даже решила, что в этой клинике (она не могла вспомнить, почему её привезли именно сюда) Моро не последний человек. В каком-то смысле ей это было даже на руку. Моро тем временем продолжал свои рассуждения: — Сердечная недостаточность не появляется просто так, Марин. Но семейной склонности к проблемам с сердцем у Вас нет. До инфаркта дело не дошло. Артериальной гипертензией, слава Господи, никогда не страдали, давление как у космонавта всегда было, да? Маринетт кивнула и сделала робкий глоток. Кажется, в воде что-то было — что-то похожее на валерьяну. Моро мягко усмехнулся и показал бутылёк с успокоительным. — Остаётся кардиомиопатия, — продолжил он. — Проблемы с эндокринкой были? Какой-нибудь очевидный гормональный сбой, вроде проблем с циклом или резкого выпадения волос? Вирусное заболевание вроде того же гриппа, перенесённое тяжелее обычного? Может, на этом фоне какие-то тяжёлые лекарства принимали? — Маринетт, сочно покрасневшая после «проблем с циклом», жмурилась и болванчиком мотала головой. — Алкоголь? С друзьями, втайне от родителей? Что-то дешёвое и непроверенное? Маринетт резко открыла глаза и посмотрела на доктора с таким возмущением, что будь у неё необходимые способности, на несчастного Моро обрушился бы весь божественный пантеон. Моро примирительно поднял руки и откинулся на спинку кресла. — Вот мы и пришли к выводу, что медицина простых смертных встала в тупик. Мы видим болезнь, но для нас она появилась буквально из ниоткуда. Ваш волшебный дух сказал бы Вам, если бы Вас прокляли или что-то в этом роде? Это был интересный вопрос. И три дня назад Маринетт, не задумываясь, ответила бы, что да, Тикки бы предупредила. Но — глобальная переоценка взглядов, верно? Словно взрывом, все социальные привязанности смелó подчистую, оставляя пустое пространство пыли и осколков. Надо было возвращаться к исходной позиции и наводить новые мосты. В исходной позиции Маринетт до визга боялась странное непонятное существо, которое в дальнейшем привело её к Фу, и доверяла своим странным спонтанным решениям — чутьё, её чутьё, ни разу не подвело. Чутьё говорило, что Моро целиком и полностью на её стороне, реши она сейчас отказаться от серёжек и свалить из города с родителями или поддержать Агреста в его пока неясной борьбе. Тикки вылетела из сумочки и принялась что-то тараторить, сбивчиво это что-то объясняя Моро. Квами волновалась и мерцала, смотреть на неё было больно и Маринетт отвела взгляд. — Тикки, — тихо позвала она. — Я умираю? Квами комично-медленно повернулась, сбитая с толку странной постановкой вопроса. Тикки никогда не врала. Вроде бы. Даже если казалось, что она увиливает от ответа, какое-то время спустя её слова оказывались точнейшим предсказанием. — Проблемы с сердцем, Тикки. На пустом месте. Что происходит? Почему-то — Маринетт не могла мыслить совсем ясно из-за тумана в голове — Тикки испугалась. Зависла, тревожно застрекотала, замерцала интенсивнее, чем до этого. И Маринетт сидела и думала о том, что квами привязаны к Талисманам. Значит, живут за счёт носителей, конфликтов между носителями, за счёт вечной беспросветной бойни. Маринетт всегда была по натуре своей мирным мягким человеком, без какого-то титанового стержня, тяги к справедливости и стремления строить лучший мир для всех и даром — разве что вспыльчивой, сильнее, чем следовало бы быть для беспроблемного взаимодействия с окружающими. И в беспросветной бойне участвовать не хотела. Металл волшебной серёжки холодил пальцы. Хитрая застёжка больно врезалась в кожу, впилась под ногти, когда Маринетт потянула её в сторону, чтобы расстегнуть. Снять серьгу не позволила Тикки. Она ярким огоньком метнулась к её лицу, как-то неуловимо преображаясь в высокую изящную девицу, с красными волосами и в красной одежде. Холодными тонкими пальцами обхватила её запястья, отнимая руки от лица. И посмотрела проницательно, однотонным ультрамарином глаз — ни зрачков, ни белков. На первый взгляд такая Тикки действительно напоминала человека, но если всмотреться в мелочи, вроде почти не заметных шарниров суставов, неживой, скупой на сильные эмоции маску лица и бледную, почти фарфоровую кожу — Тикки была больше киборгом, чем человеком. Хотя, вообще-то, Духом. Яркая, в броских нарядах, навеянных показами Высокой Моды, Тикки невольно наталкивала Маринетт на мысли о Капитолии и Голодных Играх. — Если ты откажешься от серёжек, — тихо заговорила Тикки, не отводя взгляд, — ты откажешься от всего. Забудешь Фу, меня, часть жизни, связанную с Ледибаг. Разорвёшь связь между мной и Плаггом и нарушишь равновесие. Адриан, соединённый с тобой этой связью, лишится твоей поддержки и умрёт — ты его видела и сама знаешь, что без магии он бы долго не протянул. Но я не могу тебе обещать, что тебе после этого станет легче. Маринетт вспомнила, как в самом начале Тикки называла её Избранной, и иронично усмехнулась. — Добро пожаловать на Голодные Игры. И пусть удача всегда будет с нами. У Маринетт было три ночи, чтобы загнаться настолько, чтобы буквально безмолвно выть о том, что вместо неё куда полезнее был бы напарник. У Маринетт был нервный срыв над кроватью напарника, во время которого она неразборчиво молилась да-кому-угодно, чтобы Адриану стало легче. Вроде бы, она даже ухитрилась попросить магию разделить проклятье на них двоих… Видимо, трёх лет знакомства с Талисманом ей не хватило, чтобы выяснить одно очень важное «но» — что мысли материальны. Странно, что ей понадобилось так много времени, ведь её противником был Бражник, который буквально воплощал мысли и стремления своих жертв в реальность. — Мне нужны лекарства, да? — тихо уточнила она у Моро. — Мои родители не смогут оплатить их все, я почти в этом уверена. Тикки бесшумно зашла за спину и положила ладони на её плечи — в знак немой поддержки, обещания всегда прикрыть и защитить. Маринетт действительно успокоилась. Потом Моро терпеливо объяснял ей про необходимые изменения в режиме питания, про особенности физических нагрузок при прогнозируемом диагнозе — для полной картины надо было пройти еще пару обследований. Тикки дополняла про влияние на всё это безумие Талисмана Созидания, и они вместе с Моро на ходу корректировали базовые рекомендации, перекраивая их для этой совсем не стандартной ситуации. Родителям Моро сказал, что Маринетт просто переутомилась. Они поохали, посокрушались и утащили дочь домой, отъедаться и отсыпаться. Маринетт не хотела тревожить их сверх необходимого именно сейчас, и Моро почему-то встал на её сторону — вероятно, преступив закон. И в целях безопасности — ни единой записью не отметил в медкарте сегодняшний приступ. Потому что эту карту на деле было очень просто достать заинтересованным со стороны. Моро дал ей с собой лекарств на первое время, объяснил схему приёма. Выписал каких-то направлений — стребовал честное супергеройское, что Маринетт завтра же вернётся и везде сходит. Маринетт действительно вернулась и сходила — сказав родителям, что хочет погулять и пообещав вернуться через несколько часов. Моро смотрел на принесённые результаты, и все его подозрения подтвердились. По крайней мере, с сердечной недостаточностью можно жить — Маринетт нагуглила основные тезисы, пока Тикки не подсунула ей чай со снотворным. Маринетт даже была на неё согласна — в какой-то степени, — пока это значило, что Адриан продержится столько, сколько потребуется времени на починку его Кольца. Поздним вечером, во время патруля, она снова пришла к особняку — просто наугад, не собираясь заходить, но Агрест её заметил и даже открыл окно, предлагая присоединиться к ночному чаепитию. Он ничего не сказал. Молчал, думая о чём-то своём, а Маринетт не настаивала на диалоге. Чай был тёплым, не холодным, с какими-то душистыми травами, очень вкусным, а в панорамное окно прекрасно просматривался культурный Париж. — Как Вы? — всё-таки решилась спросить она, осторожно, исподлобья поглядывая на лицо Агреста. Он повернул голову. Будто бы удивлённо поднял брови и тихо уточнил: — Я? Маринетт смутилась и отвернулась к окну. — Вы, месье Агрест. Такое… сложно пережить и справиться одному. — Себя в компанию предлагаешь? Что-то в этих словах было неприятное, уничтожительно-оскорбительное, чтобы задеть побольнее и отвадить всех, кто лезет с неудобными разговорами. Маринетт импульсивно вспыхнула и надулась, порываясь ответить какой-то гадостью… …и выдохнула. Нуар получил Кольцо не в самый лучший период своей жизни и со временем, по крупицам, рассказал напарнице о проблемах в семье. О смерти мамы. О том, как он выл от ярости и боли, как злился на её убийц и на отца. Как видел, что отец сам себя гробит на работе, как пытался с ним поговорить, пережить всё это вместе с ним. И как отец увеличивал сыну нагрузку, лишь бы не пересекаться с ним на ужинах, перекраивал свое расписание, чтобы реже с ним общаться. Адриана это очень задевало. Но смысл стучаться в каменную стену, если никто не откроет? Нуар рассказывал, как порывался позвонить крёстному, чтобы хоть он как-то повлиял на родителя, но каждый раз его что-то останавливало. Так и не позвонил. Сам Адриан нашёл спасение в коллеже и общении со сверстниками, его отец вроде как потеплел и свыкся — ему потребовалось на это больше года, и всё же последнее время Адриан выглядел вполне счастливым, Нуар обмолвился, что отцу полечало, и Маринетт так за них (за него) радовалась, а теперь… Наверно, это ещё больнее, чем в первый раз. — А Вы меня послушаете? — иронично спросила Маринетт-Ледибаг, бездумно пялясь в чашку. — Хотя я рядом, если позволите. Но у Вас же есть человек, которому Вы без раздумий доверяете больше, чем самому себе? Агрест, казалось, удивлённо хмыкнул и повернулся к окну. Башня зазывно переливалась ночными огнями, заливая тёмную комнату своим светом — кривым и холодным, но всё же. Маринетт надеялась, что была услышана. — Адриан бы не хотел, чтобы Вы себя съедали и корили. Его… очень задевало Ваше решение отдалиться после проишествия с мадам Агрест. Он хотел пережить это с Вами, понимаете? Его боль была не меньшей. Но ещё больше он хотел, чтобы Вам стало легче. Поэтому, ради него, позвоните. Тому человеку, о котором подумали. Вам это нужно. В том, что такой человек есть, Маринетт была уверена. И через два дня познакомилась с Жаном Жаккаром — отставным силовиком, с длинным послужным списком и боевыми шрамами. Агрест сказал, что бывший одноклассник и кум. Жаккар поёрничал и пустил пару шуток, но без особого энтузиазма, просто по привычке. Но это уже другая история.