Хрустальные гробы

С Габриэлем Агрестом Жан Жаккар был знаком давно — ещё до всей этой эпопеи с амплуа капризной модной дивы, до становления Модного Дома, даже до его женитьбы. Так случается, что сливки высшего общества и кучка Очень Важных Дяденек предпочитают отдавать своих потомков в элитарные учебные заведения, чтобы те сразу учились заводить нужные знакомства — ну, и учились, соответственно. «Франсуаза Дюпон» уже в те времена забирала под своё крыло лучших педагогов и лучших методистов, образование обещало соответствующее — в общем, стала альма матер для многих Важных Почечек Важных Шишек и сделала всё, чтобы Важные Почечки гордо пошли по стопам своих родителей и стали новой элитой города. Судьба распорядилась так, чтобы правнук Жозефа Жоффра, выдающегося маршала времён Первой Мировой, и сын славной фамилии потомственных послов-дипломатов Агрестов были усажены за одну парту коротать унылый срок получения среднего образования. Делать было нечего, мальчишки смирились с необходимостью посещать коллеж и, чтобы хоть как-то разбавить унылость учебных будней, начали общаться. Общение переросло в приятельство. Приятельство переросло школьную скамью и переродилось в крепкую дружбу. После коллежа их пути разошлись, Жан отправился познавать военное мастерство, Габриэль — дипломатическое, что совершенно не мешало им коротать совпадавшие выходные и жаловаться на жизнь и предков. Уже потом Габриэль вдруг понял, что не хочет до конца жизни просиживать в посольстве, в прах разругался с родителями и начал вливаться в мир моды. Жан ржал, стебал и поддерживал, предлагал вызовы на слабо и клятвенно пообещал купить первую рубашку, которая поступит в продажу. Эту рубашку он получил посылкой в военную точку, в которой отбывал контракт, примерно через четыре года. Вместе с приглашением на свадьбу. Эмили нельзя было назвать первой красавицей из-за её экзотичной внешности, резких черт лица и слишком высокого для женщины роста. И все же она была миловидна и харизматична и мало-помалу строила успешную карьеру в кино. Эмили было двадцать. Она была ощутимо младше Габриэля, но он так на неё смотрел и так ею восхищался, был настолько отъявленно влюблён, что Жан мог только порадоваться и, так и быть, закрыть глаза на разницу в пятнадцать лет. Ещё через год согласился стать крёстным новорождённому Адриану. Закрыл контракт, устроился в Париже, влился в семью. Не без проблем, конечно, но всё было прозаично-ровно-счастливо, как у всех. (Ну, за исключением загадочной Паон, восхищение которой часто сменялось священным ужасом и снова восхищением. Всё же от этого привидения пользы было куда больше, чем вреда, поэтому структуры, в которых Жан служил, осторожно закрывали глаза на её чудачества). В относительном спокойствии (не без косяков, конечно, но эти неровности мирно не замечались), прошли ещё лет двенадцать. Дом Моды разрастался, на Эмили сыпались выгодные предложения. Адриан, сильно привязанный к матери, разъезжал с ней по всей Европе, куда бы не забросили съёмки очередного фильма, и даже иногда появлялся в эпизодических ролях. Адриану нравилось сниматься, камере нравился Адриан, искра, буря, безумное предложение попробовать себя в роли модели — и как-то само собой, мало помалу, маленький Агрест стал лицом отцовского бренда. Всё шло до ровного идеально, пока… не тот случай с Эмили, да. С тем случаем вообще всё было странно. Странная болезнь (у закалённой экстримальными съёмками Эмили!), скоропостижная кончина, куча мелких несостыковок в происходящем, диагнозе и рассказах Адриана в телефонных разговорах. «С отцом всё… нормально», — рассказывал мальчишка. — «Работает. Шьёт. Пропадает в ателье. Не собирается останавливаться». Но сам Адриан в это «нормально» не верил, совершенно точно не верил, не был он настолько глуп, хоть и несколько изолирован. И Жан, отстранившийся от Агрестов после категоричного изъявления Габриэля, был готов по первой же просьбе ребёнка наплевать и вмешаться, пользуясь служебным положением и тем, что старый друг такой подставы от него не ожидает. Вытряхнуть его из топи, в которой гордо тонет, надавать по шее, сдать на руки заботливым мозгоправам — но не дать заживо похоронить себя и своего сына в семейном склепе со всеми удобствами. Ребёнок не просил. Ребёнок исправно выходил на связь и приходил на обед каждый второй четверг месяца. Отец ему в этом не отказывал, но исправно игнорировал все попытки с ним лично связаться, исправно наводил шороху в мире моды, выгрызая место под солнцем, выпускал одну коллекцию за другой и, похоже, исступлённо искал себе новое хобби. Жан повидал немало парней с ПТСР, так что мог точно сказать, что Габ ещё неплохо справляется. Потом ребёнок поступил в коллеж — Жаккар не знал всех подробностей, а такие резкие перемены для замкнутого домашнего мальчика больше напоминали побег из дома и от отца, но ребёнок нашёл себе друзей, продолжал лучиться позитивом и все ещё не просил о помощи. Поэтому Жан запихивал свою профессиональную паранойю поглубже и продолжал не вмешиваться. У Адриана даже конфликтов не было, он удивительно хорошо влился в сплоченный коллектив, Жан проверял, у него были нужные знакомства. А ещё Адриан попросил дать пару уроков самообороны — и Жаккар был даже рад этому, мальчишке давно надо было дать возможность стать бойцом. Жан держался в отдалении, вполглаза поглядывая, как дела у старого друга, ограничиваясь регулярными обедами с крестником. У него и своих проблем хватало, ворошивший Париж какой-то Бражник, похожий-непохожий на Паон, да и обычная несверхъестественная преступность тоже не дремала. Жизнь продолжала бить ключом, аврал преследовал аврал, всё снова стало ровно-предсказуемо… А потом Габриэль попросил о встрече. И у Жана не было причин ему отказать, он честно пришёл в огромный особняк, холодный и неуютный без женской руки, посмотрел на хозяина, которому явно требовалось несколько суток, чтобы выспаться, и даже мило поздоровался. — Есть для тебя творческое задание, — совершенно задолбанно предложил Габриэль. — Нужно с выдумкой провести по официальным базам сагу о том, как внезапно Адриан заболел и как сложно ему теперь лечиться. Сможешь прописать, чтоб не подкопаться? Мы с ним в историю влипли, и надо всё сделать очень тихо и без шума. Там люди со странностями, но серьёзные. Подозреваю, что тоже со связями. Как будто не было трёх лет без общения. Так что реакция у Жана была откровенно нецензурная, и он имел на неё полное право. Правда, потом из тёмного угла (насколько Жан помнил, там находился один из тайных ходов) раздалось насмешливое покашливание, и остальную рвущуюся нецензурщину пришлось проглотить. — Это Вы ему рассказали, что облачаетесь в волшебный костюм и терроризируете город? — радостно уточнила Ледибаг, скрещивая руки за спиной, и прищурила ехидные глаза. Ругаться захотелось ещё больше. — Ты что, даже не пытался, — отмахнулся Габ, рыская в ящиках стола, а потом развернулся и кинул в девчонку какой-то пакет. — Не забывай придерживаться предписаний Моро. У Баг стало очень сложное лицо, когда она пыталась понять, стоит ли ей отказаться или принять пакет, и Жан задумчиво уселся в кресло. — Моль опять мутировала, — медленно произнёс он, принимая протянутый стакан с виски. — Ничего нового. Но вот зачем — уже вопрос. Ему рассказали — и в нецензурщину захотелось удариться ещё больше. Увы, материться при дамах дурной тон, поэтому он, слушая, перенаправлял свою энергию на ехидное комментирование и перевод инструкций лекарств с немецкого на французский, когда маленькая леди ловила ступор на специфической терминологии. Ну, и размышлял ещё, как эту маленькую леди уберечь от тех, кому она перешла дорогу. Она, очевидно, была непротив, раз уж пришла за помощью аж к Бражнику. Помните, Жаккар считал, что жил спокойно? Забудьте — никогда не жил. И, похоже, не собирался.