Хрустальные гробы

Машина у Жаккара оказалась совершенно неприметная — маленький чёрный Пежо. Сначала Маринетт даже насторожилась. Двор, в который она зашла по просьбе Жаккара, был немного в стороне от освещённых улиц — и подозрительно пуст. Светящиеся фары настораживали, и Маринетт замерла в арке, не решаясь подойти поближе. Как-то совсем не вязалось, что приземлённый мужчина средних лет, имеющий явные привычки военного, будет разъезжать по городу в такой… женской машине. — Эй, — крикнул он ей, высовываясь из двери. — Давай, не стой. И, подзывая, энергично помахал рукой. Маринетт облегчённо выдохнула — и бодро пошла навстречу. Она хотела по привычке сесть сзади, но Жаккар указал ей на переднее сидение, и машину пришлось обойти. Рядом с лючком бензобака блестела застарелая царапина. Номер модели, триста восемь — Маринетт зачем-то обратила на это особое внимание. Трижды ха, как будто она разбирается в машинах… — Не понравился мой конь? — весело уточнил Жаккар, заводя мотор. Маринетт с усилием застегнула ремень и тут же спрятала руки в карманы толстовки. Посмотрела в окно, отмечая, что едут они в сторону, противоположную той, где стоял агрестовский особняк. Неуютно поёжилась — и заперла двери на замок. Просто так, без видимой причины — но стало спокойнее. — Не Ваша машина, — просто сказала Маринетт, бессознательно нахохливаясь, чтобы стало теплее. — Почему? Машина остановилась. По переходу прошла горланящая компания студентов, совершенно не мелодично и вразнобой выкрикивая «Ла-ла-ла» на мотив Шакиры. Они были весёлыми — и Маринетт против воли улыбнулась, подпевая им в своих мыслях. — Женская, — пожала она плечами, а маленький Пежо мягко тронулся и защёлкал поворотником. — Маленькая она. Днище низкое. Лобовое стекло панорамное. Освежитель в виде ёлочки. — Люблю ёлочки, — беззаботно отмахнулся Жаккар и завертел головой, собираясь поворачивать. Маринетт хихикнула и посмотрела на него ещё раз. Что ж, он мог любить — если бы, например, курил и имел насущную необходимость избавиться от табачной вони в салоне. Или мог получить эту ёлочку в подарок на какой-нибудь не очень большой праздник — такой, около-профессиональный, подарки на который закупаются дёшево и оптом. Не выбрасывать же? Ёлочка действительно ничего не доказывает. — Вы нажимаете на педали правой ногой, — продолжила она, отчего-то заражаясь его беззаботностью. — А коробка передач автоматическая. Вы явно к ней не привыкли, у Вас рука постоянно дёрнуться к рычагу хочет. И левая нога по привычке напрягается, хотя стоит на своей подставке и никаких движений не требует. Вы к механике привыкли, и если бы Вам была нужна маленькая машина только для города — так бы на механике и остались. Как минимум. Маринетт замолчала, задумчиво кусая губы. — А ещё царапина сзади. Не вмятина — значит, появилась из-за небрежного вождения. Что-то вроде столбика на парковке, наверно. А Вы аккуратно водите, плавно тормозите и плавно поворачиваете. Вряд ли бы Вы так глупо промахнулись с габаритами, даже на новой машине. Хотя… Она как будто слишком маленькая для Вас… Но я не могу объяснить, почему. — Да, тесновата, — не стал спорить Жаккар. — Пыжик — машинка подруги моей. Давней. Супруг у неё капитан дальнего плаванья, всё время в рейсах. Машину подлатать надо было, масло залить, свечи, вся такая рутина… А она механиков не любит. Они её, — он смешливо хохотнул в пространство, — тоже. Вот. Сейчас с тобой обкатаем заодно, проверим, что ей тут наворотили… Повисло молчание. Мимо проносились вечерние фонари и другие машины. Дома десятого округа — очень, очень неспокойного места между двумя вокзалами. Всё чаще была слышна быстрая восточная речь — и, против своей воли, Маринетт напряглась. Разумеется, она ничего не имела против арабов — не ей, наполовину китаянке, быть расисткой. Просто проявляла разумную осторожность. Потому что арабы, осевшие в этих местах, были ни разу не порядочными гражданами Парижа — и не факт, что гражданами, слову. Лучше бы их Пежо был бронебойным. И больше, раза в два. — Даже не спросишь, куда едем? — А я получу ответ, если спрошу? — удивилась Маринетт, оглядываясь на водительское место. Фу вот на её вопросы почти не отвечал — и она привыкла быть в неведении. Чёрт. Пора избавляться от этой привычки. Как там Кот шутил? Режим шампиньона? Держат в темноте и кормят… удобрениями. И где только вычитал?.. — У меня квартира в восемнадцатом, — размеренно кивнул Жаккар. — И полный багажник пиццы. Всё расскажешь, поешь и переночуешь. Вечер был не настолько поздним, чтобы заикаться о необходимости ночевать. Хотя, даже если и поздним — на крышах в костюме Ледибаг ей было нечего бояться. Она могла бы тихо вылезти в окно и вернуться к маме. Чёрт. Мама. Маринетт забыла телефон в рюкзаке у Нино. Точнее, сначала оставила там нарочно, чтобы точно не было причин беспокоиться о возможной прослушке, потом — решила не брать. Затем же, чтобы нельзя было отследить возможным маячком. Наверно, Жаккар по той же причине приехал не на своей машине — не светиться. Тревожный звоночек, так-то, но… Но что Маринетт было терять? Она всё ещё могла обратиться в Ледибаг — даже если это облегчало её обнаружение через браслет Черепахи. И Жаккар знал, что так она выиграет его по дурной силе — и вроде бы был в курсе, что сердце Маринетт теперь бьётся за двоих, так что рисковать любимым крестником он бы в любом случае не стал. Но… Мама будет беспокоиться. Блин! — Звучит стрёмно, — хрипло призналась Маринетт. — У-у-у, странные двусмысленные предложения от взрослых дяденек… Мама будет ругаться. Жаккар задумчиво хмыкнул. — Строгая? — спросил он как-то… ровно. Есть такой специальный тон у людей, которые должны уметь добиваться нужной информации у других людей, которые не всегда хотят этой информацией делиться. Маринетт этот тон знала. Она училась в очень хорошей школе, с очень хорошим финансированием — и периодически к ним в класс приходили психологи, проводя индивидуальные беседы. Очень хорошие психологи. Явно знающие своё дело. Маринетт нечего было скрывать (кроме альтер-эго, но это другое и магия). Маринетт была старательным ребёнком из благополучной семьи, не общалась с сомнительными компаниями, ни разу не была поймана с сигаретами, алкоголем или другими веществами. Не приводилась в полицию. Не тяготела к насилию, физическому и психологическому. Не баловалась селфхармом. И была одной из двух человек, которые единственные не подверглись акуматизации в их классе — что делало её в глазах психологов весьма стабильной девочкой. Психологи говорили с ними таким тоном. Спокойным и негромким, особенным. И закручивали беседы так, чтобы им отвечали на одни и те же вопросы, но в разных формулировках и в разном контексте. Маринетт это замечала — и ей было забавно. Но в исполнении Жаккара звучало как-то ни разу не смешно. — Любящая! — вспыхивая, вскинулась Маринетт. — Не хочу, чтобы она беспокоилась. — Ладно-ладно, — засмеялся Жаккар. — Чего кипешишь-то сразу? — А чего Вы сразу психологические приёмчики расчехляете? — возмутилась Маринетт, краснея от злости. — Нужно что-то выяснить — спросите! Типа, в моих же интересах быть честной, разве нет? — Разве да, — кивнул Жаккар, понятливо поджимая губы. — Прости, не хотел напугать. И его слова заставили Маринетт изумлённо вытаращить глаза. Он… он извинился? Перед ней? За то, что ей не понравилось, куда свернул их разговор?.. И никакого осуждения за хамство? А так бывает? Ну, она же мелкая шестнадцатилетняя девчонка, которая даже ещё лицейский аттестат в руках не держала. Она влипла по собственной дурости в дрянную историю, в каком-то смысле подставила под удар напарника — тоже того ещё мальчишку, но куда ближе и дороже Жаккару, чем она. Да он же старше её раза в три! Зачем ему извиняться перед ней? Приём какой-то?.. Подозрительно. Жаккару, конечно, её удивление было видно прекрасно. Но внимание на этом он акцентировать не стал. — Ты взбеленилась, потому что я на этого твоего сучьего Мастера похож стал? — полюбопытствовал он, быстро заглядывая в зеркало заднего вида. Маринетт тоже туда заглянула, по инерции — но ничего подозрительного не заметила. Следующая за ними машина спокойно съехала с развязки по своим делам, и ничего подозрительного на дороге не происходило. Никаких мигалок, неадекватных нарушителей, сирен… Всё тихо и благополучно — в рамках такого шумного, как Париж, города. — На психолога из школы, — отозвалась Маринетт и пожала плечами, мол, сама не очень понимаю. — Показалось вдруг, что сейчас начнутся эти танцы с бубнами, чтобы узнать, не бьют ли меня дома, не пьют ли мои родители, нет ли у меня каких-то психологических травм или непреодолимого желания не возвращаться домой по разным причинам… Ну, раз уж я влипла в эту всю мистическую хрень, ученичество у Фу и всяческое нездоровое непотребство, про которое почему-то не знают мои родители. — А тебя не бьют? — уточнил Жаккар, жизнерадостно скалясь. И как-то ненавязчиво перевёл всё в шутку, разряжая атмосферу в салоне. Как-то и по-доброму, и Маринетт даже восхитилась. Почему-то чувствуя себя в безопасности — и «все тревоги уносят вдаль единороги», как любил дурачиться Нуар. У крёстного, что ли, нахватался? — Не бьют, — недовольно фыркнула Маринетт в остатках запала. — И не ругаются без повода. Работают много, да, но у нас теперь квартира и пекарня в одном доме, так что нестрашно даже. Иногда могут посадить под домашний арест, да, или не отпустить гулять в выходной, потому что нужна помощь на кухне… Но и Адриана, знаете ли, тоже и под арест сажали, и к работе пристраивали — он что, тоже неблагополучный? — Смотря кого спросить, — кивнул Жаккар, выруливая в какой-то двор. Маринетт с интересом осмотрелась. Двор был светлый и подозрительно чистый. Подозрительно — потому что в восемнадцатом округе всегда было шумно и многолюдно. И текучка людей была завидной — многие апартаменты сдавались туристам по бросовой цене, так что соседство здесь наверняка было весёлое. Но не семейное. Жаккар заглушил двигатель. Маринетт вылезла из машины вслед за ним, размяла спину после непривычно долгого сидения и огляделась, прикидывая своё географическое положение. Мулен Руж был довольно близок, где-то в получасе медленной ходьбы — и если что, Маринетт могла бы разобраться, как вернуться домой даже без карт на телефоне. И мелочи в карманах должно было хватить на метро… — Лови! — крикнул Жаккар, кидая в неё связку ключей. — Будешь дверь открывать. Маринетт поймала. Жаккар, демонстрируя ловкость рук и никакого мошенничества, исхитрился захлопнуть багажник и не уронить при этом четыре большие коробки с пиццами. Пиццы пахли обалденно — и у Маринетт, ничего не евшей после торопливого нервного завтрака ещё с утра пораньше, слегка закружилась голова. Возможно, она даже побледнела, потому что Жаккар вдруг посмотрел на неё крайне внимательно и настороженно. — А таблетки, которые тебе Агрест давал, у тебя с собой? — подозрительно уточнил он, и Маринетт стыдливо покраснела, взбегая на крыльцо. И суетно кивнула, не горя желанием говорить на улице о волшебном йо-йо с бесконечным пространством. Не оставлять же их в комнате, где мама может обнаружить? А как ей объяснять, зачем нужны эти таблетки, откуда они и на чьи деньги куплены? А сделать новый тайник Маринетт ещё не успела — так что… — А я не споткнусь о какую-нибудь сапёрскую растяжку? — невинно уточнила она, перебирая ключи в поисках подходящего. — Растяжку? — Ну, как в кино, — улыбнулась Маринетт, пытаясь отпереть тугой замок. — Когда шпионы не хотят, чтобы кто-то рылся в их квартирах, они делают всякие взрывоопасные штуки. Замок не открывался — как будто что-то клинило. Маринетт нахмурилась. Навалилась плечом на дверь, осторожно подёргала ключ туда-сюда, пытаясь нащупать положение, в котором замок отопрётся, и Жаккар молча не мешал её экспериментам. — Тяжело, — согласился он. Но помогать не рвался. Нижний замок вообще был из тех противных механизмов, к которым прилагались длинные ключи-штыри с выдумкой. Но у Али на квартире был такой же, так что Маринетт самодовольно улыбнулась, справившись почти с первого раза. — Так у Вас вход в квартиру с улицы? Как круто! Жаккар фыркнул, толкая дверь, и первым перешагнул порог — видимо, доказывая отсутствие ловушек. Загоревшаяся лампочка мерцала и трещала, порываясь потухнуть, и Маринетт зябко повела плечом, запирая дверь на все замки и цепочку. — Можешь не разуваться! — крикнул ей Жаккар из кухни, пока она неловко раздумывала, что её светлые носки перестанут быть светлыми уже через несколько шагов, а тапочек её размера у Жаккара определённо не было. Варварское «не разуваться» заставляло её корёжиться и безмолвно верещать в своей голове, потому что мама-китаянка намертво вбила ей в голову необходимость оставлять всё уличное в прихожей и блюсти чистоту дома. Но в холостяцкой заставленной берлоге Жаккара чистота была весьма условным понятием, и Маринетт, переступая через себя и мамины запреты, робко двинулась следом. Осторожничая — на случай, если из этого фундаментального шкафа вдруг вылезет мама и полотенцем погонит её переобуваться. Жаккар гремел посудой, мыл чашки и ложки, и одновременно с этим пытался разгрести совсем крохотный кухонный столик. Хотя квартира всё-таки была большой, и при нормальной планировке оказалась бы куда просторнее, чем была сейчас из нагромождённой кое-как мебели и расставленных тут и там коробок. — Вы недавно переехали? — вежливо уточнила Маринетт, устраиваясь на табуретке за столиком, чтобы не мешаться под ногами. Жаккар иронично засмеялся и показал рукой страшно неопределённый жест. — С моей бахнутой работой я тут только ночую, — пояснил он, ставя перед ней чашку и заварник. — А так как живу я один, то выглядит как конура. Уж прости. — Да за что… Но заварка оказалась хорошей. Может, купил сам. Может — привёз из какой-нибудь командировки. Или подарил кто-то, да хоть тот же супруг подруги, который капитан. Маринетт помешивала сахар в чашке с дурацким дятлом Вуди и думала о том, что мамин чай пахнет так же. И что мама, наверно, скоро начнёт её искать — если отвлечётся от папы и от счетов и наконец-то посмотрит на время. Правда, она всегда может позвонить Нино, и тогда Нино скажет, что Маринетт куда-то ушла… Или не скажет — она же попросила его молчать. И, когда Маринетт вернётся — ей очень сильно влетит. Если люди Фу не появятся раньше. — Марин? — позвал её Жаккар, и Маринетт сморгнула непрошеные слёзы. — Скажи… Когда ты сказала, что Пежо — не моя машина… Почему ты так решила? Маринетт удивлённо подняла брови. Они же это вроде бы обсуждали? — Я не совсем понимаю, — честно призналась она, присматриваясь к пицце в своей тарелке. — Ну, смотри, — начал развивать Жаккар, подкладывая ей ещё один кусок. — Ты зашла во двор, увидела маленького Пыжика и остановилась так, чтобы при малейшей опасности выбежать в людное место. Почему тебе показалось, что я не могу ездить на такой машине? Ты же видела меня один раз в гостях у моего школьного товарища и поговорила от силы час. Из чего такие выводы? Больше всего Маринетт любила пиццу с ананасами — за что слыла извращенкой в дружеских кругах и всячески поддразнивалась за такие предпочтения. Ананасы были вкусными — а если ещё и приготовленными с вкусным сырным соусом и нежнейшей курочкой… Такую пиццу делали только в одной конкретной сети ресторанчиков — и о такой пицце мало кто знал. Грустно. Пицца, которую принёс Жаккар, была… вегетарианской. Несолёной до пресности — и совершенно без мяса. Маринетт никак не могла привыкнуть к тому, что теперь ей придётся контролировать своё питание. Хотя бы до тех пор, пока сердце Адриана не сможет выполнять свою работу без перебоев и не разгрузит сердце Маринетт. А утром она впервые обнаружила отёкшие ноги — и поэтому переобулась в кеды. Ужас, надо было начинать вести себя осмотрительнее… Вегетарианская пицца тоже была неплоха. Маринетт жевала мягкое тесто и старательно думала над вопросами Жаккара. — Вы создаёте впечатление практичного человека, — задумчиво протянула она. — Тогда Вы были в джинсах и водолазке — в одежде, которая не требует особого ухода и при этом достаточно удобна для активной работы. У Вас вымеренные быстрые шаги и при ходьбе почти не двигается правая рука — тут я не уверена, но я где-то читала… или слышала… что есть подразделения, где протоколами описывают даже нормы ходьбы. И вроде бы рука — это привычка к ношению оружия. Поэтому я подумала про воинскую службу — даже жандармерия менее дисциплинированна в этом плане. Самым грустным в вегетарианской пицце было отсутствие в ней ананасов… — А ещё я слышала машину, на которой Вы приехали. Она была… тяжелее, что ли? А человек, который выбирает одежду по степени её практичности, вряд ли имеет автопарк на все случаи жизни. Значит, та единственная машина должна быть такой же практичной, как джинсы и водолазки. То есть просвет повыше, колёса побольше, хорошая проходимость — не просто городская машинка, лишь бы по улицам проехать могла, а что-то более бронебойное. Панорамное лобовое стекло на бронебойность не тянет, да и… Маринетт задумалась, стоит ли продолжать, но всё-таки закончила: — Да и акумы постоянно машинами кидаются, а мы с Котом либо уворачиваемся, либо ловим. Такие Пежо все сплошь у дамочек были, так что… Либо какая-то мадам любит постоять в тёмном грязном дворе посреди лужи, либо какой-то большой страшный мужик хочет сойти за безобидную мадам и не пугать меня раньше времени. Первый вариант звучит совсем сказочно, если честно. Жаккар, слушающий её с предельным вниманием, согласно кивнул. — Внимательная, значит… Хорошо. По спине пробежали мурашки — и пицца, к которой Маринетт уже примерилась, вдруг стала поперёк горла. Фу внимательности не то чтобы не одобрял, он не любил самостоятельность. Он мог выслушать и покивать головой, сказать какие-то ободряющие слова и напомнить — не время. Подучись. Ты слишком юна. И Маринетт соглашалась. Кота такой подход в обучении страшно раздражал — и где он теперь. — Простите, — осторожно сказала Маринетт, чувствуя, как колотится в горле сердце от пробирающего страха. — Я наговорила лишнего, глупостей всяких… Что я могу знать, я ещё… …юна. Но и Кот — юн. А Фу это не смутило. Жаккар на это ничего не сказал. Вообще-то, он выглядел достаточно молодо для своих лет. Молодо — потому что Маринетт примерно представляла его возраст. Она знала, сколько Габриэлю Агресту, и знала, что Жаккар учился с ним в одном классе. Но если поставить их рядом — Жаккар казался моложе лет на пятнадцать. Сейчас же тусклое кухонное освещение лишало его этой молодости — и Маринетт совершенно по-идиотски ловила мысль о его сходстве с Фу. Нехорошо. — Маринетт, — позвал он спокойным голосом, в своём любопытстве склоняя голову. — Маринетт, вспоминай. Я сам попросил тебя всё это рассказать. Спасибо. Спасибо?.. — Я просто хотел понаблюдать за тем, как ты выстраиваешь логические цепочки, — спокойно, умиротворённо продолжил Жаккар, как-то хитро играя голосом так, что от её тревоги почти не осталось ни следа. — Понимаешь, Адриан смалодушничал и так и не сжёг твой блокнот с докбазой на Бражника. Не сжёг?.. Вот же… Котина. — Дурачок, соглашусь, — усмехнулся Жаккар. — Но это было единственное доказательство твоей… договороспособности, скажем так… которое он мог предоставить отцу. А Габриэль показал этот блокнот мне, чтобы я тоже понимал, с чем мы имеем дело. Недавно, буквально перед твоим звонком. Он наклонился над столом, почти ложась на него животом, и тихо спросил: — Ты сказала, что пекарню подожгли. То есть говоришь, что это не случайность. Почему? — Потому что они оставили предупреждение, — хриплым шёпотом отозвалась Маринетт. Жаккар удивлённо выгнул бровь. Маринетт, чувствуя, что её снова начинает потряхивать, медленно расстегнула бесформенную толстовку. Под ней пряталась маленькая женская сумочка — не та, розовая, с красивым вензелем, которая последнее время сопровождала её везде и всюду и являлась гнездом Тикки, где всегда была парочка овсяных печений для экстренных случаев и мягкие обрезки для уюта. На волне паранойи Маринетт сочла, что и в сумку могли что-то вшить без её ведома — и схватила старый вязанный кошель мамы, который пылился в комоде с последнего переезда, никому сильно не нужный. Из кошеля она вытащила комок сатина — первого обрезка достаточной величины, который она смогла найти в пределах досягаемости. Жаккар убрал коробки на пол, освобождая стол, и Маринетт осторожно развернула ткань. Бутон вялой розы, мёртвая бабочка и обрывок холста. — Бабочка должна отсылать к Бражнику? Маринетт пожала плечами и мелко замотала головой. — Не уверена, что это тот вид, который использует Бражник, — пробормотала она, стараясь не заикаться. — Не специалист. Она опёрлась на столешницу — отчего-то накатила слабость, и дополнительная точка опоры совсем не показалась лишней. Пальцами схватила тонкий лоскут холста за замочаленный краешек и перевернула, показывая разрисованную маслом сторону. — Это кусок Моны Лизы, — Маринетт облизала сухие губы и нервным движением заправила волосы за ухо. — С этим куском странная история произошла, но, когда буянил Копикэт, Нуар из чувства противоречия оборвал край полотна, когда мы мастерскую Тео зачистили. Сказал, что всё равно все считают его вредителем культурного наследия, надо соответствовать… Правда, мы были уверены, что Исцеление всё исправит, но всё полотно вернулось в Лувр, а обрывок остался у Кота в руке. Она честно пыталась не заплакать. Но в какой-то момент слёзы утирать уже не получалось — явно не тайком, — и Маринетт, не решаясь поднимать голову, решила нарыдаться вдоволь. У неё вроде как были веские причины. — Он так запаниковал, — продолжала она, судорожно вдохнув, — что сунул лохмоть себе в карман. Как я тогда над ним смеялась… Нас на вредительстве не поймали, а этот обрывок так и оставался в кармане. Трансформация за трансформацией. Странное дело, и ведь не исчезал?.. И у нас с ним появилась шуточка, локальная такая, просто между нами… что это его личный Талисман Удачи. Маринетт зажмурилась и в бессильной ярости сжала кулаки. — Он его никогда не вынимал. Этот кусок мог подкинуть только тот, кто тщательно пошарился в кошачьих карманах… Я видела, как он падал. Но так же его могли обездвижить — и сбросить потом, уже после обыска. Получается… Получается, они сразу знали, что им придётся на меня давить? Зачем им иначе искать на меня компромат… или что это? Это… страшно. Они знают, кто я, понимаете? Кто я и как меня достать, и… месье Жаккар, они отправили папу в больницу, понимаете?! Они кухню сожгли и выставили нас виноватыми, у нас же все-все наши деньги на лечение и штрафы уйдут. И Маринетт окончательно разрыдалась. — Почему они, Маринетт? — мягко спросил Жаккар, осторожно беря её за руку. И Маринетт замерла. Они. Почему — они? — Потому что Фу стар и слаб, — медленно сказала она. — Фу нужны были исполнители, когда появился Бражник, и он нашёл нас. А Кот силён. Он был сильнее меня точно, а Фу — и подавно. Тех, кто на него напал, явно была целая команда, потому что Кот спокойно укладывал четырёх противников одновременно. Они задавили его числом… и они явно к этому готовились. И Маринетт потрясённо охнула, цепляясь взглядом за бабочку. — И у них есть какие-то волшебные амулеты, которые дают им немного магии. И они хотели сойти за марионеток Бражника — потому что из известного общественности лишь Бражник может делать что-то похожее, в смысле, немного улучшать человеческие возможности. Тик-так, скрипели часы. Тук-тук, стучало сердце. Бом-бом, грохотала музыка из ближайшего клуба. А Маринетт чувствовала, что злится. — Они это специально, — закончила она. — Специально устроили поджог, чтобы окончательно меня припугнуть. Боялись, что я буду прислушиваться к Коту, и его внезапная пропажа заставит меня сомневаться. Весь Париж знал, что Кот таскает мне красные розы… Они хотели, чтобы я ещё больше испугалась Бражника и окончательно прониклась к Фу. Очень, очень злится. — Да пошли они к чёрту! …и эта разрушительная, чёрная злость была следствием безудержного, всеобъемлющего страха. Потому что, если загнать хищника в угол, ему ничего не остаётся, кроме как напасть — и разорвать на части. Драться, не щадя себя до последнего вздоха — и не факт, что своего. А божьи коровки совсем не увлекаются вегетарианством. — Думаете, я мнительная? — спросила Маринетт у Жаккара, а в голове прокручивала всевозможные варианты развития событий. Жаккар загадочно улыбнулся. Наклонился — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Принцесса, — мягко позвал он. — Ты накрыла Бражника в четырнадцать, со всеми его чешуекрылыми потрохами. Я в восхищении. И Маринетт усмехнулась. Теперь ей думалось, что она совсем не так безобидна, как ей казалось в начале. — Не накрыла, — доверчиво улыбнулась она. — Не хватило опыта и уверенности. Научите, как накрыть Фу? Жаккар торжественно кивнул. Лихой озлобленный страх в её груди жаждал крови и мести.