Хрустальные гробы

Путешествие в тысячу ли начинается с одного шага

Лао-Цзы

—

Жаккар попросил Маринетт сидеть в его квартире и не высовываться. Попросил настойчиво, почти бескомпромиссно — буквально настаивал. Даже вручил ей запасной комплект ключей на всякий случай. И в несусветную рань сорвался на работу. Маринетт честно не собиралась никуда уходить. Изучила гостиную, в которой ночевала. Заглянула в хозяйскую спальню. Слонялась туда-сюда по новой территории и внимательно оглядывалась по сторонам, пытаясь как можно больше узнать о хозяине по его жилищу. Хлама в квартире Жаккара было предостаточно — но теперь, при свете дня, вся мебель, съедавшая пространство, оказалась искусно выполненным гарнитуром. Гарнитуром запущенным, неухоженным и глубоко несчастным — с облезшим лаком, обтёртой и местами выцветшей краской. Гарнитуром добротным и весьма громоздким, явно не предназначенным для холостяцкой берлоги. Генеральским. Интересно, подумалось Маринетт, могла ли вся эта обстановка когда-то принадлежать дому, более богатому и известному? Не обязательно даже, что дому масштаба особняка Агрестов. Но что тогда с ним произошло? Весёлая делёжка наследства? Необходимость поспешно достать огромную сумму денег? Отсутствие возможностей — или желания — поддерживать большой статусный дом в подобающем состоянии? Ведь Жаккар предупредил, что приходит сюда только переночевать. И Маринетт удивлённо рассматривала и кованную решётку у окна, и изящную люстру с запылёнными капельками и плафонами в виде бутонов, и выцветшие шторы — в своё время определённо бывшими пионерами модных веяний. — Ар-нуво, — восхищённо прошептала Маринетт, ощупывая великолепный комод. — Да этому же всему цены не будет, если в порядок привести… Этот великолепный комод Жаккар пренебрежительно назвал радиотумбочкой и сказал покопаться в нём, если вдруг потребуется какая-то техника. Комод был забит под завязку всякой всячиной, но, порывшись, удалось выудить оттуда надтреснутый смартфон и конвертик с неиспользованными сим-картами. Хорошая новость, можно было позвонить тому же Жаккару. Или маме… Маму, да, хотелось успокоить. Сказать, что с Маринетт всё хорошо… и соврать что-нибудь. И узнать, как дела у папы и не выселяют ли их из квартиры в счёт какого-нибудь долга. И Маринетт начала распутывать огромный ком проводов, пытаясь найти подходящий смартфону зарядник. Запутанные провода от резких, нервозных движений затягивались только крепче — и она тихо злилась, почти до слёз. — Да чтоб их! Чтоб! Чтоб! Чтоб! Горький неосмысленный вой почти никак не помогал — и Маринетт яростно кинула всю связку кабелей куда-то под ноги. Может, удастся найти хоть какой-нибудь распутанный зарядник?.. В какой-нибудь коробке — наверняка. В коробках было много всего интересного. Были кассеты для магнитофонов, были три фотоаппарата разных поколений, старая видеокамера Panasonic и стопка дискет. Были цилиндры с плёнками, какие-то конверты с химикатами для проявления фотографий. Бумажные пакеты с так и не использованными листами фотобумаги. И много, много запчастей. Маринетт даже показалось, что из них можно что-то собрать. В одной из коробок неожиданно обнаружилась гарнитура. Маринетт видела такую только в шпионских фильмах — чтобы маленький микрофон на длинном проводе и капсула-наушник бежевого цвета. Провод микрофона присоединялся к массивной кнопке-медальону, служившей, видимо, ещё и антенной… И в голове что-то щёлкнуло. — Тикки, — позвала Маринетт поворачиваясь ко входу на кухню. — Тикки! Иди спрошу! После инцидента в кабинете Моро в отношениях с Тикки что-то… переломилось. Старая модель поведения — ласкового наставничества и безудержного, малость наивного оптимизма — больше не работала. Какое тут наставничество, когда Маринетт пыталась заново выстроить свои границы и свой мир в этих границах — и крайне нервно реагировала на топорные попытки её к чему-то подтолкнуть? Какой оптимизм, если радоваться сейчас было нечему? Точнее, было, конечно же — но старое «хей, не зацикливайся, всё со временем образуется, так что отвлекись и сходи прогуляться!» звучало в нынешних реалиях крайне лицемерно. И квами будто бы заново присматривалась к Маринетт — Маринетт же присматривалась к ней, и приходила к выводу, что в глазах Тикки благополучие Ледибаг стоит всё-таки выше влияния Фу. Это было приятным открытием. — Тикки, а насколько мощно салон Фу защищён от современных технологий? Скажем… — Маринетт задумчиво почесала нос, рассматривая капсулу-наушник. — Скажем, если я вдруг нагряну к нему с диктофоном, Фу просечёт?.. И Маринетт нагрянула. Было максимально тревожно — и неуютно. Во-первых, потому что Маринетт так и не позвонила маме — и вообще не появлялась дома со вчерашнего дня. Во-вторых, потому что Жаккару она тоже не позвонила, решив, что его просьба сочтётся за предложение, очень щедрое и очень настойчивое, которое она имеет право принять, но не воспользоваться. Ну, и в-третьих — сейчас, со своими нулевыми способностями к вранью, Маринетт предстояло сидеть перед Фу и делать вид, что она всё ещё образцово-показательная Ледибаг. И что под розовым свитером у неё не прячется приклеенный лейкопластырем микрофон — а реанимированный страшными усилиями смартфон совершенно точно не ведёт диктофонную запись. На пороге массажного салона Маринетт появилась свойственным ей набегом. Дёрганная, бледная от нервов, нерешительная и совершенно потерянная. Тикки привычно маячила над её плечом — и привычно же отлетела в закуток Вайзза, стоило Мастеру закрыть дверь на защёлку, а Маринетт — усесться на пол, принимая совершенно покорную ученическую позу. Она продолжала молчать, пока Фу выставлял на чапань свой набор для чайной церемонии. Сидела каменным изваянием, пока он прогревал посуду, пока настаивал заварку — и не решалась подать голос без разрешения. — Что привело тебя ко мне, Ледибаг? — наконец-то спросил у неё Фу, разливая крепкий зелёный чай по пиалам. Чахай зовут Чашей Справедливости, дающей возможность прогреть церемониальную посуду и разлить всем участникам чай одинаковой крепости. Маринетт о чайных церемониях рассказывала мама, жалея, что они пока не могут позволить себе достойный набор и проводить церемонии по всем правилам. В наборе Фу чахай был с дефектом — и Фу, пользуясь неосведомлённостью Маринетт, грубо нарушал традиционный порядок, разливая чай сразу из чайника. Но Маринетт никогда не акцентировала на этом внимание. В конце концов, она была вежливой девочкой и не могла просто так взять и указать уважаемому старцу на его неточности. В конце концов, он вырос на этих традициях — а Маринетт была всего лишь парижской полукровкой. Они с семьёй даже в Чайнатауне не прижились, так что китайского духа в ней было с гулькин нос. Теперь же Маринетт смотрела на расколотый чахай и думала о том, что он, наверно, должен был стать для неё знаком — на справедливость и равенство здесь рассчитывать не придётся. Этаким тревожным звоночком. Одним — из целого списка. Но не стал. Потому что старшим виднее. Маринетт тревожно дёрнула губами, пытаясь изобразить подобие вежливой улыбки, и благодарно приняла пиалу из чужих рук. Чай в ней оказался слишком крепким, и в этот раз допивать его Маринетт не стала. — Я беспокоюсь, Мастер, — хрипло призналась она, едва разжимая губы. — О чём же? И Маринетт рассказала ему про пожар. Получилось как-то совсем сухо и протокольно — потому что Фу смотрел на неё старыми чёрными глазами, и она робела, не позволяя себе детских эмоций. Зачем утомлять уважаемых людей своими истериками? Прорыдаться она сможет и дома. Одна, в тишине, кусая подушку от злобной безысходности. — Да, — кивнул Фу, поглаживая бородку. — Твоё семейство переживает нелёгкие времена. Но если проблему можно решить, не стоит о ней беспокоиться. Если же проблема неразрешима, беспокоиться о ней бессмысленно. Каждая неудача делает человека умнее — будьте благодарны судьбе за урок. Он дал вам шанс научиться… Маринетт молча кивала, совершенно не споря — но даже не пыталась притворяться восхищённой. Фу говорил дежурные фразы, подобающие наставнику — но совсем пустые. Ни капли вовлечённости. А ведь называл её любимой ученицей… — Думаю, те, кто устроили пожар, знают, что я Ледибаг, — щека дёрнулась, когда Маринетт задушила в себе нервный смешок. — И похоже, что на Кота они вышли ещё раньше, чем на меня. Простите, Мастер. Мы были неосмотрительны. Она почти начала убеждать его, что сохраняла осторожность и всё в этом духе — но передумала. Предпочла даже не поднимать стыдливо спрятанные глаза. Она не хотела видеть сейчас лицо Фу — потому что боялась, что если увидит в нём хоть какой-то намёк на удовлетворение, то не вытерпит. И, возможно, вцепится ему в горло. Возможно, это будет последнее, что она сделает в своей жизни. А умирать ой как не хотелось… — Почему ты так решила? И Маринетт покорно разложила перед ним бабочку, бутон и холст. Была у неё шальная мысль — что-то поменять или добавить от себя. Просто интриги ради, и пусть Фу ломает голову, что бы этот набор значил. Но в последний момент она себя одёрнула. Какая-то её часть всё ещё не верила в его причастность — поэтому Маринетт и пришла. Поговорить и убедиться. Развеять последние сомнения. Фу осматривал выложенный перед ним набор с очень большим, умудрённым опытом интересом. Маринетт замерла, боясь вдохнуть лишний раз. Терпеливо ждала, что он ей скажет — и гнала дурное предчувствие. — Надо же… Бражник решил поднять ставки, — удовлетворённо улыбнулся Фу, и Маринетт почувствовала, как холод вновь подступившего страха морозит ей позвоночник. — Да, я совершенно уверен. На этих предметах осталась аура его акум. Вот как. Вот значит как. — Бражник? — хрипло пискнула Маринетт, и её необузданный страх и неприятие сыграли ей на руку. Потому что Фу в ней ни на секунду не усомнился. — Скажи, когда ты последний раз видела Кота Нуара? — важно кивнув, спросил он у неё. — Не знаю. Точнее… на последней битве? Он не появился на патруле. Это на него не похоже. — Думаю, он окончательно принял свою сторону… Взбалмошный самолюбивый мальчишка… В горле пересохло. Хотелось пить и кричать — но Маринетт заставила себя молчать и не двигаться. Чай у Фу всегда был необычным, и она вдруг запереживала, что старик банально подмешивал ей что-нибудь этакое. Возможно, она преувеличивала, паниковала — и на волне эмоций приписывала Фу совсем уж беспринципные методы. Но пить этот чай не хотелось совсем. В конце концов, он крепкий. Моро такое запретил. Маринетт должна следовать предписаниям доктора. А жажду можно было перетерпеть. — Нуара надо было убирать, пока он был безвреден, — продолжал рассуждать Фу как ни в чём не бывало. — Он — моя главная ошибка, и теперь его кольцо принадлежит Бражнику. Мальчишка вручил его в руки врага вместе с собой и своей верностью. Хотя… В нём остались ростки честности, раз уж он оставил тебе знак о своём выборе. Думаю, ты сможешь повернуть его честность себе на пользу… Но с этого дня будь осторожной вдвойне. Талисманы всегда снимают с остывших тел. Руки дрогнули — и жалкие два глотка чая ошпарили Маринетт пальцы. Маринетт было всё равно. Она думала о том, всегда ли речи Фу были такими жестокими. Она пыталась припомнить прошлые их встречи, и его уроки, и их разговоры о разном… — …и помни: справедливость — это мы. Поставлять щёку для удара неосмотрительно. Отвечая добром на зло нельзя уменьшить размер зла. Добро — для добра. Для остального — справедливость… В ушах снова и снова бился испуганный крик Кота, когда он тряс её за плечи и пытался её образумить: «Баг, он говорит нам убить Бражника, понимаешь?» Понимаешь? Понимаешь?! Не понимала. «Убийство» и «смерть» были для неё всего лишь словами, неясными образами — чем-то непостижимым. Потому что ей повезло никогда с ними не сталкиваться. К тому же, Фу никогда не говорил о смерти прямо, потакая её иллюзиям о собственной неуязвимости. — Мне горько от того, что ты так рано познала боль предательства. Но такова жизнь. Не всегда близкие остаются близкими. Не дай своей боли застелить тебе разум, не дай своим привязанностям тебя ослаблять. «Баг, он предлагает нам убить Бражника, понимаешь?» — а потом Кот упал с крыши. Сразу после того, как Фу обронил, что Кот больше не надёжен. И Кот упал — потому что кто-то выполнил его приказ. Кот был ненадёжен, и Фу собирался забрать у него Кольцо — и прекрасно понимал, что… это его убьёт?.. Потому что от Талисмана нельзя так просто отказаться — ведь у Габриэля Агреста уже не получилось отказаться от броши. Агресту верил Нуар — и Маринетт была готова поверить вслед за ним. Потому что — они всегда были вместе. Было логичным, верить напарнику. Тому, кто был с ней с самого начала, кто прикрывал спину и защищал от акум, кто делал буквально всё, лишь бы она оставалась в безопасности — она доверяла всецело. «Что-то Бражник не выказывает желание убивать». «Это пока!» «Зато Фу — уже». Получается, ещё только подкидывая Адриану кольцо, Фу уже обрекал его на смерть?.. Отдавая себе полный и ясный отчёт в своих действиях? Адриану было едва ли четырнадцать — а Фу безжалостно обрывал его жизнь. Делая это хитрым, долгоиграющим способом. — К сожалению, Кот Нуар не оправдал моих надежд. Что ж… с паршивой овцы хоть шерсти клок… А ведь Фу наверняка знал, что Паон — мать Адриана. И мог точно так же полагать, что Бражником стал его отец. И при любом бы исходе событий, как бы не закончилась вся эта заваруха — оставлять Нуару кольцо Фу не планировал ни при каких обстоятельствах. Вот так. Играючи. Потому что они — лишь средства достижения цели. — К слову… Как твоё здоровье в последнее время? Слышал, ты потеряла сознание на уроке… И Маринетт поняла, насколько дальновидным было решение Моро не вести медкарту. Пытаясь успокоить себя и своё дурное сердце, она наконец-то подняла глаза. Фу смотрел с благодушным любопытством — но на саму Маринетт ему было плевать. Он нуждался лишь в боеспособной Ледибаг. — Это усталость, — тихо призналась она, и впервые за всю встречу продолжала упрямо не отводить взгляд. — Но скоро всё наладится. Фу важно кивнул. Потянулся за благовониями — и Маринетт невольно проследила за его движением. Замерла, заметив граммофон. Задумалась на секунду над тем, чтобы превратиться сейчас в Ледибаг, забрать Шкатулку Чудес, и… Что — и? У Фу по-прежнему была какая-то условная банда ниндзя, деяния которых он мог свалить на «ауру акум». Что это за люди, кто они и где их искать — Маринетт не имела ни малейшего понятия. Но у этих ниндзя на прицеле были её родители. Семьёй она рисковать не собиралась. Так что с импульсивными действиями пришлось повременить. Шкатулка Чудес была близка — но недосягаема. Пока. Но ненадолго. — Думаю, я смогу помочь твоей семье, — как бы между делом протянул Фу, когда Маринетт засобиралась уходить. — Есть у меня клиенты, которые могут подсобить. Я попрошу за тебя. И Маринетт согнулась в почтительном поклоне. Твёрдо зная — сюда она больше не вернётся.

***

— И о чём ты только думала?! — громко возмущался Жаккар, нервно расхаживая по агрестовскому кабинету. — Святая Дева!.. Нет, как вообще можно было додуматься взять диктофон и пойти в логово маньяка? Одной! И даже никого не предупредить! Маринетт невозмутимо пожала плечами. — Да вот задумалась: а какими бы байками он меня кормил?.. А потом устала придумывать и пошла узнавать из первых источников. Жаккар эмоционально всплеснул руками, захлёбываясь возмущениями. Маринетт трясло. Морозило адреналиновым отходняком, клонило в сон. В свинцовую, беспокойную дрёму — в которой нельзя было бы даже выспаться. И страшно болела голова — нудной, выматывающей мигренью. Маринетт по-прежнему мерещился тошнотворный запах камфоры и ладана из благовоний Фу — и от него как будто становилось ещё хуже. Хотя она специально прошлась пешком. Хотела проветрить голову после промасленного душного салона и совершенно отвратительного разговора. Почему Фу сказал, что Талисманы снимают лишь с трупов? Хотел запугать для пущей уверенности? А почему так верил в её благосклонность — подмешивал в свой чай какие-то нейролептики? Или что-то, что помогало ему её контролировать… Должно же быть ещё что-то, помимо безграничной дурости — что заставило бы Маринетт так быстро и беззаветно проникнуться к нему таким доверием?.. …да в дурости всё дело. По большей части — и из-за этого было обидней вдвойне. Даже удивительно, что Нуар не махнул на неё рукой, а всеми силами пытался вытащить из этого болота. Поэтому её и понесло сегодня к Фу — Маринетт больше не хотела безоглядно верить первому же внимательному к ней человеку. Наличие двух источников информации немного успокаивало — создавало хоть какое-то подобие выбора, который она сделала, потому что тщательно всё взвесила. Ей шестнадцать, ей в любом случае нужен кто-то взрослый и опытный за спиной — потому что опыта и мозгов думать самой ей пока не хватало. Какой-то более-менее надёжный тыл — а с Агрестом у неё была возможность договориться ко взаимному согласию. Потому что Адриан теперь полностью от неё зависел. Так получилось случайно — но это всё равно было. И её сердце и малые знания от Фу были тем, что она могла предложить старшему Агресту — и не чувствовать себя по гроб жизни обязанной ему за его покровительство. А от Фу пора было сваливать, если она не хочет оказаться в гуще эпичного рубилова. Потому что если раньше Фу тормозило существование относительно лояльного Кота Нуара в стане врага, то теперь стопора больше не было. Хотя… какой к чёрту стопор?! Он поджёг её дом! Её, целиком и полностью ему преданной, и сделал это с пылом, жаром и целым вагоном сопутствующих проблем. Зачем? Чтобы свалить всё на Бражника и замотивировать её на радикальные меры. А дальше? Что было бы дальше? Маринетт больше не хотела иметь со всем этим никаких дел. Жить она хочет, и не сдохнуть в процессе! И не осиротеть. — Утихни уже, — устало одёрнул Жаккара Агрест, и его ложка мелодично стучала о тонкий фарфор. — Утомляешь. Должно быть, месье Агрест обладал стальными нервами. Потому что к нему Маринетт пришла через тайный ход, который он ей показывал, и постучала с обратной стороны картины в его кабинете. Возможно, на его месте Маринетт бы умерла от неожиданности. И вызвала охрану с экзорцистами. А Агрест только нашипел яростно, отводя душу. Но пустил. А потом Маринетт включила ему запись — и все его претензии сразу отпали. Он же позвонил Жаккару — который до этого момента был совершенно точно уверен, что держит Маринетт под контролем и подальше от всяческих несчастных случаев и неприятных встреч. — Марин, ты же вроде соображаешь, — спокойнее продолжил Жаккар, беря себя в руки. — Ты понимаешь, что, чтобы мы могли тебе помочь, мы должны действовать сообща? Где тут сообща, если ты, не сказавши, срываешься из спокойного места в адские ебеня, чтобы удариться в шпионаж? Не делаются так дела, понимаешь? — Вы не говорили, что я не могу никуда уходить, — хрипло заметила Маринетт. — Вы просто предложили остаться. Это подразумевало свободу выбора. Состояние было — хоть стреляйся. А у неё даже таблеток от головы никаких с собой нет. И попросить неловко… — Не в ту сторону каркаешь, Жан, мы за других воюем. Спасибо, осмыслили, осознали — включай Аналитический центр. Жаккар недовольно дёрнулся. Прищурился. Сцепил зубы и едва слышно прошептал «иди-нахуй», посылая Агресту весьма красноречивые взгляды. Агрест — такое же беззвучное «не интересует» и многозначительно подтолкнул к нему наушники, предлагая перенаправить бушующую энергию в нужное русло. Наушники — потому что Маринетт после двух прослушиваний взмолилась о тишине. Собственный голос казался ей чужим и механическим, как у старательно запрограммированного андроида, и вряд ли это была вина техники. Слушать снова и снова круги головомойки было выше её сил. Страшно. От того, что если бы не чистая случайность, благодаря которой она нашла Кота в вечер патрулирования и притащила его к отцу… Если бы она не видела собственными глазами палату и Адриана рядом с матерью — возможно, она бы поверила Фу. Потому что — а кому ей ещё верить?.. Поджог бы всё равно произошёл — потому что даже сейчас у Фу не было причин сомневаться в верности Ледибаг. Если бы сомнения возникли, хоть какие-нибудь — разговор бы проходил в совсем другом ключе. Потому что Маринетт всё-таки замечала, как Фу говорит с её напарником — с человеком, которому изначально не собирался доверять. Фу бы устроил поджог и подкинул бы все эти вещи (ведь никто больше не знал, что она Ледибаг!), даже если бы Маринетт не успела, не нашла Адриана и продолжала ничего не понимать — и Маринетт бы была обязана ему всем, что имеет. Как удобно. Насколько бы паршиво всё сложилось в этом случае? Даже думать не хотелось. — Марин? И Маринетт, устраивающаяся на диване так, чтобы вытянуть затёкшие ноги и опереться на спинку плечом, ответила тихим мычанием. Качнула подбородком и, ощущая больной мозг катающимся чугунным ядром, то и дело смещающим центр равновесия куда-то вбок и к полу, плавным механическим движением повернула голову. — Он не со зла орёт, — кивнул Агрест в сторону затихшего Жаккара. — Из любви к процессу? — Из неё, — Агрест недовольно осклабился, и Маринетт замученно улыбнулась в ответ. — Просто привык, что его слова не подлежат обсуждению. Издержки профессии. Возможно, Жаккар обладал высоким офицерским рангом. А глаза слипались — и Маринетт с удивлением обнаружила, что жёсткий кожаный диван кажется ей довольно удобным, и на его спинку можно с комфортом уложить больную голову, а этот угол с деревянным подлокотником будто бы создан для того, чтобы поддерживать идеально вписавшийся в него позвоночник. Веки окончательно онемели, своей тяжестью успокаивая стреляющую боль в глазах — и оказалось, что их уже невозможно поднять… И Маринетт отключилась. — …ну, а что ты ещё от неё хочешь? Ей шестнадцать, она слишком молода для всего этого… — А мы тоже слишком молоды! Объявили войну древнему колдуну. Дожили, блядь. Спасибо, друг, большое! — Неплохо держишься. Все твои профессиональные навыки наконец-то нашли достойное применение… — Хуявыки. — Ты вульгарен. — Не я такой, жизнь такая… В голове слегка шумело — но и только. Открыв глаза, Маринетт с удивлением обнаружила, что вокруг — глубокая ночная темень, и единственным источником света, по-видимому, была тёплая настольная лампа. Жаккар слышался собранным и деловитым. Относительно — они с Агрестом лениво переругивались вполголоса и шуршали фантиками. Была у них какая-то своя атмосфера, спокойная и им двоим привычная, и Маринетт стало немного стыдно за то, что она так вырубилась. Но и признаваться, что она уже в сознании, Маринетт не спешила. — Не, чутьё-то у девочки есть, — задумчиво продолжил Жаккар после недолгого молчания. — Это её всё-таки вовремя дёрнуло-то, на самом деле. Если бы она не пошла и не притащила нам в зубах всю эту красоту, то чёрта бы с два мы восприняли деда всерьёз. Я вообще до этого момента искренне считал, что мужик тебе чем-то насолил и ты спускаешь на него собак. Потому что что-то, блядь, тут нечисто. Габ, я не шучу, усиляй охрану. — Разве этой красоты не хватит, чтобы упрятать Фу в какие-нибудь места отдалённые? — флегматично уточнил месье Агрест, жеманно растягивая слова. — Р-романтик, — тихо и беззлобно зарычал Жаккар. — Пожар в пекарне объективно мутный, и панику девочка совсем не зря подняла. Что, кстати, удивительно. Плесни-ка ещё чая, будь так ласков… Агрест тихо цокнул. Но керамическая крышечка всё-таки стукнулась — цокать-то цокал, но чай наливал. — Ты не смог подкопаться… — Я не смог подкопаться, — согласно угукнул Жаккар, отпивая свой чай с громким сюпом. — И вообще нигде. Во-первых, пекарня. Потому что мадам Чен — гений бюрократии, золото, а не жена. У них всё справочка к справочке, листочек к листочку, циферка к циферке. Педантично — глаза не нарадуются. Кристально чистый бизнес, настолько, насколько это вообще возможно в нашем несовершенном мире. Никто, конечно, не без греха, но, Дева Мария! Габ, видали и хуже — и даже там закрывали глаза. Никакая не секта, ни разу и нисколько, аж вот-те крест. Никакого отмыва, все доходы чётенько и по красоте из бизнеса, добытые тяжким дисциплинированным трудом. Так что на них бочек больше не катим. Им и так прилетело не по-детски, хоть бы оправились. Прям болею за ребят всей своей греховной душонкой! Маринетт вдруг с удивлением обнаружила, что её больше не морозит. И ногам было подозрительно тепло. Изогнутый адской буквой «зю» позвоночник грозился разболеться после первого же движения, и Маринетт не спешила приближать этот упоительный миг. Лишь слегка шевельнула пальцами ног, пытаясь понемногу выйти из состояния полудрёмы — и пальцы неожиданно увязли в слоях мягкого вязанного пледа. Пледа, который на неё накинули, пока она спала. Это было… неожиданно. И как-то даже мило. — А ещё, и это во-вторых, — продолжил распинаться Жаккар, — нельзя подкопаться к мудакам, которые прибыли освидетельствовать ущерб. Ювелирная работа. Настолько аккуратная, что даже страшно. Занялся кто-то, у кого очень хитрая жопа и слишком длинные руки. — Ну уж навряд ли те руки длиннее твоих… — А вот представь! — вдруг огрызнулся Жаккар, эмоционально повышая голос, и Агрест тут же зашипел, побуждая соблюдать приемлемый уровень шума. — Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш! Дошикаешься! Габ, кто-то очень хитрожопый и длиннорукий нарыл на Дюпен-Ченов всю инфу вплоть до сберегательных счетов. И подогнал всё настолько аккуратненько, что со всеми своими грядущими тратами Дюпен-Чены действительно выходят в чистый ноль. В кругленький такой, аккуратненький нолик! Но меня ещё другое интересует — а Марин-то откуда об этом узнала? — Дети всё чувствуют… — …и роются в родительских бумагах. Ясно. Потому что как я понял, мадам в эти два дня почти всё время бегает между больницей и инстанциями, и сесть обсудить всё с ребёнком ей было банально некогда. Тем более, что этот ребёнок просёк ситуацию ещё в первые часы. При таком раскладе я счастлив, что холост! Нахер такое счастье! Один подросток безумно влюблён и всячески тормозит своё спасение, второй — шибко умный, дёрганный и самостоятельный. Комплект! Да ты, тревожка на ножках, да я, который в этих ваших фокусах только наблюдателем существую. Флеш-рояль и сбоку бантик, тьфу! И Маринетт бесшумно закусила губу, чтобы не рассмеяться. Возмущался Жаккар хоть и шёпотом, но очень художественно и экспрессивно, невообразимым образом смешивая мат разной степени грубости и какие-то абсурдные метафоры. Чёрт с ними, со связями — Жаккар бы и без них стал великолепным приобретением! Просто потому, что совсем недавно Маринетт хотелось апатично лежать на полу и рыдать в три ручья от паники и страха — а теперь краснела от сдерживаемого, немного истеричного и нервозного смеха. Проблемы никуда не делись — но у Жаккара был авторский Ридикулус, чтобы они уже не давили своей непреодолимостью. Нуар определённо учился этому у него. — Ты невыносим, — дрожащим от веселья шёпотом признался Агрест, и Жаккар важно хмыкнул, громко отхлёбывая чай. — И вот знаешь, — продолжил он тихо и серьёзно, шурша очередным фантиком, — я отчего-то верю в адекватность, как минимум, мадам Чен. И я бы на её месте похватал всех своих, продал остатки недвижки и свалил бы из города к хуям и подальше. А лучше — из страны. У неё вроде брат какой-то крутой шеф-повар в Поднебесной, наверняка бы на первое время приютил без лишних вопросов. Лиха беда начать с начала, казалось бы. Но-о-о… — …но тут на арену выходит добрый дед в пальто и с коробкой бижутерии… — Он самый. Потому что, заметь, три маленьких пустяковых огрызочка в нужном месте при нужных обстоятельствах — и у единственного ребёнка срывает крышу. Как бы всё пошло при раскладе, где Марин не успела учуять подвох и принять целую кучу очень быстрых решений в очень сжатые сроки — я даже предсказывать не берусь. И заметь, что всего этого театра одного актёра Фу Марин удостоилась даже при том, что ни в каких базах, ни в электронных, ни в архивных, нет ни слова о наклюнувшихся нехилых таких проблем со здоровьем. Моро, конечно, за такое надо ата-та сделать, но лично я готов его расцеловать. Представляешь поле для манипуляций? Огроменное! Ух, как бы дед разошёлся, м-м-м! Лихорадочная улыбка сползла сама собой. Кровь отлила от лица, сворачиваясь тревожным вязким комом где-то в животе. А ведь действительно, вдруг поняла Маринетт. Фу спросил её про обморок в школе — потому что это была причина, по которой её сняли с уроков и увезли в больницу. Откуда он, чёрт возьми, брал информацию?! Где источники? В школе, в клинике, в каких-то базах?.. И благодаря Моро Фу наверняка списал всё на переутомление — и на отсутствие Кота. Интересно, правда — отсутствие в команде напарника или отсутствие парного Талисмана в рабочем состоянии? Ведь, чисто теоретически — прямых доказательств того, что Нуар впал в кому, не было ни у кого, кто не видел Адриана в палате. Мало ли, вдруг он после падения встал и скрылся… Замутило. Мигрень стрельнула с новой силой — и Маринетт поняла, что от Фу её уже тошнит. Она устала об этом думать, и её попытки себя пересилить не дают никаких результатов. — А если взять снайпера, — тем временем предположил Агрест каким-то совсем мечтательным полушёпотом, — и дать ему винтовку… — …то останется ещё клан неизвестных наёмников. — прохрипела Маринетт, решив, что притворяться ветошью дальше уже совсем тяжело и бессмысленно. — У которых «аура акум» и о которых я вообще ничего не знала. Мужчины замолчали. Маринетт нехотя развернулась, усаживаясь человеческим образом. Наощупь сунула ноги в кеды на полу и заспанно растёрла лицо, пытаясь взбодриться и вернуться в рациональный разум. Нехотя выпуталась из пледа, вставая на ноги — и хорошенько вытянула спину, возвращая позвоночник в человеческое положение. — Где мои шестнадцать лет, чтобы вот так вот спать в любых местах и обстоятельствах… — завистливо протянул Жаккар, разворачивая очередную конфету. — Давно уши греешь? Маринетт неопределённо пожала плечами и послушно уселась на указанное место за столом. Фантиков на столе была куча, вперемешку с полупустыми коробками из-под премиального шоколада и бумажными тарталетками. Складывалось впечатление, что всё это богатство копилось в тумбе учителя-диабетика несколько лет и теперь наконец-то дождалось своего звёздного часа. Неужели модельерам тоже носят сладости в промышленных масштабах?.. Ужас. — Не знаю, — неуверенно призналась Маринетт, решив немного слукавить. — Но в какой-то момент мне приснился Фу в плаще, и я решила, что пора сматываться. Но с Моро у Вас не выгорит. Он женатый и в кольце. — Какая досада, — картинно расстроился Жаккар и подмигнул. — Но хорошо, что мы во Франции! У меня ещё есть надежда на адюльтер. Месье Агрест многозначительно хмыкнул — но промолчал. Наверное, заметил, что Маринетт привирает — как отец такого же неугомонного подростка. Как отстранённый отец, почти что поправила себя Маринетт… и осеклась. Отстранённым отец Адриана, в свете последних событий, явно не был. Потому что последнее время Адриан ходил счастливый, светился как солнышко и робко радовался, что у них в семье всё пошло на лад. И Маринетт встряхнулась, отгоняя лишнюю злость. Злиться было некогда. А Агрест поставил перед ней чашку, молча налил чая и пододвинул ближе сахарницу. — Надо тебя нормальной едой покормить, — признал он, тоскливо рассматривая залежи обёрток. — Моро мне мозг съест… В холодильнике наверняка есть человеческая еда… Маринетт вздрогнула — и испуганно замотала головой. Ей даже думать о еде было тяжело. А если ответственные взрослые тяжким трудом добудут «человеческую еду» — ей будет дико неловко от неё отказываться. Конечно же, она воспитанно съест всё, что положат — а потом откинется. Поэтому Маринетт предпочла осторожно посасывать шоколадную дольку и искренне надеяться, что шоколад рассеет ватную туманную муть в её голове. Месье Агрест смерил её подозрительным взглядом, но настаивать не стал. Он вообще выглядел очень бледно и замученно — насколько вообще может казаться замученным человек с одним выражением лица на все случаи жизни. Но Маринетт насобачилась улавливать истину за яркими улыбками Кота, так что с отстранённой постной миной его отца теперь было даже проще. Она невольно запаниковала — а спит ли месье Агрест вообще? И на чём держится, если нет. Но лезть не рискнула. — У нас есть какой-то план на жизнь? — робко уточнила она, благовоспитанно вытянув спину, пытаясь подсознательно скопировать прямую стать месье Агреста перед её глазами. Кому-то вообще может повредить наличие грациозной осанки? Нет. — Неа, — легко признался Жаккар, скатывая фольгу в аккуратный шарик. — Но! У нас есть наброски плана! И мы как раз планировали тебя будить, чтобы ты тоже принимала в этом безобразии участие. И Маринетт удивлённо напряглась, предчувствуя подвох. — Честно сказать, — продолжил тем временем Жаккар, — когда Габ только вводил меня в курс всего происходящего, нам обоим казалось, что очевидные проблемы можно будет решить за день-два. Из очевидных у нас был Адриан, временно выпавший из реальности, но крайне популярный в Париже. Разумеется, бесследно его исчезновение не пройдёт — слишком много вокруг слишком не по делу бдительных людей. И Фу, который лазит, где не просят, и сталкивает людей, откуда не следует. Казалось бы, придумываем легенду для Адриана, какую-нибудь генетическую болезнь, требующую постельный режим, всё чин чином оформляем, прогоняем через базы, юристов и пиарщиков так, чтобы на Габа не ополчились с вилами и копьями, и дальше в комфортном режиме спокойненько разбираемся с комой, книгой и поломкой Талисманов, периодически щёлкая деда по носу, чтобы не лез. Таков был изначальный план. Точнее, его костяк — они с Агрестом обсудили его ещё в первый же вечер, ещё при Моро, на месте же заручившись поддержкой официальной, так сказать, медицины. А потом — был обморок. А потом — был пожар. И тихий неспешный комфорт оказался недосягаем. И Жаккар, напрочь избавившись от своих балагурских повадок, которые заставляли Маринетт чувствовать себя спокойнее, начал обстоятельно и серьёзно объяснять, что же у них имеется на руках в данный момент. Маринетт, настраивая себя быть взрослее и собраннее, честно вслушивалась и старательно улавливала самую суть. Что, например, пожар — это, похоже, какая-то реакция на повышенное внимание к определённым лицам, к которым Жаккар сунулся просто наугад и из чистого любопытства, даже не предполагая возможные проблемы. Что неприятности вокруг пекарни созданы если и искусственно, то аккуратно и профессионально. И создавал эти неприятности кто-то с очень длинными руками и обширными связями — связями, которые почти не уступали возможностям Жаккара, Агреста и людей, которые могли оперативно и без лишних вопросов им подсобить по старой дружбе. Что действовать дальше им всем придётся осторожно, кропотливо продумывая каждый шаг. Что самое слабое место во всём предприятии, которое они затевают — это Маринетт. Сама она, её несовершеннолетие и необходимость в медицинском контроле. Её родители, их бизнес, их жизнь и их незнание. Её друзья. Это было то, что они пока что не могли защитить — и не спровоцировать своими действиями открытое столкновение. Столкновение, к которому они в любом случае были не готовы. Звучало жутко и логично, и Маринетт мужественно глотала горький ком в горле, запивая его сладким чаем, и не разрешала себе рыдать. Медленно проступало осознание, что всё это — не просто дерьмо. Это — липкая и плотная сеть, паутина, в которую её запутывали три долгих года. Не было ничего удивительного в том, что этот кокон нельзя было разрубить одним резким движением — и без тяжёлых потерь. — Не думаю, что нам как-то поможет, если прямо сейчас сказать родителям про Фу и Ледибаг, — честно призналась Маринетт. — Только переживать зря будут и дёргаться. Понимание всей безнадёжной безысходности погрузило её в какое-то горклое спокойствие. Всё уже произошло, чего ей зря трястись? Только нервы мотать и бегать безголовой курицей. А это нерационально и совершенно точно не увеличивает шансы на успех. Жаккар понятливо кивнул. — Резонно, — согласился он. — Это всё надолго, да? — наивно, совсем по-глупому уточнила Маринетт. Потому что — надолго. Возможно, даже дольше, чем история с Бражником, а история с Бражником тянулась почти три года! Почти три года, пролетевшие как-то совсем быстро и насыщенно, но в относительной стабильности. Последние же несколько дней эту стабильность разорвали в пух и прах, ставки скачкообразно возросли… или они всегда были высокими? Просто теперь Маринетт смотрела на всё по-другому. — Боишься? — С Адрианом надо что-то делать, — почти невпопад ляпнула Маринетт и судорожно вдохнула. — И что-то делать уже сейчас, потому что… я у Нино была. Он панику может навести. А Нино — это Аля и её популярный блог… — А популярный блог — это Надья Шамак и национальное телевиденье, — согласился Жаккар. — И громкий-громкий шум, с этим ясно. Но неясно, почему всю эту бомбу держит какой-то Нино и как эта бомба оказалась в его руках. Не то чтобы Маринетт считала её срыв у Нино глупостью. Во-первых, ей надо было выговориться. Во-вторых, дать кому-то знать, что с ней может приключиться буквально что угодно. Просто чтобы хоть кто-то мог поднять крик, если Фу вдруг решит засунуть её в какой-нибудь монастырь строгого режима. Или если он сочтёт её тоже ненадёжной и решит… убрать. — Нино Ляиф, я правильно понимаю? — Жаккар слегка наклонил голову, будто что-то обдумывая, и Маринетт настороженно кивнула. — Какой нетривиальный выбор. …или если Агрест с Жаккаром решат, что она слишком много знает. Ну а вдруг. Сейчас-то Маринетт осознавала, что в этом случае привлечь ещё и Нино было такой себе идеей, но так у Нино оставались на руках бумажечка с номером Жаккара и совершённый с его телефона звонок — если вдруг Жаккар решил бы сделать вид, что знать он ничего не знает и вообще ни разу не при чём. Ну, и чтобы хоть кто-то знал, что она собирается с ним на встречу. Это было то, чем она могла себя обезопасить. Ей было плохо после того, как она увидела папины ожоги. Ей хотелось утешения — но маму напрягать ещё больше не было наглости и желания, а Нино… Нино — умница. Справляется же с медийностью своей девушки и своего бро? В случае чего — Нино бы придумал, как ему поступить. И поэтому Нино теперь знает, что с болезнью Адриана всё… непросто. Но молчит — потому что Маринетт попросила молчать. Но это было больше суток назад — а потом Маринетт ушла и не вернулась. Как долго Нино будет таиться, было, конечно, интересным вопросом — но, скорее всего, он будет следить за ситуацией, пока что-то в корне не изменится. Маринетт стало дико неуютно. Взрослые молчали и смотрели, ожидая от неё хоть какой-то конкретики… это отчего-то давило. Она чувствовала себя не на своём месте, маленьким нашкодившим ребёнком — и не было Нуара, чтобы спрятаться за его хамской невозмутимостью. Нуара — не было. Приходилось справляться самой. И Маринетт зябко обняла себя за плечи, дыханием грея тёплую толстовку, и не нарочно чуть-чуть сползла под стол, потакая какому-то назойливому желанию стать меньше и незаметнее. — Защищаюсь как могу, — признала она, дерзко вскидывая подбородок. — Мне нужны были гарантии, что кто-то в случае чего поднимет волну. Да, телевиденье можно зацензурить, но Интернет-то всё помнит. Тысяча репостов в первые часы — и ничего уже не удалить, что-то где-то да осядет. — И пожар сподвиг тебя действовать. — Мне нужна подушка безопасности, — настойчиво повторила Маринетт. — Страховка. Вас, месье Жаккар, на момент звонка я видела только один раз не самое продолжительное время. Всё, что я могу — это довериться мнению Адриана. Ему я доверяю без лишних вопросов, но его состояние не может дать мне реальных гарантий моей безопасности. Понимаете? О, она отчаянно храбрилась. Потому что прекрасно понимала: если с бедой Паон ничего не смог поделать её состоятельный супруг — никакой шумихе не помочь Маринетт. Но она не хотела сдаваться без боя. Её попытки, может, и были смешными и безобидными, но хотя бы были. С другой стороны, Паон скрывалась в тени — а Ледибаг была любимицей города. Фанклубы часто были способны на страшные вещи. Стихийная толпа умела удивлять — и была неуязвима. — Разумная предосторожность, — вдруг признал молчавший Агрест. — Скажем, если мы заключим договор о взаимопомощи… будет ли спокойнее? — Взаимопомощи? — переспросила Маринетт. Сидеть спокойно не получалось, и она снова заёрзала, усаживаясь на самый краешек стула. — Взаимопомощи, — спокойно подтвердил Агрест. — С моей стороны я предоставляю тебе защиту, дом и всё необходимое. С твоей стороны ты обязуешься не подвергать опасности жизнь и здоровье себя и Адриана и предоставляешь все ценные знания и навыки, которыми обладаешь и которые могут нам понадобиться в дальнейшем будущем. Звучало… да хорошо, в общем-то звучало. Примерно так, как Маринетт и хотелось, на самом деле. И всё же… и всё же слишком хорошо. Но ей снова вспомнились папины ожоги и его непривычная ей слабость и беспомощность, и мамины красные глаза, и Адриан, оплетённый бинтами-проводами-трубками, подключённый ко всем возможным аппаратам жизнеобеспечения, в которых Маринетт ничегошеньки не понимала. Нет. Не слишком. В самый раз. Она видела, в какую крепость превращается особняк во время тревоги. Такая, пожалуй, выдержит даже штурм с Талисманами… если грамотно воспользоваться ситуацией и брошью Бражника, конечно. Но потребуется — воспользуются. Потому что им нужно было пережить всю эту жесть и выиграть время. — Серьги не отдам, — предупредила Маринетт, слегка прищуриваясь. Будто бы этот прищур мог выявить все подлянки и подводные камни такого заманчивого предложения. — Дуешь на воду после молока? — Агрест понимающе усмехнулся. — Что ж, ты в своём праве. Но заверяю, на твой Талисман я не претендую. Он мне не нужен, я не умею с ним обращаться. А ты — умеешь. Поверь, лояльная и вооружённая Ледибаг куда ценнее, чем её бесхозное оружие. — Тяжело поверить, когда именно Талисманы Вы пытались столько времени у нас отобрать. — И мы уже приходили к выводу, что это было бесполезно, неправда ли? Это действительно было так, и Маринетт слегка улыбнулась в знак согласия. Жизнь начинала немного налаживаться. — Просто уточнения ради, — встрепенулась она, чувствуя, как захватывает азарт предстоящей аферы. — Вы предлагаете мне жить здесь? В доме? Тайно? — Мы предлагаем тебе что-то навроде программы защиты свидетелей, — включился Жаккар. — Новое имя, новую жизнь. Детали, конечно, ещё стоит обсудить, но… Слу-ушай, у вас же в классе мощная училка по немецкому? Ты вот что скажи, как шпрейхаешь, на каком уровне? Sprechen Sie Deutsch? — Mit de-em Wörterbuch etwa besser, — заикнувшись от неожиданности, отозвалась Маринетт. — А это ещё зачем? Жаккар покосился на Агреста. Агрест махнул рукой, передавая бразды правления, и задумчиво прижал к губам палец. — Агресты — дипломаты, — туманно завернул Жаккар. — Очень многолюдное семейство, в котором Габ — паршивая овца, изгнанная из стада. Но никто, и даже сами Агресты, не удивится, если вдруг у него объявится какая-нибудь внезапная племянница из Мюнхена, по родству седьмая вода на киселе, а по завещанию безвременно почивших родителей оставленная на попечение обеспеченному родственнику. У которого, разумеется, стабильный заработок, большой дом и собственный сын, то есть приемлемый опыт воспитания. — А работа родителей в посольстве, разумеется, предполагает частые переезды и полное отсутствие социальных связей… — понятливо кивнула Маринетт. — То есть человек буквально может появиться из ниоткуда… — Соображаешь, — уважительно присвистнул Жаккар. — Детали, конечно, надо ещё обговорить, но… есть что-то, что тебе не нравится уже сейчас? Суеверный ужас перед лживой гибелью, например? Потому что, прости, но Марин Дюпен-Чен лучше выйти из игры, и проще всего сделать это самым радикальным способом. Заодно с Адрианом. — Фу моя смерть не обманет. — Зато даст возможность твоим родителям уехать из страны и оказаться вне зоны его досягаемости, а твоим друзьям — неприкосновенность в случае попытки шантажа. Провернём всё красиво — и можно будет и их как-нибудь по базе защиты протащить. Без присмотра не останутся. И Маринетт задумалась. Если мама продаст квартиру и правда уедет с папой в Шанхай? К дяде Вану, в другую часть света, оборвав всё, что связывает их с Парижем? Они, конечно, ещё могут восстановить кухню и снова открыть пекарню… Но это будет уже не то. Папа ещё не скоро сможет заняться этим всем в полную силу, и попросить помощи у дяди действительно было наилучшим вариантом. Во всяком случае — мама могла бы подрабатывать в его ресторане… И Фу до них не дотянется — это будет нерационально. Потому что родители — там, а Маринетт-то здесь, под самым его носом и другим именем. Но Фу какое-то время будет парализован в своих интригах, просто потому что расклад полностью поменяется, и достать племянницу Агреста ему будет намного труднее, чем какую-то Марин Дюпен-Чен. Если, конечно, Маринетт не сделает глупость и не подставится сама. Но причин подставляться у неё и не будет. — Единственное, что… — заговорила она, задумчиво трепля длинные рукава. — У нас есть возможность сделать так, чтобы процесс оформления опекунства… ну… начался раньше, чем смоделированная трагедия с Адрианом? Для пущей идеальности — вообще в недалёком прошлом? — Пояснишь? — заинтересовался Жаккар, разворачивая конфету. И Маринетт лихо шлёпнула себя по коленям, выплёскивая взбурлившую энергию, чтобы не дать себе пуститься в нервные эмоциональные хождения. Метаться — неприлично. — Понимаете, — зачастила она, нервно заправляя волосы. — Если гипотетическая племянница появится сразу после смерти Адриана — это очень странно. Особенно после туманной смерти, потому что лучше бы она была туманной — вдруг на Фу потом повесить можно будет? А вот если попечительство и смерть — это совершенно разные и независимые события, то тут остаётся только посочувствовать череде неудач. Гибель Адриана в любом случае будет подозрительна… но при этом все, кто с ним общался, подтвердят, что последние дни Адриан ходил радостным и что-то предвкушал. А Нино он вообще ляпнул, что у него в семье грядут перемены, и это было ещё при половине класса, так что ребята подтвердят, если надо будет. Ну, мог же он радоваться скорому появлению сверстницы в доме? Новое лицо, свежее общение, все дела?..

***

— Ебучее колдунство, — шипел сквозь зубы Жаккар, копошась в складских коробках. — И где я свернул не туда… Маринетт послушно сидела в кузове побитого фургона, свесив ноги, потягивала молочный коктейль в коробочке и наблюдала за его копошениями с далёкого расстояния. Акума наделила Жаккара внешностью Адриана, его пластикой и его голосом, и смотреть на это было… больно. Жаккар матерился и действовал по плану, превращая склад в квест для следователей — но Маринетт была совсем не против его сквернословия. Она никогда не слышала, чтобы Кот матерился — и несвойственная ему лексика не давала забыться. И помогала не строить мыльных иллюзий. — Боишься крови? — уточнил Жаккар, доставая перочинный ножик. — Давай перестрахуемся, а? Магия магией, а лучше бы оставить немного банального биоматериала для анализа. Хватит маленького надреза и пары капель, но если тебе страшно… Маринетт поставила коробочку в кузов и требовательно протянула ладонь. — Самой — не страшно, — заверила она. И безжалостно чиркнула по предплечью, распарывая и толстовку, и свитер, и кожу. Жаккар нервно дёрнулся, зашипел, потянувшись оперативно перетягивать ей руку… Но Маринетт же не дура? Она вену только слегка задела. У них же договор. — Оставьте толстовку, — попросила она. — Это Нино. Он скажет, что отдал её мне, и подтвердит, что именно в ней я и пропала. Ещё и рюкзак мой с телефоном отдаст на обыск, если потребуется. Жаккар кивнул. Согласно плану, они должны были сымитировать похищение Адриана — и Маринетт заодно, как неудачно проходившей мимо. Если уж совсем в тонкости вдаваться, то, по легенде, Адриан был в заложниках, а Маринетт — вынужденным курьером, этакой связью между похитителями и старшим Агрестом. Теперь же их должны были вывезти из города, спрятать ещё на пару дней до выполнения ультиматума… и тихо прирезать за дальнейшей ненадобностью. Когда Жаккар озвучил, сколько похищений на самом деле заканчивается хорошо — стало жутко. Просто от того, насколько бытовым будет именно такой исход, совершенно предсказуемым, пусть и печальным. И никого из служб это не насторожит. Ведь с каждым днём шантажа вероятность получить заложника обратно живым и невредимым неумолимо падала… — Придумала уже имя? — спросил Жаккар, пока они тряслись в фургончике, стратегическим маршрутом выезжая из столицы. — Сьюзен, — хрипло отозвалась Маринетт. — Сьюзен Мария. Как Сьюзен Певенси, которая выжила и осталась жить в реальном мире. Всегда нравилось её имя… — Красивое, — согласился Жаккар. Распоротое предплечье туго сжимала повязка. В салоне пахло резиной, топливом и металлом. Колёса мирно шуршали по асфальту, магнитола хрипло нашёптывала ритмичный джаз... Ночевать они с Жаккаром собирались в каком-то придорожном мотеле. Через пару дней Маринетт затаится в коттедже в пригороде Марселя, и будет под присмотром доктора Моро гостить у его сестры. В Марселе планировалось отсиживаться до тех пор, пока не уляжется шумиха и не закончатся все запланированные расследования и прочие судебные тяжбы. Ехавший за ними джип плавно пошёл на обгон. И — с силой влетел в водительскую дверь.