Вспомнив тебя однажды, я хочу забыть навсегда

      Они чаще держатся за руки и больше говорят шепотом, особенно наедине, скрещивая ноги на диване в доме Намджуна. Разговоры несмелые, высовываются из-за двери, как кролики, и наполняют комнату по-одному. Хочется робко узнать: а что же дальше — и вопросы поднимают свои ушки, прислушиваясь к ответам.       Где-то внутри Сокджин пытается даже свыкнуться с мыслью, что будет учиться в этом городе, что стоит продлить это лето на осень и дальше. Он ловит солнечные блики в чужой улыбке и смущается от порой слишком откровенных комплиментов. Намджун становится все ближе, разговоры и шутки на двоих не кончаются. Одна тема перетекает в другую очень естественно, без лишних пауз и неуместных фраз. Это было и раньше, но теперь приобрело какой-то особый смысл.       В тот вечер они выпивают вместе. Юнги ставит бутылку пива перед собой на землю и, поглаживая горлышко, рассуждает о тщетности бытия. Обычно более молчаливый в такие моменты, он словно открывается заново. Сокджину нравится его слушать. Хочется привалиться к чужому боку и пытаться распутать этот клубок из мыслей.       Внутри каждого из них множество переживаний о будущем и страхов. Это потом, позже, данный отрезок жизни будет казаться беспечным и легким, но сейчас в них словно насыпали звезд — те колются при ходьбе и обламывают лучи, оседая осколками.       Когда только начинает темнеть, все перебираются к Намджуну, рассаживаются на полу, включают музыку и продолжают жить. Пиво горчит на губах, но впереди совершенно точно целый мир и он ждет, он готов к покорению.       Они делятся друг с другом планами, мечтают о том, как все сложится дальше, обсуждают девчонок. Сокджин обо всем говорит расплывчато и неточно. Он не знает, как повернется колесо жизни, особенно сейчас, когда рядом появился настолько важный человек. Хочется пообещать, что навсегда, что мы преодолеем любые преграды. Но Сокджин опускает взгляд и говорит, что хотелось бы быть любимым.       Юнги и Хосок оставляют их с Намджуном наедине ближе к полуночи. Они наконец добираются друг до друга после бесчисленных взглядов и прикосновений в течение всего вечера. Алкоголь играет в крови свои напевы, кружит голову и будоражит мысли. Поцелуи долгие, сладкие, от них внутри разгорается пламя, и чужие руки, ласкающие плечи и спину, лишь добавляют жара. Сокджин собирается домой, но его останавливают. Оказывается Намджун уже успел сообщить его бабушке, что тот останется ночевать у друга. Бабуля не возражала.       Алкоголь делает Сокджина смелее, увереннее. Он убирает руку от входной двери и идет вслед за Намджуном. Сокджин опускается спиной на кровать, на локтях приподнимается повыше, прячет смущение за улыбкой и вновь теряется в поцелуях. Ощущений снова так много, чувств и мыслей тоже с избытком. Что-то уже знакомо, что-то вливается в этот коктейль по каплям и грозится вызвать совершенно новую реакцию. Сокджину интересно, ему нетерпится и хочется узнать, что там, за этой чертой. Он кусает губы и смотрит на Намджуна, кивает, тянет наверх чужую футболку. Уже нет страха быть обнаженным под внимательным взглядом, но смущение все равно алеет на щеках, стоны от ласк совсем тихие, несмелые, как первые утренние лучи солнца. Сокджин проводит по груди Намджуна, сжимает пальцами шею и приподнимает бедра вверх, надеясь, что будет понят правильно. Намджун замирает на пару секунд, а потом вдавливает его в простыни всем свои весом. Сокджину кажется, что он тонет, весь мир идет кругами, жарко, кружится голова. Прохладная смазка между ягодиц быстро приводит в чувства, хотя сказать точно, когда она появилась в руках Намджуна, Сокджин не может. Он старается не концентрироваться на этих ощущениях, думать о чем-то другом, целовать и гладить, как это советуют бесчисленные форумы и заметки. Но невозможно думать о поляне с цветами, когда в тебе оказываются чужие пальцы. Сокджин вздрагивает, сжимает руку Намджуна сильнее, пытаясь то ли помочь, то ли убрать, пока еще не решил.       Если алкоголь должен был притупить ощущения, то он явно начал выветриваться. Сокджин прекрасно чувствует, как в него входит член, каждой клеточкой и каждым мускулом. Это происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. Намджун лезет целоваться, гладит и что-то шепчет, но внутри лишь одна мысль: «Нет». Сокджин пытается оставить ее на потом, не обламывать же так сразу, обещали ведь, что привыкают, но как к такому вообще можно привыкнуть. Сокджин сжимается, целуется как в последний раз, держится за Намджуна как за спасательный круг. И с удивлением обнаруживает, что и правда стало легче.        — Попробуй подвигаться, — шепчет он сам, рассматривая в чужих глазах восторг, любопытство и страх одновременно.       Намджун толкается и Сокджин задерживает дыхание. Ещё одно движение, смешанное с ужасным дискомфортом. Намджун приподнимается на одной руке, подхватывает за бедро и толкается снова. Сокджин обхватывает рукой свой собственный член, в тех порнушках, что он смотрел, ведь делали именно так.       Тянущая боль постепенно отпускает. Нет, Сокджин не ловит фейерверки под веками, но становится нормально, даже чуточку хорошо, если думать о поцелуях, о чужих руках, которые, то сжимают сильнее, то порхают вокруг.       Намджун сгребает Сокджина в объятия после того, как кончает ему на живот, подрочив перед этим, ведь он побоялся сделать это внутри. Намджун прижимает его к себе так сильно, что сложно дышать. Они оба грязные и липкие, но Сокджин улыбается и снова краснеет, ведь это случилось между ними.       Проснуться утром в одной постели все еще не по себе. Они собирают вещи по комнате, начинают шутить, смеяться как ненормальные. Сокджин возвращается домой утром совершенно счастливым, хоть задница и напоминает о себе.       Вечером он ждет новой встречи, разлука даже в день сейчас невероятно длина и невыносима. Но Намджун звонит около пяти, извиняется, говорит, что простыл и несколько дней поваляется. Он просит не приходить к нему пока, чтобы не заразить, болеть всем вместе совсем не весело.       Через пару дней Сокджин не выдерживает. Разговоров по телефону ему мало, он переживает и должен увидеть хотя бы одним глазком. Надеется, что родители Намджуна пустят его на пару минут, а если нет, то можно помахать друг другу через окно.       Идя по улице, Сокджин зацепляет один разговор. Удивительно, как всего пара фраз или знакомое имя заставляют нас прислушиваться, придвинуться поближе. Когда на экране чужого телефона появляется фото, Сокджин не отдает себе отчета в действиях. Он выдирает аппарат из рук девушки и жадно впитывает каждую деталь изображения. Она что-то кричит, ударяет его ногой по колену, но Сокджин словно не чувствует всего этого. Его реальность откололась и плывет теперь посреди бескрайнего ледяного моря. Он отдает телефон девушке, бормочет какие-то извинения и отходит в сторону.       На фото совершенно точно был Намджун. Сокджин не спутает его ни с кем, не теперь. Его улыбку, ямочки на щеках, сожженные краской волосы трудно перепутать с другими. Намджун стоял на этом фото абсолютно обнаженным, лишь область паха закрывала голова какой-то девушки. Оба улыбались. Видимо, она делала селфи и навела камеру так, чтобы обязательно зацепить Намджуна, хотела похвастаться перед подружками.       Сокджин не понимает, что делает и куда идет, поэтому он просто садится на тротуар где-то скраю и пытается в отпечатавшейся в памяти фотографии найти хоть какой-то изъян. Может, это явный фотошоп или фото настолько старое, что уже и значения не имеет. Ничего не выходит.       Сокджин старается действовать как взрослый человек, ведь в восемнадцать кажется, что ты так же холоден и рассудителен как все те, что просят сначала подрасти. Он выдыхает, смаргивает слезы и идет к Намджуну. Может, это просто розыгрыш такой или над парнем той девушки так странно пошутили, может быть, что-то ещё, чему пока сложно найти объяснение.       Около дома Намджуна Сокджин встречает Юнги с Хосоком. Они, судя по всему, только подошли и ещё не заходили, а возможно, вышли с минуту назад. Сокджин машет им рукой, прибавляет шаг, улыбается и резко останавливается, словно встретился с невидимой стеной. По ощущениям именно она и выросла перед ним в тот момент, когда из дома Намджуна вышла девушка, та самая и не одна. Она тянет Намджуна за собой, целует его в губы совсем не как просто знакомая или кузина, и мир Сокджина меняется. Он чернеет, как фотография, брошенная в костер. Эмоции и мысли разом хлынули в щель, ведь его мир сейчас выглядит именно так, и просто застряли. Сокджин не чувствует ничего. Совершенно. Лишь гулкая пустота с ударами сердца.       Намджун замечает его.        — Сокджин, я тебе сейчас все объясню, — кидается к нему, что-то говорит еще.       Сокджин думает о том, что Намджун совсем не выглядит больным. Совершенно здоровый человек в одних трусах.       Сокджин смеётся. Громко и наигранно.       — Объяснять мне? Серьёзно, Намджун? Может, ты подумал, что между нами… — Сокджин захлебывается смехом. Он рвется из него наружу без какого-либо контроля, настоящей лавиной, сметающей все на своем пути. На глазах Сокджина выступают слезы. И их он тоже остановить не в силах. Они царапают легкие и горло, разъедают глаза, словно это яд какой, горечь, что сидит внутри, выходит вот так, чтобы можно было прожить еще пару минут, чтобы сердце не остановилось.       Хосок тычет Юнги в бок. Они стоят здесь безликими серыми статуями, невольные свидетели краха. Наверное, жители Помпеи были в таком же состоянии за несколько минут до извержения вулкана, когда уже чувствовали, что что-то вот-вот произойдет. Сокджин замечает это: их глаза, как меняются выражения, как Юнги делает шаг к нему навстречу. Нет! Только не это! Не сейчас. Пожалуйста… Не нужно… Сокджин округляет от ужаса глаза и убегает.       Он вспомнил всё. Вспомнил то, что запретил себе вспоминать.       Внутри так больно. Сердце разваливается на куски, и никто не может помочь. Сокджин вдруг чувствует себя абсолютно одиноким, в той самой крайней степени, когда лучше смерть, чем жить вот так дальше. Он дышит, хотя настойчиво пытается приказать мозгу просто перестать это делать. Сокджин чувствует где-то внутри, что это воспоминания, но от этого боль не становится меньше, она лишь растет, она множится, как бесчисленные отражения зеркального коридора.       Сокджин вновь собирает вещи в рюкзак, лишь самое необходимое. Он крепко прижимает к себе бабушку и умоляет никому не говорить его адрес. Ничего не говорить. Сокджин тысячу раз признается ей в любви и обнимает, прежде чем навсегда покинуть город. Он больше не вернется сюда.       Сокджин слышит, как вторит сам себе, говоря бабуле: «Никогда не говори ему! Я хочу забыть его навсегда!»       Сокджин просыпается в слезах, с разодранной в клочья душой. Он слышит какой-то стук и бежит к окну, но там никого нет. Ему снова двадцать пять. Сокджин вытирает слезы и спускается вниз, чтобы открывать дверь.        — Да. Что вы хотели? — он не прячет лицо, хотя и старается не выдать своего состояния. С другой стороны, в данный момент слезы вполне обоснованы.        — Доброе утро, я хотел лично выразить соболезнование. Мы с бабулей о многом говорили, были друзьями, можно сказать, после того как… — Намджун поднимает глаза, когда дверь уже почти захлопнулась. Он ставит ногу, удивительная прыткость для такого человека — Подождите. Я не понимаю. — Намджун замирает, а потом бросает сумку у порога и врывается в дом. — Ты? Сокджин! Это же ты! Сокджин, постой!        — Я принял ваши соболезнования. Вы можете идти, — Сокджина трясет. Он не может видеть это лицо, не может слышать этот голос, только не сейчас. Это слишком. Вселенная, видимо, решила добить его, завершить то, что не сделала тогда, семь лет назад.        — Я никуда не уйду, Сокджин.       Намджун пытается остановить, обнять, прижать к себе, как давно потерянного и вдруг вновь обретенного друга.        — Прекрати это. Проваливай, — Сокджин просто хочет, чтобы этот человек ушел из его дома и больше никогда не появлялся в поле видимости.        — Нет!        — На работе ждут!        — Да пусть хоть увольняют. Я думал это господин Ким приехал, твой отец. Если бы знал, что это ты, ещё вчера бы прилетел.        — Что и снова бы кидал камни в окошко?        — А ты хочешь? — Намджун подвисает, — Я могу, конечно.        — Не хочу, — Сокджин выдыхает. Он по осколкам склеивает свою оболочку, кривую, несуразную, но на первое время ее должно хватить. Ему уже не восемнадцать, пора вести себя согласно возрасту. — Давай сядем и поговорим. Чай будешь? — Да.       Намджун все же уходит через десять минут, взяв обещание, что они еще встретятся и продолжат разговор. Сокджин так и остается сидеть на кухне до самого вечера. Потом идет спать. В этот раз ему не снится ничего. Его сон абсолютно черный, и Сокджину хочется верить, что это смерть. Но он просыпается. Ему двадцать пять, его любимая бабушка недавно покинула этот мир и Сокджин вспомнил того, кого поклялся забыть навсегда.