Плохие новости

Его теплые руки двигались по моему телу: они убирали волосы от лица, спускались по позвоночнику до ремня брюк, не давали поднять голову от чаши унитаза. Мои движения, вязкие и хаотичные, не имеющие смысла и осознанности, пытались дотянуться до его лица, чтобы ударить. Все мои обрывочные воспоминания, такие ценные, такие зацикленные, хранящиеся в самой безопасной части моего мозга, дальше всего от Волан-де-Морта. Все они были обезображены этим гадким сочетанием чувств — бесконечная нежность и желание насилия. Мне хотелось целовать его лицо, ресницы, губы, и чтобы эти поцелуи были с кровью. Мне было страшно от самого себя в такие ночи. Каждый обрывок прошлого был огромным счастьем — ничто в этой жизни не могло сравниться с Ним, но сам Я был невыносим. У того меня были толстые складки на животе, не позволяющие нормально согнуться над унитазом. Они упруго встречались с коленями и отталкивали тело назад, но Его руки крепко держали меня там, где я должен был быть. И именно поэтому я был так зол. Как будто это оскорбление, унижение. Как будто я был неприятен ему точно так же, как неприятен был себе. Кольцо с характерным звоном ударилось о керамику и слетело внутрь чаши, в воду перемешанную с непереваренными кусками еды и виски. «Черт», — это сказал Он, но я не слушал, все звуки были не важны, я уже лез рукой внутрь этого густого месива, чтобы выловить доказательство чужой любви. Он ругался сильнее, Его самого затошнило от этого вида, вместо удерживания меня на месте, он пытался оттащить. Но это было важно. Это кольцо было важным. Оно было настолько незаменимой частью меня, что сердце перестало биться без него. А если у меня больше не будет сердца, то в чем тогда вообще смысл? Оно ведь даже не принадлежало мне. — Достал! — это была самая трезвая моя мысль в тот день. — Что б тебя, залезай в ванну, от тебя воняет, — он скривился и отошел. Конечно, это было доказательство его отвращения ко мне. Того, что на самом деле было внутри него, и которое он затыкал ради какой-то странной цели, о которой мне никогда не узнать. «Мне так сильно хочется поцеловать тебя сейчас», — я глухо засмеялся, зная, что мне откажут, но теперь можно было расслабиться. Завтра, когда я буду трезвым и чистым, когда новая отутюженная одежда будет хрустеть после химчистки, когда кольцо, вымытое жидкостью для посуды и дезинцифицированное медицинским спиртом будет заставлять кровь двигаться по моим венам, когда я буду выспавшимся и побритым, я снова увижу Его, и он мне наверняка улыбнется. Даже если эта улыбка и будет фальшивой, я притворяюсь, что не понимаю этого. Бок заболел и я открыл глаза. Ночью Драко упал с кровати и теперь упирался мне в ребро коленом. Наша милая созависимость прощала сомнительную близость. Я замер присматриваясь, дышит ли он — несколько секунд тревоги, которые почти всегда заканчиваются облегчением. Малфой дышал, медленно и бесшумно, свернувшись в пространстве между моей подушкой и обувью, спрятанной под кроватью. Я пододвинул его к центру и укрыл одеялом. Я нависал над его головой, убирал влажные волосы со лба, волновался о его хмурых морщинках между бровей от жары или плохого сна. Он выглядел таким маленьким и жалким, и болезненно зависел от меня. Как и я, честно говоря. Он был моей единственной надежной зацепкой в этом мире, надежнее Падмы или кого-либо еще. Рон и Гермиона — комплекс настоящего Гарри Поттера; Снейп — потеря Лили и неисполнимое желание справедливости; Волан-де-Морт — желание контроля. И я болтался между всеми этими людьми, пытаясь выбить для себя хоть что-нибудь. Просто чтобы выжить и сохранить воспоминания о Том Человеке, потому что Он важнее всего. Я поцеловал Драко в лоб и оставил одного. Стационарный телефон на железнодорожной станции прерывисто шуршал во время гудков и поедал монетки, приносимые в плату. Ежедневный пророк, фантомно горячий после печатного станка, прожигал дыру во внутреннем кармане. Уизли не ответили на первый звонок, поэтому я купил сэндвич с тележки вместе с густым кофе, проглотил их точно так же, как и телефонный монстр деньги — одним глотком, и теперь пытался дозвониться снова. — Фред, я не знаю, выписываете ли вы газету, поэтому отправил экземпляр с совой. — Что? Зачем? — Вы получили? — М, да, вроде да, подожди. — Он оставил трубку, на фоне был тихий голос Молли, я же перекатывался на подошвах ботинок от нетерпения и ковырял наклейку с предупреждением о воровстве на платформах. — Все, в руках, что ты хочешь? — Четвертая страница. — Я вытащил точно такой же экземпляр и разложил его на крохотной полочке у телефона. На развороте было несколько колдографий с Малфоями, гостями, и отдельная со мной и детьми, держащими игрушки. — Посмотри на это, Фред, два упоминания в статье про самое важное событие этого месяца! И фото! Правда я хорошо получился? Пять галлеонов за штуку «Кричащее йо-йо», Фред, я надеюсь они у вас есть с запасом. Он молчал почти минуту, читая разворот. Я уже полностью оторвал наклейку, когда Уизли наконец убрал телефон ото рта и заговорил с Джорджем. Единственной оставшейся наклейкой были номера экстренных служб, но на них руки не поднимались, поэтому я мял газету, закрывая ее спиной от проходивших мимо маглов. — Это отпад, Поттер! Просто огонь! — это уже был Джордж, — Честное слово, я ударю Рона за то, что он нудил по поводу твоего похода на пасху. — Нам нужно открывать магазин, я имею ввиду срочно. — Конечно, это не было по-настоящему необходимо прямо сейчас, но Уизли должны были уйти из школы, и я нагнетал их волнение. — Погоди-погоди… ты думаешь это не может подождать до лета? — Может, — я вздохнул, — естественно может. Давай дождемся лета, когда все детишки будут под контролем их родителей, которые не будут позволять им делать разные глупости в обычном объеме. — Мы все равно не успеем открыться, чтобы ответить на этот скачок спроса. — Не успеем, но я создал упоминание о вас сегодня, и сделаю еще одно в ближайшем времени. Я сделал это вчера, чтобы показать, что я могу. Скиттер дала мне визитку — думаю, у нас получится купить у нее интервью об исключительных школьниках-предпринимателях. А еще финальная игра за кубок, Джордж, представь сколько людей туда придут! — И лето — мертвый сезон. — Именно! Мы должны взять максимум сейчас. Я улыбался безумной болезненной улыбкой, уже полностью разодрав газету. Кубок будет в центре внимания, и я буду вместе с ним. Пока я собирал куски бумаги, рассыпавшиеся по пространству телефонной кабинки, взгляд сам упал на абзац, на который я изначально не обратил внимание. При первом, втором или ином другом осознанном прочтении меня совсем не волновало ничего из произошедшего вчера, кроме непосредственно моего имени и «Вредилок Уизли», но когда взгляд сам цепляется за слова на оборванном и грязном — у меня уже не было выбора. «Томас Лестрейндж вернулся из Франции и для первого посещения выбрал знаменитую вечеринку Малфоев!» — на колдографиях его не было, только имя — как будто этого было достаточно, как будто его уже все знали, и для всех, кто этим утром читает газету, это не было загадкой — кто такой этот гребанный Томас Лестрейндж. Я нервно убрал остатки бумаги, проверив кабинку три раза, боясь оставить даже намек на магию рядом с маглами. Это не новое имя. Они его для чего-то используют. Об этом ничего не было в фильмах. Зачем? Я еще какое-то время постоял перед расписанием поездов, раздумывая стоит ли мне сорваться в Коукворт, чтобы найти там Паучий тупик и Северуса, но вскоре разумное во мне превознемогло ребяческий импульс. Я вышел на улицу, поймал кэб и отправился в дом на Гриммо. Кричер жалко встречал меня в прихожей. Вместо ворчания и знакомой гримасы неприятия, он, завернутый в какую-то особенно грязную наволочку, приветствуя подал тапочки. — Ты убрался в гостиной? — Да, хозяин, я вычистил пол и стены и следы от мерзких волшебников, что посмели ступить в этот дом! Мы впервый раз по-настоящему остались в доме вдвоем и я страдал от неуверенности человека, морально не имеющего права быть здесь, ходить, разговаривать — проявлять любые свои признаки жизни. Несмотря на все старания эльфа в комнате остались следы того, что произошло — все было ободрано, поцарапано, обожжено, запятнано. «Я не могу ничего сейчас починить, Кричер — мне запрещено пользоваться магией вне школы», — Эльф скривил мордочку, показав что он думает о моей отмазке — он лично был свидетелем, как я убил другого волшебника магией, но говорить об этом было запрещено, и он изводился скудной пантамимой. «Забери наволочки с этих подушек и не носи больше что-то настолько неопрятное», — я ткнул ему в грудь, сдался и вышел из комнаты, закрыв дверь на ключ. Теперь эта комната — вечное напоминание моих грехов. Даже когда она будет починена, изменена, преобразована, она никогда не утратит своего прошлого. Память о том, что я убил невинного безумца, человека, который считал меня своей семьей. Последний квиддичный матч сезона был всего через несколько недель после каникул, которые мы провели усиленно тренируясь и отрабатывая новую стратегию. Это будет первый матч, который проведет Северус, как директор. На удивление, школа не изменилась кардинально — она была грустнее, мрачнее и тише, но без безумного выдворения всех маглорожденных и контроля приспешниками Волан-де-Морта. По крайней мере, на первый взгляд. До всех нас доходили слухи из попечительского совета, в газетах писали о большой реформе образования. Вся школа, за исключением пожалуй Слизерин, волновалась не только о конце года. В пачке писем с ответами от квиддичных клубов на мое приглашение стать зрителем последней игры, сопровождаемое слезной историей о стремлении воссоединиться с памятью об отце и стать с ним ближе, исполнив его мечту о профессиональном спорте, оказалось новое письмо от Люциуса. В этот раз не обремененное официальностью, оно мимикрировало под другие письма, открывая свою суть только после контакта с моей кровью. Я показал его Драко, он отложил книгу на подоконник и приблизился ко мне, чтобы самостоятельно прочитать написанное. «В случае отсутствия приглашений», — писал Люциус, но это была угроза. Наличие приглашений для меня было вопросом благосклонности двух конкретных волшебников, а не удачи. «… Пожиратели Смерти, считают разумным вовлечения тебя в деятельность мракоборцев. При министерстве магии открываются упрощенные курсы, которые могут заменить два года школы, для более раннего привлечения к профессиональной деятельности». Драко отодвинулся от меня и разгрыз конфету с громким хрустом: — Значит, мне придется тебя убить. — Не думаю, что это настолько уж необходимо. — Я обещал, Поттер. Слово чистокровного волшебника имеет вес только тогда, когда он его держит. — Они передумали? Я боюсь, что они передумали. Я вышел из-за стола и начал ходить вокруг. В последнее время я чувствовал себя изолированно, и такое письмо сразу же породило панику. Я не мог вспомнить ничего, что могло бы расстроить Его. Мне казалось, что все прекрасно: Рон говорил, что близнецы уходят из команды; близнецы же говорили о сюрпризе для меня и обязательности присутствия журналистов на последней игре. Я вцепился пальцами в подкладку мантии — мне нужно было поспать, во сне я, наверняка, смогу поговорить с ним. Но и сон не дал облегчения: вместо темной комнаты с двумя креслами и камином, меня ждала машина из будущего и холодная вода, что поднималась от щиколоток к шее. Облачаясь в квиддичную форму я насильно избавлялся от тревожных мыслей. Они цеплялись за извилины мозга, как за крючки для одежды, повисая и изводя меня неуверенностью. Я же старался сфокусироваться на нынешней задаче: матч, представители клубов, пресса. Нужно было просто отыграть. Все, что будет после — будет после. Я был красив сегодня — высокий, со свежевыбритыми висками и жетоном капитана на синей мантии. Совершенно не похож на родителей Гарри Поттера. У меня горели руки, зудело в ногах и отчаянно хотелось кого-то поцеловать на удачу. Я тер губы и жмурил глаза, чтобы избавиться от этого чувства, но ничего не выходило. Драко встретил меня у палатки. До игры оставалось еще немного времени. — Ты готов? — он крепко обнял меня. — Нет. Готов расплакаться. — Это будет феерично — капитан проигравшей команды, рыдающий еще до начала. Я ударил Малфоя в плечо и мы пошли в сторону трибун. Когтевранцы хлопали меня по спине и желали удачи, я улыбался еле передвигая ботинки. Люциус стоял в окружении небрежно одетых волшебников, натянуто улыбаясь и слишком очевидно был не заинтересован в обсуждении. Тем не менее, он положил мне руку на плечо и представил: «Восходящая звезда квиддича, дамы и господа. Капитан команды, который, я надеюсь, покажет нам сегодня интересную игру». По возвращению в палатку, команда выпила чай от Флитвика и мы еще раз повторили стратегию. «Не думай, — говорил я Чжоу, растирая ее плечи, — я просто хочу, чтобы ты сегодня меньше думала. Видишь снитч — лети за ним. Тебе нужно его поймать, а обо всем остальном позаботимся мы. Все, кроме снитча — наша проблема». Она кивала и теребила манжеты. Я смотрел на нее, на этот комок еще более грустной тревоги, чем я сам, и чувствовал беспомощное опустошение. Руки сами притянули ее к моему телу: «Все будет хорошо, постарайся повеселиться. Я верю в тебя». Она была теплой, обжигающей мой живот — такой приятной и маленькой, и мне стало стыдно за свое поведение. Она определенно была не тем человеком, которого мне хотелось поцеловать, но я не удержался и прижался губами к чужой макушке. На фоне раздались взрывы и рык. Я первым выбежал из помещения и увидел огни фейерверков. Красные, синие и зеленые брызги света окрасили спортивную площадку в подобие бального зала на школьной дискотеке. Дракон, с отчетливыми чешуйками и огромными зубами, двигался кругами над полем, почти задевая своими боками зрителей, чтобы в конце сожрать когтевранские ворота и разлететься золотым дождем искр. Трибуны скандировали «Гриффиндор, Гриффиндор, Гриффиндор», не давая прорваться ответному крику другого факультета. Я улыбнулся — представление завершилось эмблемой магазина близнецов Уизли. «Друзья, — я обернулся к команде, — после такого нам обязательно нужно хорошо сыграть!» — в этот раз мы обнялись уже всей командой. «Сфокусируйтесь на игре. Все, что будет после — будет после», — повторил я вслух свою мантру, и команда восторженно закричала. Мы выходили на поле гордо подняв головы и приветствовали зрителей улыбками. Я чувствовал сдерживаемое напряжение, видел как дрожали чужие руки, пытаясь удержать метла, слышал глухой гул трибун — разгоряченных после фейерверка. Я вышел в середину поля, чтобы встретиться с капитаном соперников. И игра началась. Ветер задувал за ворот формы, охлаждая тело. В голове не было мыслей. Я знал, что мне нужно было следить за мечом и закидывать его в ворота, и в моменте не существовало ничего более. Я не слышал трибун, только собственное тяжелое дыхание и сердце, что пульсировало в горле. Другие игроки были рядом — мы действовали вместе, как пчелиный рой, точно зная задачи друг друга. Руки горели от неожиданного апрельского холода, но это было нормально. Все было нормально. Я разгонялся до опасных скоростей — таких, что нельзя быть уверенным врежусь ли я в стену или землю, или все же смогу увернуться, резко вывернув в сторону. Зрители — густая масса темных насекомых — двигались волнами и шумели. Но их крики, поддерживающие и ругающие, не имели смысла — они смешивались в грязную какофонию, не способную пробиться сквозь заложенные от скорости уши. Мы проиграли. Команда хорошо забивала голы и защищала ворота, мы шли с хорошим счетом в нашу пользу, но снитч оказался у Джинни. Покрасневшая и влажная от пота, она медленно спускалась к центру площадки, гордо держа золотой блеск над головой. Чжоу неловко спускалась рядом. Всех моих приготовлений не хватило. Холодное опустошение забралось под кожу. Я сделал последний круг над полем выхватывая из толпы лица: Гермиона, Падма, Драко, Северус, Томас Лестрейндж. Сбитое дыхание медленно возвращалось в легкие. С широкой улыбкой я пожал руки капитану и ловцу другой команды, чтобы разойтись вежливо. Но у Чжоу не хватило сил, чтобы удержаться, и она расплакалась еще до того, как мы вышли с поля, хватаясь за мою руку и склоняясь к плечу. В палатке команды мы ревели уже вместе. Я обнимал свою команду, пытаясь их успокоить. Говорил всякое, не имеющее значение, вроде «мы хорошо сыграли», «я горжусь вами», «я благодарен, что вы мне доверились». Но внутри я был так зол, что обидные слова жгли язык — непозволительные для того, чтобы произнести их вслух. Больше всего в этот момент хотелось не утешать и подбадривать, а пить и драться. В большой праздничной палатке для гостей матча я оказался одним из последних. Гриффиндор, шумный и веселый, праздновал победу не только матча, но и Кубка Хогвартса. Я поднял в их сторону бокал, но сразу после этого ушел в сторону, не смешиваясь с толпой — Поттер, вы и правда весьма интригующий игрок, — высокая женщина в строгом костюме улыбнулась мне, подзывая. — Благодарю, мисс, это была сложная игра. — Вы определенно показали себя с лучшей стороны, — она улыбнулась и обернулась к Томасу, — не правда ли Лестрейндж? — Однако, этого было недостаточно для победы, — Волан-де-Морт искривил бровь. — Квиддич — игра не для одиночек. Сильному игроку нужна такая же команда, — взрослые волшебники рассмеялись. — Мистер Поттер обещал нам интересную игру, и мы ее получили, — кивнул другой волшебник. — Однако, мне кажется, мистер Поттер принес бы больше пользы команде в другой позиции. — Наверняка, иметь столь бесстрашного человека в роли ловца было бы слишком опасно для школьных матчей. — Ваши маневры, Поттер, и вправду были весьма безрассудны. Неужели вы ни разу не переоценивали свои способности? — Пару лет назад я врезался в землю и сломал руку — ничего, что не смог бы исправить Костерост, мисс. — Более того, мистер Поттер забыл сообщить об этом медику до окончания игры, — раздраженно добавил Северус. Волшебники снова рассмеялись. Рита Скитер отозвала меня для небольшого интервью — ее перо подпрыгивало над бумагой, пытаясь успеть за быстрым потоком вопросов. Как всегда, она выворачивала матч и проигрыш в пороки моей личности, слухи о личной жизни и гедонистическое несовершенство характера. — Как вам фейерверк перед матчем? — я разглядывал ее руки споро убирающие пергамент в броскую сумку. — Запоминающееся представление. Пошлость редкостная. — Помните, мы обсуждали написание статьи о предпринимательских успехах моих друзей? Думаю, сейчас подходящее время. — Когда вы хотите опубликовать статью? — Как можно скорее. Разумно сделать упоминание о произошедшем в статье о матче, а интервью-расследование о «Вредилках» днем позже. Она на мгновение задумалась, но согласилась. Мы договорились о встрече с близнецами, и я передал часть суммы в оплату — остальное после публикации. Я ждал Лорда у лестниц, надеясь, что он не только меня заметит, но и соблаговолит обратить на меня внимание. Разговоры взрослых были странные, как разговоры политиков перед объявлением выборов — наполненные волнительным восторгом и бешенством. Люциус впитывал внимание, как вампир на пиру, поедая чужие слова и мысли. Люди, загипнотизированные им, боялись оторвать взгляд, подавляли слишком уж очевидные попытки привлечь внимание и оказаться частью чего-то, что принадлежало ему одному. Однако и он постоянно оглядывался на Томаса. Когда уже стемнело, Волан-де-Морт наконец освободился от толпы людей и, сопровождаемый старшим Малфоем, остановился у меня. Мне было неловко, как собачке наконец дождавшейся хозяина из магазина. Люциус оставил нас, и Томас кивнув в сторону леса, чтобы мы ушли от заинтересованных взглядов других людей. Я хихикнул, понимая, что в неглубокий лес часто уходят школьники, чтобы уединиться. Мне было жарко и холодно одновременно, и я сосредоточенно передвигал ноги, следуя за человеком намного сильнее и старше меня. Когда за деревьями перестало быть видно отблески школы, Томас остановился и поставил меня перед собой. К спине прижималось дерево, оставляя затяжки на мантии от вздохов. Мы смотрели друг другу в глаза и я отчаянно боролся с тем, чтобы подавить желание начать извиняться — молчание и темнота давили на меня особенно остро. — Встань на колени, — и я послушался. Во мне даже не было вопроса о необходимости — только желание подчиниться. Его холодная рука прикоснулась к моей щеке. — Я говорил, что любое твое поражение — это оскорбление для меня. — Да, мой Лорд, — я прижал чужую ладонь к собственным губам и покачал головой, — мне стыдно, что я подвёл вас. Он выдернул руку и вцепился в волосы. — Стыдно… — он разглядывал мое лицо, натягивая волосы назад, вырывая луковицы и наслаждаясь напряжением. — Мне все равно на твою стыдливость, я разочарован. — Я заслуживаю наказание. — Несомненно, но достоин ли ты того, чтобы получить его из моих рук? Я не знал что говорить — любые мои слова вызовут лишь большее раздражение. Я переставил колени — влажные от вечерней земли — и прижался грудью к чужому бедру. — Моя жизнь в ваших руках, мой господин.