Leben und lieben

— Расскажи мне побольше о себе. В выходной день в маленьком ресторанчике, на удивление, из посетителей всего десять человек. На часах уже девять вечера, Лю по-прежнему выполняет редкие заказы, пытаясь краем уха уловить суть диалога Хосока и Юнги, которые, словно у себя дома, сидят за барной стойкой. Хосок отставляет свое пиво, вскинув брови и смотрит прямо на Юнги, разглядывающего белую пенку в кружке. За уже неделю, что Хосок находится в Гриндельвальде, инструктор ни разу не задавал такой вопрос, что вводит его в ступор. Юнги показал ему еще пару красивых мест города, которые и были темой обсуждения парней. До личных вопросов никогда не доходило. Только в тот вечер, неделю назад. Но это было что-то совсем другое. Что-то далеко не личное, но такое сокровенное, что достало до самых глубин Хосока, и он надеется, что Юнги почувствовал то же самое. Сегодня они были на панорамной дорожке First Cliff Walk от Tissot, куда Хосок хотел попасть уже на следующий день после Юнгфрауйох, на что получил строгий взгляд Юнги, который твердо сказал, что теперь он будет водить Чона, а не наоборот. В итоге, на смотровой площадке они были только сегодня, где Хосок сделал множество красивых снимков на свою камеру, которая после сильной бури, к счастью, не пострадала. Он только недавно закончил просматривать снимки, выбирать самые удачные, и удалять немного размытые, зачем с явным интересом наблюдал Юнги, потягивая свое пиво. — Что именно ты хочешь знать? — спрашивает Хосок, сложив руки на стойке. — Ну, например... — Юнги делает паузу, поворачивается к Лю, которая с легкой улыбкой ему кивает. — Кем ты работаешь? Хосок немного хмурится, прокручивая в голове некий телепатический разговор между Лю и Юнги, но решает на этом не задерживаться и с радостью начинает отвечать. Юнги допивает свою кружку пива и с упоением слушает так сильно полюбившийся голос, повествующий о своей деятельности. Через окна в ресторанчик попадает свет фонарей, освещаемых улицы, где редкими компаниями проходят люди, за которыми Юнги любил наблюдать. Но не сейчас, когда рядом сидит искренне улыбающийся Хосок, со всей любовью рассказывающий про дело своей жизни и мечту. Мечта. Она ведь есть у каждого. Так обычно говорят. Но Юнги считает, что это бред сивой кобылы. Да, возможно, когда-то очень давно, он и мечтал. Яро мечтал посвятить себя искусству, рисовать пейзажи, людей, фотографировать красивые места, путешествовать по миру в поисках вдохновения. Мечтал. Все пришлось забыть, глубоко зарыть в самых недрах себя и поставить на сырой земле крест. В этом мире ведь каждый чем-то жертвует. У Юнги это мечта. Вот только его жертва была напрасна и должного счастья, которое ему обещали, не принесла. Да, его работа приносит ему... приносила хороший доход, но это не то, далеко не то, чем бы он хотел заниматься. Но мать. Самая любимая женщина не видела в целях сына никакой перспективы, да еще и в такой маленькой стране. Она обесценила мечту Юнги, заставляла его поверить, что не мужское это дело — рисовать картинки. Заставляла. Вот только Юнги не мог заставить себя. Продолжал тихо верить в свою мечту, даже когда стал лыжным инструктором, без какой-либо возможности путешествовать по миру. Ведь он не сможет оставить свою мать совершенно одну на долгое время. А сейчас, когда прошло уже много лет, продолжает убеждать себя, что не у всех есть мечта. Что его мечта глупая и не имеет права на существование. — Мин Юнги? — спрашивает Хосок, заметив, что инструктор уже не с ним. Юнги встряхивает головой, яму внутри новым слоем сырой земли зарывает, ножкой притоптывает, да и плиткой мраморной накрывает, чтобы ничего не просочилось, не вырвалось, не заставило его раны тревожить, стежками зашитые. — М? — участливо мычит он, внимательно смотря на собеседника. — Почему ты захотел стать лыжным инструктором? — задает давно тревожащий его вопрос. Хосок замечает, как тускнеет чужой взгляд, словно жизнь высасывают. Юнги губу нижнюю больно кусает, свое состояние скрыть пытается, слышит, как где-то за спиной Лю суетится, четко расслышав вопрос Хосока. Но Юнги не хочет ее заставлять переживать. Он делает глубокий вдох, прикрывает глаза, воспроизводя в голове ответ на столь неожиданный вопрос, отрезавший все стежки, выбивший однотонную плиту и осквернивший могилу. Но ничего, у Юнги впереди еще долгая ночь, чтобы восстановиться, склеиться и с новыми силами выйти к людям. — Тоже... мечта, — впервые за долгое время говорит это слово. Еле дрожащий голос контролирует, а из рук бармена выскакивают стаканы, с характерным звуком разбиваясь о пол. Хосок мигом подрывается, чтобы помочь Лю, которая дрожащими руками собирает осколки. Юнги никак не реагирует, не жмурится, бровью не ведет. У него внутри океан этих осколков, впивающихся в мышцы, органы, еще не зажившие раны открывают, кровь проливают, окрашивая соленую воду в красный. — Юнги? — снова оглушает его Хосок, заметив, что и без того белоснежная кожа приобрела больной вид. — Тебе плохо? — а в голосе и взгляде сплошное беспокойство. — Нет, — тускло отвечает Юнги, не перенося такое отношение к себе. — Но ты же... — Оставь его, Чон Хосок, — вмешивается Лю, строго смотря в глаза. — Пожалуйста, — звучит совсем немного умоляюще, и Хосок не может не послушаться. Он опускает взгляд и садится на место, допивая пиво. Через несколько минут Юнги покидает помещение, объяснив, что у него разболелась голова. Хосок просто наблюдает, как чем-то подкошенный парень лениво собирается и выходит на улицу. — Что с ним? Все же было хорошо? — не понимает Хосок, начиная заваливать Лю своими вопросами. Бармен тяжело вздыхает, провожает ссутулившуюся фигуру взглядом, а когда та пропадает из виду, говорит: — Я не имею права тебе это рассказывать. Просто скажу, — она наклоняется ближе к Хосоку, тот подбирается, готовый слушать. — Не нужно с Юнги обсуждать мечту. Это табу. Хосок кивает, а Лю выполняет последний оставшийся заказ. Теперь у него рождается еще больше вопросов, касательных Мин Юнги. Они роем пчел жужжат в голове, и, кажется, не позволят сегодня заснуть. Стрелка часов близится к десяти, и Хосок, попрощавшись с Лю, идет в свой домик, оставленный без ответов.

***

— Значит, не расскажешь? Хосок сидит все в том же ресторанчике, в попытках узнать от Лю хоть что-то про Мин Юнги, который сегодня собирается снова поехать в соседний город, вроде, Изельтвальд, куда он ездил еще неделю назад. После разговора в кафе Юнги стал гораздо скрытнее, что очень расстраивает Чона, который категорически отказывается бросить затею скорешиться с ним. Через две недели Хосок уезжает, а он не знает о Мин Юнги целое ничего, в то время как Мину он практически всю свою биографию рассказал. Хосок не хочет давить, но поджимающее время и рьяное желание все разузнать про этого принца заставляют перейти на крайние меры, как, например, сейчас, но по лицу Лю, он сразу понимает, что она непреклонна и верна своим принципам. — Нет, Чон Хосок, — озвучивает очевидный ответ она, не переставая натирать и так сверкающий бокал. — Он сам тебе все расскажет. Время. Просто нужно время, — спокойно говорит. Хосок хмыкает и бросает взгляд на окно. У него это время совсем скоро закончится. За еще одну прошедшую неделю Юнги сводил его на еще парочку мест, где Хосок, уже помимо красивых пейзажей, фотографировал еще и идеальный профиль инструктора, который невольно засматривался на творения природы, на которые за всю жизнь нельзя насмотреться. Каждый вечер, придя домой, Хосок просматривает снимки, задерживаясь на тех, где присутствует его объект обожания. Он уже давно понял, что его не по-детски влечет к Юнги. Глупо. Как же глупо устроен человеческий организм, не способный противостоять распускающимся внутри цветами чувствам. Как же глупо испытывать эти чувства к человеку, с которым придется расстаться уже через две недели. Хосоку кажется, что он никогда в жизни не был на ком-то так зациклен. Он был в отношениях, он встречался с парой девушек невероятной красоты, но последнюю неделю он берет в руки острый карандаш и изрисовывает свои листы одними единственными чертами, количество которых заставляет ужаснуться. Это уже не интерес, не симпатия. Это зависимость. Хосоку порой хочется зарыться пальцами в свои волосы, сжать их у самых корней, да оттянуть подальше. Потому что это ненормально. Ненормально каждую божию ночь думать об одном и том же человеке, думать, какие скелеты хранятся в его шкафу. Хосок впервые сталкивается с такими чувствами и просто не знает, как должен вести себя. Он чувствует себя гребаным психом, коим не является. Он просто художник, фотограф, приехавший черпать вдохновение, которое нашел в прекрасном Мин Юнги. В Мин Юнги, заводить тему с которым о мечте строго запрещено. Именно это и терзает Хосока, заставляет ногти грызть, губы кусать. Юнги практически ничего о себе не рассказывает. Единственное, что смог вытянуть Чон — возраст инструктора и что тот живет в Швейцарии с самого рождения — все. Остальная информация строго засекречена, словно Юнги не лыжный инструктор, а какой-то тайный агент, партизан. Бесит. — Ты так уверена в своих словах. Даже я так не уверен, — говорит Хосок, теперь уже наблюдая за действиями Лю. — В этом мире у каждого должен быть человек, который будет полностью в чем-то уверен, — она звучит совершенно спокойно, при этом не отрываясь от своего занятия. Хосок вкидывает бровь, поднимая взгляд на Лю. Она отставляет бокал и непонимающе смотрит на Чона, пожимая плечами. — Что? — спрашивает Лю. — Хочешь сказать, что у меня этим человеком являешься ты? Лю прыскает в кулак, а Хосок сканирует ее удивленным взглядом. — Ага, не обольщайся, Чон Хосок, — говорит она, убрав выбившуюся прядку, а ослепляющая улыбка продолжает сиять на тонких губах. — Я уверена в нашем Лиоба. — Где он, кстати? — переводит тему Хосок, не показывая, что эти слова немного задели его. Лю хмыкает и берет в руки следующий стакан: сегодня утро воскресенья, поэтому заказов практически нет. — Он сегодня снова уезжает. — Куда? — В Изельтвальд. — Зачем? — не отступает Хосок и поворачивается в сторону двери, впускающей в ресторанчик знакомую фигуру. — Вот и спроси у него лично, — завершает диалог Лю, кивая в сторону Юнги, направляющегося в их сторону. — Доброе утро, Лиоба, — улыбается она, как только Мин садится на свое место за барной стойкой. — Доброе, Лю, — краем губ улыбается в ответ Юнги, даже не поворачиваясь в сторону Чон Хосока, который буквально прожигает его взглядом. — Смотри, не сделай дырку, — говорит Юнги и хмыкает, когда чувствует, как Чон перестает на него смотреть. — Ты же сегодня уезжаешь, разве нет? — спрашивает Лю, бросив короткий взгляд на Юнги. — Да, — лениво тянет Юнги, потирая свои глаза. — Просто... Чон Хосок, — наконец-то поворачивается он в сторону Хосока, который тут же реагирует и выжидающе смотрит. — Ты случайно не хочешь поехать со мной в Изельтвальд? Между ними повисает неловкая тишина, и только одна Лю продолжает усердно протирать бокал, даже бровью не ведя. Хосок хмурится, выжидая какого-нибудь подвоха, но, похоже, Юнги серьезно настроен поехать с ним в Изельтвальд. Сказать, что Хосок удивлен — ничего не сказать. Юнги всю неделю молчал, скрывался, а тут вдруг такое предлагает, и только одному Мину известно, каких усилий ему стоили эти слова. Ну и, конечно, Лю. Юнги не хочет привязываться к человеку, который через... а через сколько дней он уедет? Юнги даже этого не знает, да и не горит желанием спрашивать. Потому что не хочет каждую ночь, перед тем, как провалиться в сон, отсчитывать дни его отъезда. Юнги не заметил, как раздражение к Хосоку постепенно спало на нет, пусть тот и выкидывает порой что-то глупое, но былая ненависть пропала. С Хосоком интересно общаться. Хосока интересно слушать. Вот только сам Чон такого про Юнги не скажет. Юнги не привык заводить новые знакомства, не привык кому-то рассказывать про себя и чувствует из-за этого себя впервые виновато. Потому что Хосок второй в его жизни человек, которому хочется довериться, открыться. Он неоднократно обсуждал эту тему с Лю, которая и предложила Юнги, чтобы тот отвез Хосока в Изельтвальд, ведь там не менее красиво, чем в Гриндельвальде. Юнги долго думал, как все преподнести Чону, объяснить причину своего отъезда, и не нашел ничего лучше, чем правды, а Лю была с ним полностью солидарна. — Ты сейчас серьезно? — первым прерывает тишину Хосок. — Если не хочешь — не надо, мое дело — предложить, — фыркает Юнги и встает из-за стойки. Хосок подрывается за ним и хватает за рукав куртки, останавливая. Юнги разворачивается, сканирует взглядом сначала ладонь, сильно держащую его за рукав, а потом на самого Чона. — Я поеду, — кивает Хосок, во взгляде которого одна серьезность. — Хорошо, — тоже кивает Юнги. — Тебе нужно взять одну камеру, мы вечером уже будем здесь. Встретимся возле моего коттеджа. До встречи, Чон Хосок, — заканчивает и покидает помещение. Хосок пару секунд стоит в ступоре, анализируя слова, после чего, попрощавшись с Лю, идет в свой домик. Бармен отставляет блестящий бокал, а на губах расплывается хитрая улыбка. — Молодец, сахарочек. Удачи, — шепотом хвалит она Юнги и обращает свое внимание на нового посетителя, который делает заказ. Лю кивает и приступает к работе.

***

— Какая красота, — восхищенно тянет Хосок, разглядывая вид из окна автомобиля Юнги. Они только въезжают в маленький городок. Хотя, скорее, это больше село, нежели город, но Хосок не заостряет на этом внимание, потому что Изельтвальд оказывается и правда прекрасным. Да, кажется, в Швейцарии все такие места. Зачаровывающие. В ровной глади большого озера отражаются усыпанные снегом домики и деревья, и Хосок непроизвольно приоткрывает рот, но тут же закрывает. Юнги умело ведет машину, бросая короткие взгляды на счастливого пассажира рядом с собой и его губы трогает улыбка. Он рад, что Хосоку нравится. Рад, что смог снова заставить его улыбаться. От этого даже на душе спокойно становится, и разливающееся тепло позволяет немного отвлечься от неприятных мыслей о предстоящем разговоре, который Юнги хочет завести. Они проезжают еще несколько метров и останавливаются возле деревянного домика-шоколадины, рядом с которым раскинуты почти такие же, отличающиеся формой крыши, дверью, балконом с оригинальной резьбой. — Приехали, выходи, — очевидно говорит Юнги и покидает салон автомобиля. Хосок быстро реагирует и тут же выходит из машины, захлопнув за собой дверь. — Вау, — только и выдает Хосок, прежде чем сделать первый снимок. — Хосок, — подходит к нему Юнги, покусывая из-за нервов внутреннюю сторону щеки. Хосок отрывается от камеры и переводит взгляд на Мина. — Ты можешь тут где-нибудь погулять? Мне нужно к кое-кому сходить и я смогу составить тебе компанию. Хорошо? — Нет проблем, Юнги, — улыбается Хосок и замечает, как инструктор облегченно выдыхает, но ничего не спрашивает. — Спасибо, — шепчет Мин и, быстро развернувшись, направляется в один из домиков. Хосок даже ничего ответить не успевает. Он просто еще какое-то время гипнотизирует дверь, за которой скрылся Юнги и решает дойти до набережной и погулять там, пока будет ждать Мина. За фотографированием, но и не замечает, как проходит тридцать минут. Хосок останавливается у самого края берега, разглядывая кристальную воду изумрудно-бирюзового цвета, которая красиво переливается в лучах зимнего солнышка. Он несколько минут любуется горами, также отражаемыми в водной глади и садится на доски пристани, свесив ноги, доставая камеру и перебирает снимки. Юнги потребовалось не так уж и много усилий, чтобы понять, где будет ошиваться Чон. Он потихоньку подходит к увлеченной своим делом фигуре и садится рядом, разглядывая свою отражение в воде. — Это мой дом, — привлекает к себе внимание Юнги, и Хосок сразу же выключает камеру, внимательно слушая Мина. — Я здесь родился и вырос, — продолжает он, болтая ногами. Чон ничего не спрашивает, боясь рассеять своими вопросами всю уверенность собеседника. Он чувствует, что Юнги все сам расскажет. Уже рассказывает. Поэтому просто следит, как длинные тонкие пальцы ковыряют свои же ногти, а на немного пухлых губах вырисовывается совсем слабая улыбка. — А сейчас, как тебе известно, работаю в Гриндельвальде и живу там, — хрипит он, не поднимая головы. — Я приезжаю сюда раз в неделю, чтобы навестить мать. Она больна. У нее параплегия, — делает паузу Юнги, ожидая какую-нибудь реакцию, но ничего. Это заставляет его немного расслабиться — его не жалеют, не сочувствуют — это уже хорошо. Хосок отводит взгляд и закусывает губу. Он соединяет свои ладони в кулак и сжимает со всей силы, удерживая себя, чтобы ничего не сказать — Юнги это не нужно. У Хосока что-то сжимается внутри. Он даже не хочет представлять, какого Юнги. Потому что это страшно. Инструктор вздыхает и все тем же бесцветным голосом продолжает: — Моя мать местная, а отец — кореец. Я не знаю, как они познакомились. Мама не любит об этом говорить. Когда я родился, у ее отказали ноги, — он говорит это ровно, без дрожи в голосе, что заставляет Хосока покрыться мурашками и нервно сглотнуть. — И уже двадцать четыре года она не выходит из дома. Я плохо помню отца. Он редко приезжал домой, так как работал в Корее. Но я отчетливо помню, как он после каждой поездки привозил мне вкусные сладости. Я не знаю, как они называются. Это были рыбки из сладкого теста, внутри которых была очень вкусная паста. Честно, даже не помню, с каким вкусом, — грустно улыбается Юнги, показывая на руках размер пирога. — Пуноппан, — подает голос Хосок, а Юнги хмурит брови, переведя взгляд на Чона. — Так называются эти пирожки в форме рыбы, наполненные горячей пастой из фасоли с ароматом корицы, — поясняет. — Точно, — уже бодрее говорит Юнги, но грустная улыбка не пропадает. — Они пахли корицей, — прикрывает он глаза, вспоминая свое далекое детство. — Я бы снова хотел их попробовать, — выдыхает, а Хосок снова начинает молчать, понимая, что это еще не вся история. — Я был счастливым ребенком, даже не смотря на то, что мама не могла ходить, я не чувствовал себя неловко. Отец любил нас, — он останавливается, поджимая губы и закрывая свою лицо ладонями. — Любил ли? Я теперь не могу быть в этом уверен. Когда мне было шесть лет, я застал его с мамой. Он громко кричал на нее, говорил, что устал. Что не собирается больше тащить нас с мамой на своих плечах. Хосоку уже тяжело. Он прикрывает свои веки, но продолжает слушать столь откровенную исповедь ледяного принца. Который, как и все принцы, оказался разбит изнутри. — Он бросил нас, — отрезает Юнги, положив подбородок на сплетенные пальцы. — Он просто бросил нас и умотал в Корею. Бросил женщину-инвалида с больным шестилетним ребенком на руках, потому что просто устал, — и даже на этих фразах у него получается сохранить ровность и твердость тона. Эти шрамы давно залечены, они больше не приносят боли. Юнги научился отпускать из своего сердца того, кто смог отпустить его. Незачем терзать душу, скрючиваться в болезненных агониях, если человеку, по вине которая ты проливаешь горючие слезы, совершенно плевать на тебя? Этому научила его мать, пока сама несколько месяцев мочила свою подушку кровавыми слезами, думая, что Юнги спит. Он не спал. Он все прекрасно слышал и каждый раз тихонечко заходил к ней в комнату, ложился рядом и гладил ее по волосам. После этого он больше не оставался у себя в комнате и вплоть до совершеннолетия засыпал рядом с матерью. Было очень трудно покидать отчий дом и отправляться работать в другой город, оставляя мать, но благодаря хорошим соседям, которые с теплом относились к семье Эк, Юнги смог оставить на них мать, обещая, что каждую неделю будет ее навещать. Хосок анализирует слова и его передергивает. «Больной шестилетний ребенок». Юнги болен? Болел? Но чем? Столько вопросов, вертящихся на языке, но Хосок удерживает себя всеми силами, чтобы не завалить ими Юнги, которому, наверняка, сейчас очень тяжело. Он подождет. Теперь, он может ждать. Потому что Юнги ему уже доверяет. Уже понемногу затворки своей изуродованной души открывает, с Хосоком переживаниями делится, воспоминаниями, что в этом загадочном городе хранятся. Его волшебный принц оказался метисом. Хосок бы никогда об этом даже не подумал. У него от европейской внешности совсем ничего нет. От отца, оставившего глубокий отпечаток после себя — все, а от матери, в одиночку воспитавшей сына — ничего. Хосок еле держит свои чувства в узде, на цепи огромной, чтобы даже злобного рыка не вырвалось. Как можно быть таким подонком, чтобы просто бросить семью и уехать? Хосок никогда не поймет и понимать не хочет. Хочет просто заглянуть в глаза Юнги и крепко обнять, делиться своим теплом и греть такое промерзшее изнутри тело. — Знаешь, какая у меня была мечта? — после трехминутной тишины, подает голос Юнги. Хосок снова ежится, смотрит на белое лицо и не сразу понимает, что вопрос риторический. Он прекрасно помнит слова Лю, помнит состояние Юнги в ресторанчике, поэтому плотнее стискивает свои кулаки, в тонкую линию сжимает губы. А Мин прямо в глубину чернючих зрачков смотрит, в них свое отражение видит. Такое бледное, болявое, почти прозрачное. Он не помнит, когда последний раз в зеркало смотрелся, потому что больно смотреть на свою сливающееся со светлыми досками дома отражение, с которым он совершенно ничего не может сделать. К которому за всю жизнь так и не смог привыкнуть. — Я мечтал стать либо фрилансером, либо фотографом, — и только сейчас его голос немного дергается, даже проседает. Хосок смотрит на него и видит в антрацитовых глазах столько боли, что кажется, будто сам в ней сейчас с головой утонет и захлебнется. Вот она, оказывается, какая мечта у ледяного принца. Не нужна ему нынешняя работа, пусть и с хорошим доходом. Какой в ней смысл, если удовольствия никакого не получаешь? А Юнги явно не получает. Хосок воспроизводит в голове кадры их первой встречи. Этот уставший взгляд, с пролегшими мешками под глазами, явная незаинтересованность в своем деле, а сплошное следование инструкциям, прочитанным в интернете и услышанным в первый рабочий день. Нет никакого блеска в глаза. Пустая оболочка. — Однако, моей матери эти идеи совершенно не понравились, — качает он головой, вспоминая, как его любимая женщина, узнав, чем занимается ее сын, заставила его выбросить все рисунки, даже не глянув на них. — Ведь это даже работой не назовешь, — цитирует он. — Вот и пришлось стать лыжным инструктором. Но, знаешь, я не сержусь на свою мать, — как ни в чем не бывало, продолжает. — Ей все еще очень тяжело, да и желает она мне только добра. Ее можно понять. — Ты когда-нибудь считал себя виноватым в том, что с ней случилось? — зачем-то спрашивает Хосок, не отрываясь от собеседника. — Возможно, ты не поверишь, но нет, — спокойно отвечает Юнги, пожимая плечами. — Моя мать очень добрая женщина. Она любит меня и никогда не выкидывает на меня что-то по типу «вот, щенок, лучше бы ты не появлялся на свет, только всю жизнь мне искалечил» — такого никогда в жизни не было. Она работала на дому, в одиночку зарабатывала деньги, порой голодала, чтобы мне досталось больше еды. Да, без отца первое время было очень тяжело, но люди умеют привыкать и приспосабливаться — и мы привыкли. Зато сейчас, мы счастливы, — кивает он в знак согласия. — Уверен, что «мы»? — потихоньку развязывается Хосок, подбирая вопросы. — Что? — А ты счастлив? Юнги растерянно бегает глазами по чужому лицу, не находя, что ответить. — Или ты живешь в иллюзии, называемой «счастье»? — не отступает Хосок, хоть и понимает, что поступает подло, ковыряя чужие раны, но он не успокоится, если не узнает. Юнги сам этот разговор завел. Инструктор так и не находит, что ответить и просто отворачивается, разглядывая пейзаж. А Хосоку ответ и не нужен, он по одному лишь только взгляду все понимает. Теперь становится ясно, что за блеск он увидел в глазах Юнги, когда тот сканировал взглядом его камеру. Мечта. Которая живет, теплится где-то в недрах души Юнги, который старается забыть, вывести, но сам прекрасно понимает, что все возможные попытки равны нулю. От мечты далеко не просто отказаться. От нее невозможно избавиться. Хосок таких не встречал, и Мин Юнги оказался не исключение. Строгий, серьезный, хорошо знающий свое дело, грубая кожа пальцев которого желает прикасаться не к палкам с лыжами, а кисточкам с красками. Чарующий ледяной принц, давно сдавшийся и пустивший все на самотек. Жалкая пешка в кознях судьбы, сумевший обречь чужую жизнь на серые и белые тона. Так думает Юнги. Так не думает Хосок. Он видит в Юнги сильную личность, он видит в нем огромный потенциал, хоть и не лицезрел его умения. Это и не нужно. У человека есть рвение, есть желание, вот только они потихоньку угасают, как и давно потухшая звезда. Хосок не позволит. Не позволит Мин Юнги взять и отказаться от своей мечты. Все еще можно изменить. И Хосок хочет приложить к этому свою руку. — Откуда ты знаешь корейский? — решает перевести тему Чон, задав вполне очевидный вопрос, чувствуя состояние Юнги. — Меня с детства обучали сразу двум языкам. Отец что-нибудь говорил на корейском, а мама — немецком, — голос звучит как-то утомительно. Слишком тяжелая для него тема. — Но, даже когда отец уехал, я не перестал изучать корейский — второй родной язык, как-никак. — Мама не была против? — Нет, — качает головой Юнги. — Она не могла запретить, ведь понимала, что во мне течет не одна кровь, да и для общего развития это хорошо. — Ты... — «когда-нибудь хотел поехать в Корею?» — остается не озвученным. Конечно, хотел. Хочет. Это было понятно еще две недели назад, когда Юнги попросил рассказать, какое там небо. Но Хосок не очень хорошо умеет держать язык за зубами, поэтому судорожно пытается найти выход из своего положения, придумывая другой вопрос, от которых, скорее всего, Юнги уже устал и успел пожалеть, что вообще завел этот разговор. Не жалеет. Ему нужно было открыться еще кому-то, помимо Лю. Нужно было избавиться от этого груза и поделиться своими переживаниями с таким же человеком, как и он сам — творческим. — Почему ты две недели назад резко ушел из ресторанчика? — выкручивается Хосок, решая, что этот вопрос более безобидный. Юнги тяжело вздыхает, осматривая все вокруг и натыкается на силуэты двух детишек, которые, смеясь, лепят снеговика, из-за чего инструктор и сам ненароком улыбается. — В тот день там заиграла одна песня, с которой у меня связаны не самые радушные воспоминания, — после нескольких секунд молчания, выдает Юнги. Хосок задумывается, вспоминая, какая именно заиграла песня, но это получается очень плохо, учитывая тот факт, что он был отнюдь не трезв. — «Snowman», — напоминает Юнги, шмыгая красным носом. — Сии? — уточняет Хосок, на что получает утвердительный кивок и замолкает. Не решает больше тревожить Юнги, прослеживает за его взглядом и тоже начинает улыбаться, наблюдая за детьми, у которых снеговик получается в два раза больше их самих. — Это случилось три года назад, мы с мамой готовились к новому году и моему дню рождения и слушали эту песню, которая мне очень сильно понравилась, — набирается сил Юнги, собираясь поставить в этом разговоре точку, чтобы больше к нему не возвращаться. Улыбка с губ Хосока тут же слетает и он переводит тревожный взгляд на Юнги, который, сгорбившись, смотрит на прозрачную гладь воды. — Все было хорошо, но, вдруг, в дверь постучали, — он выдерживает минутную паузу, а Хосок начинает заметно нервничать. — Это были родители моего отца, которые приехали сообщить, что их сын умер, — выдыхает Юнги и, полностью погруженный в себя, не замечает, что его собеседника рядом трясет и далеко не от холода, будто это он сам снова переживает этот ужас. Вместе с Юнги. — Если честно, я очень сильно удивился, ведь это был первый и последний раз, когда я увидел своих бабушку и дедушку. Но еще больше мне было интересно, почему они приехали лично, а не позвонили, это же дикость — приехать в другую страну, лишь бы сообщить, что твой папаша, который бросил вас с матерью, сейчас гниет под слоем холодной земли, — его голос, на удивление, спокойный. Видно, что ему совершенно все равно. Значит, это не та причина, по которой он невзлюбил песню Сии, и Хосок устал думать, что это может быть. У Мин Юнги, оказывается, почти весь шкаф забит скелетами, которые он решил разом вывалить на одного человека. Сколько же он держался? Это же очень трудно — копить в себе все волнения, понемногу накладывающиеся друг на друга внутри, заполняющие собой каждое пространство, каждую щель, сжимаются, прессуются. Просто не позволяют спокойно жить, транслируя в голове одни тревожные мысли. Мин Юнги оказался настолько сильным, что его лимит терпения исчерпался только сейчас. Сейчас. — Говорят, что ненависть убивает, душу жжет. Так говорит моя мама. Я ненавидел своего отца за то, что бросил нас с мамой, ненавидел, что он отправился на поиски лучшей жизни, ненавидел, что он умер, а его родители приехали, зачем-то все рассказали, хотя нам к черту эта информация не сдалась. Моя мама. Она все услышала, — голос снова дрожит и его почти не слышно. Кажется, если он возьмет на октаву выше, то глаза темной кофейной гуще тут же наполняться жгучими слезами. Хосок хочет остановить эту пытку, мучение от которой Юнги не только себе доставляет, но и Чону, уже растерзавшему всю свою нижнюю губу. Но Хосок не может себе и слова сказать. Юнги это нужно. Нужно сказать и окончательно отпустить. Как пела Эльза: «Отпусти и забудь». Она ведь тоже далеко не обычная девушка. Ей ведь тоже было тяжело. — Ей стало плохо. Ее отвезли в больницу, где она пролежала около месяца — инсульт, — Хосок поджимает свои губы в тонкую полоску, опускает взгляд и врезается в напряженные руки Юнги, со всей силы вцепившиеся в дуску пристани. Хосок аккуратно достает свою руку и накрывает ей холодную ладонь инструктора, немного сжимая. — Я мог ее потерять, Хосок, — разбито говорит Юнги, чувствую, как хватка на руке становится крепче. — Я мог остаться совершенно один, — Хосок не выдерживает и прижимает замерзшее тело к своей груди. — Если хочешь плакать — плачь. Освободись, Юнги, — просит Чон, одной рукой прижимая Мина ближе за талию, а другую кладет на голову, на которой снова эта смешная шапка с помпоном. Юнги отрицательно качает головой. Он не льнет в ответ, но и не отталкивается, что не может не радовать Хосока. Можно ли это считать новой главой в их чудаковатых отношениях? Хосоку кажется — вполне. Они сидят так больше минуты, пока Юнги не начинает копошиться, чтобы отстраниться: — Моя мать и правда сильный и прекрасный человек, — он поправляет спавшую на глаза шапку и поджимает под себя замерзающие ноги. — Отец причинил ей столько боли, но она все равно любила его и не смогла возненавидеть, — губы кривятся в разбитой улыбке, так не подходящей этому красивому лицу, и Хосок хочет к чертовой матери стереть весь сегодняшний разговор, день, только бы не вспоминать холодными ночами эту картину. — Именно благодаря ей, я больше не ненавижу отца. И даже несмотря на то, что она лишила меня мечты, я не перестану ее любить и уважать, — подытоживает Юнги, а Хосок может, наконец-то, спокойно выдохнуть. Но он понимает, что теперь у него есть важная цель, потребность — воскресить мечту внутри ледяного принца, в душе возбудить жар. Чтобы Юнги наконец-то смог быть полноценно счастлив. Хосок все готов сделать, лишь бы на этом лице всегда сияла счастливая улыбка. Достаточно. Мин Юнги сполна напился боли. У него уже избыток, обычный человек не может столько терпеть, но... Мин Юнги далеко не обычный. В этом чудесном месте даже тишина волшебная. Голова пустеет, мысли затихают, и остается просто созерцать мир, во всех его обыденных чертах. Чувствовать себя этим самым миром. Сказочно. Хосок первым вырывается из этой магии Изельтвальда. Он сидит с минуту, анализируя Юнги, попавшего в сети природы и, бесшумно встав, отходит, чтобы набрать в руки снег, сделать снежок и бросить его в спину Юнги, который крупно дергается и, обернувшись, зло стреляет глазами. Хосок загадочно улыбается, снова делает снежок и снова кидает в Мина, но тот уже успевает увернуться и тоже начинает делать снежки, одаривая ими Хосока, который взрывается смехом, совершенно не обращая внимания на замерзшие руки. Не до них. Тут ледяной принц ярко улыбается, а в следующую секунду, из его уст хриплый смех вырывается, который не сдержать никак не получается. И Хосоку кажется, что в этот момент все вокруг перестает существовать. Есть только он, волшебный город и Юнги, губы которого растянуты в широкой сахарной улыбке.

***

Морозный ветер приятно обдает собой обнаженные участки тела, кусая румяные щеки, нос, вынуждая спрятать замерзшие руки в карманы теплой куртки. Заснеженная полянка освещается лишь холодным свечением луны, окруженной многочисленными звездами-спутниками, которые всегда находятся рядом. Пушистый слой снега проминается под весом двух тел, раскинувших в разные стороны свои конечности и устремивших взгляды в темноту. Завораживает. — Спасибо, Чон Хосок, — выдыхает Юнги, прикрывая слипающиеся глаза. Хосок тяжело дышит, на его лице сияет какая-то глупая улыбка, на которую Юнги уже давно перестал обращать внимание, и приподнимается на локтях, рассматривая утомленное сегодняшним днем бледное лицо, сливающиеся со снегом. Они с Юнги почти до самого вечера гуляли по Изельтвальду, где Мин показывал Чону свои любимые места и делился моментами из прошлого. Хосок же внимательно слушал, как губка впитывал информацию, боясь упустить важные детали, ведь Мин Юнги впервые за две недели их знакомства так много говорил, да еще и о себе. Уже в шесть часов они приехали обратно в Гриндельвальд, добрый часик посидели у Лю, где успели немного выпить, пообсуждать коллекцию шапок Юнги, которые тот никогда в жизни не покажет, и обмолвились парой тройкой шутеечек. Кажется, сегодня у Хосока был один из самых приятных и легких дней за все его пребывание в Швейцарии, не считая дневного инцидента. Это, опять же, было что-то особенное, личное, слишком интимное и в то же время очень важное не только для Юнги, но и Хосока в том числе. — За что? — недоумевает Хосок, хмуря брови. — За то, что выслушал, — хрипит Юнги, открывая веки и разглядывая усыпанную мерцающими блесками темноту. В его темных глазах сама ночь отражается со всеми тайнами и загадками, готовленных до самого появления первых солнечных лучей. В их вязкой пучине звезды тонут, мигают, напрасно световую энергию исчерпывают, сигналы помощи падают и гаснут, так и не дожавшись спасателей. Хосока затягивает эта черная воронка удивительных темно-карих глаз. Там неизвестность, волнение. Там сплошное ничего. Оно пугает, но вместе с тем притягивает, завлекает. Так уж устроен человеческий организм: его всегда интересует то, что может оказаться опасным, но вызывающим неимоверный интерес. Но Мин Юнги не опасный. Темнота его глаз собой весь свет пожирает лишь потому, что сама в нем нуждается. Юнги нуждается. Он никогда не был знаком со вкусом счастья, вызванным долгожданным достижением мечты: когда внутри фейверки взрываются, кровь бурлит от переизбытка эмоций, а глаза приятно щиплет. У него внутри все серпантином в тугие узлы затянуто, любое движение болью отдается, перетягивает кровеносные сосуды, заставляя конечности неметь, а глаза все иссохли, потому что уже в далеком детстве все выплакали. Уста Хосока растягиваются в добродушной улыбке, а Юнги впервые замечает на смуглом лице милые ямочки. Прелесть. Чон Хосок прелестный, что Юнги осознал только сейчас, невольно засматриваясь на ровные черты, сдерживая улыбку. Все их ссоры, обиды — все затирается, складируется где-то в самых дальних углах памяти и благополучно забывается. Даже не хочется думать, что когда Хосок уедет, Юнги придется усердно пахать, вернувшись в привычные серые будни. Не хочется вспоминать, что по вине самого Хосока он уже как две недели не работает и жестко экономит на еде. Все прошлое остается в прошлом. Сегодня Юнги узнал совершенно другого Хосока, обратную сторону медали. Как и Хосок Юнги. — Не за что, Юнги, — отвечает Хосок и валится на спину. — Мне кажется, или небо сегодня другое? — снова переводит взгляд в темноту. — Разве? — спрашивает Чон, тоже смотря на черное полотно. — Может, звезд меньше видно? Или луна сегодня просто неполная, — предполагает он, подкладывая под голову руки. — Может, — соглашается Юнги и засматривается. — Она похожа на улыбку Чеширского Кота, — кивает в сторону луны, немного приподнимая уголки губ. — А ты Алиса? — вкрадчиво спрашивает, поворачивая в сторону собеседника голову. — Возможно, — «Которая уже как две недели живет в Стране чудес», — сдерженная улыбка касается его искусанных губ. Юнги переводит взгляд на Хосока и ложится на бок, складывая под головой ладони. — А ты Безумный Шляпник, — утверждает и хрипло хихикает, когда лицо Чона становится наигранно обиженным. — Почему это? — Хосок отзеркаливает позу Юнги, смотря прямо в глаза, из-за чего Мин смущается, начиная растерянно бегать глазами, тем самым забавляя собеседника. — Ну, чего ты испугался? — он немного подается вперед, беря в ладони чужое лицо, заставляя смотреть на себя. Это кожа, как и думал Хосок, на ощупь невероятно мягкая и бархатная. Он проводит по холодным щекам своими грубоватыми пальцами и забывается, зачарованно разглядывая красивое лицо впервые настолько близко. Юнги каменеет, в капкан карих глаз попадает и нервно сглатывает. К нему еще никто никогда не был так сильно близко. Хосок замечает, как дергается кадык на мраморной шее, не скрытой тканью одежды и спешит убрать свои руки, понимая, что перешел грань дозволенного. Нужно быть сдержаннее. — Я не испугался, — смело говорит Юнги, показательно вздергивая подбородок. — Просто не люблю, когда так пристально смотрят. — Прости, — выдыхает Хосок, когда видит привычную улыбку. — Так почему же Шляпник? — Потому что он твоя копия, туристишка. — Аргументируй, сахарочек, — играет бровями Хосок и начинает заливисто смеяться, получив небольшим снежком прямо в лицо. Они второй раз за день устраивают снежную перестрелку, а их звонкие крики отражаются от ночного воздуха, делаясь еще громче. Парни не замечают, как добегают до дома Юнги и, отсмеявшись, снова смотрят в небо. И правда — сегодня оно необычайно красиво. Хосок поворачивается к Юнги, который продолжается вглядываться в пугающую темноту, приоткрыв рот, из которого идет теплый пар, так хорошо видный на черном фоне неба. «Нужно будет обязательно зарисовать», — делает себе пометку Хосок, продолжая любоваться ледяным принцем, завороженно разглядывающим ночь, которая в очередной раз в кофейных глаза красивым блеском отражается. У Чона кончики пальцев колет, но не от жуткого холода, а от нежной кожи, мягкость которой они все еще помнят, на себе хранят и снова прикоснуться желают. Юнги чувствует обжигающий взгляд на своей левой щеке, но продолжает его игнорировать, делая вид, что ему ну уж очень интересно выглядывать редкие точки на небе. Частично, это правда. Он уже в раннем возрасте засматривался на звездное полотно. Сидя на пристани, он изрисовывал серым грифилем карандаша в своем дряхлом блокноте — который нашел в самом дальнем углу шкафа матери — пожелтевшие со временем листы разными пейзажами. И хоть тех рисунков уже не осталось и они как десять, а то и больше лет назад переработались в туалетную бумагу или же какую-нибудь коробку, Юнги прекрасно помнит каждый из них. Каждый из двадцати семи пейзажей, что бережно хранятся на полочках души, которые Юнги периодически протирает, не позволяет толстым слоем пыли покрыться. Только этими воспоминаниями и живет, любимые картинки из года в год на сетчатке глаз тем же заостренным карандашом выводит. Когда скучает, подавлен — достает их из полочки и долго смотрит, боли никакой не чувствует, лишь спокойствие и только если самую малость обиды на карту судьбы, что выпала в его жизни, оставив мечту мечтой. — Юнги, — вырывает его приятный голос. Юнги смотрит на Хосока. На его глаза, в радужке которых вопрос немой плещется и вот-вот вынырнет, орошив крупными каплями Мина, который терпеть не может воду. — Можно, я кое-что спрошу? — Хосок мелкими шажками, совсем незаметно, сокращает между ними расстояние, не прерывая зретельного контакта. — Смотря что, — Юнги засовывает руки в карманы куртки и всем корпусом поворачивается к Чону, приподняв голову. Хосок останавливается в шаге от Юнги и, кажется, в самую душу смотрит, хотя, что там еще высматривать-то? Юнги сегодня всю свою биографию рассказал, самым сокровенным поделился, что никакому незнакомцу никогда не расскажешь, чтобы потом не обсуждали. Но все же, есть одна недосказанность, момент, о котором Юнги умолчал, а Хосок на протяжении всей прогулки помнит, все думает, что Мин расскажет, а тот и не собирается. Возможно, это и не его дело вовсе, но была не была: — Чем ты болен? Юнги со всей силы сжимает в карманах куртки кулаки, чувстувая, как немного отросшие ногти впиваются в кожу — точно ранки-полумесяцы останутся. У него дрожат ноги, но он сомневается, что от холодного ветра, который под одежду пробирается, заставляя содрогнуться. Хосок делает последний шаг и хватает Юнги за плечи, не позволяя упасть. Зрительный контакт обрывается, нить разрывается и болтается в воздухе, который ее вверх вздымает, вокруг шеи накручивает, накручивает, все перетягивает до красных полос и посинения кожи, под которую кислород перестал поступать, насыщая собой медленно отмирающие клетки. Юнги жадно вдыхает ледяной воздух, надышаться не может, словно тьма, что находится далеко от земли, смогла найти маленькое отвертие в защитной оболочке планеты и затекает, лишая кислорода, обрекая на верную смерть. Юнги. Потому что с Хосоком все хорошо. Он твердо стоит на своих двух, крепко за плечи держит, дышит ровно, только по глазам можно понять, что переживает. У Хосока в голове сплошные ругательства. Он уже тысячу раз пожалел, что в очередной раз вынул свой язык, не подумав. У Хосока мелко дрожат сжатые на плечах Мина пальцы из-за напряжения, но он держится, терпеливо ждет, старается чужие глаза поймать, но не получается: те прячутся за выбившийся из-под шапки челкой, судорожно бегают туда-сюда, как у наркомана, а дыхание сбито к черту. «Боже, только не грохнись тут в обморок, прошу», — молится Хосок, даже не думая, что у самого сейчас ноги подкосятся. Юнги жует свою нижнюю губу, старается успокоиться, чтобы хуже не стало. Все хорошо. Это Чон Хосок, которому он сегодня основу своих переживаний поведал. Остался последний скелет — ненавистная болезнь, с которой он проживает каждый день, начиная с самого рождения. Из-за нее были синяки на теле, от нее остались не видные на белоснежном цвете коже шрамы. От нее не избавиться, не излечиться. Люди еще не придумали. Поэтому Юнги приходится с восемнадцати лет маскировать ее, чтобы хотя бы немного чувствовать себя как все. Он привык к этой жизни. Уже даже практически забыл, кто он. Об этой болезни знает только Лю, и то, только два года всей их дружбы. О таком незнакомому человеку так просто не скажешь. Но Чон Хосоку хочется довериться. Он та еще заноза в заднице, которая все равно не отстанет, пока своего не добьется. Это понял Юнги за прошедшие две недели. Обычно, он долго раскрывает людей, понимает, но Чон Хосок уже с самой первой встречи был открытой книгой. Вот только читать ее тогда совсем не хотелось. А сейчас, Юнги кажется, что они знакомы далеко не две недели. Похоже, он и правда попал в Страну чудес. Которую рано или поздно придется покинуть. Юнги прикрывает веки, достает из самого дальнего и пыльного угла шкафа последний скелет, ожидающий своего часа, снимает с него ниточки, успевших наплести пауков паутины, пальцами оглаживает и выбрасывает так резко и неожиданно, что пугает не только собеседника, но и себя: — Альбинизмом.