Могила для светлячка

      Итачи устало выдохнул и наотмашь ударил её по щеке.       — Подъём.       Чтобы ещё хоть раз он послушался её идиотских, непродуманных планов.        Хотару медленно-медленно приоткрыла глаза. И сразу же скривилась. Ну да, как минимум голова и шея у неё болеть должны.       — Ну. Вставай.       — Что… — выдавила она и с усилием приподнялась, обхватывая ладонями лицо. Выглядела она плохо. Вот прямо плохо. Кожа будто сероватая, круги под глазами, кажется, потемнели и запали сильнее. Но не было у них времени расслабляться, хотя он и сам бы сейчас прилёг рядом с удовольствием. Ломать ментальное сопротивление члена Анбу — это вам не детские забавы.       — Ты уже часа полтора ни на что не реагируешь. Больше ждать не могу, извини уж. И тебе чертовски повезло, что та девушка носила с собой противоядия, — сказал Итачи, отстраняясь от неё.       — Ещё бы она не носила… — недовольно пробормотала Хотару, кладя руку на шею. Ранки от сенбонов были залеплены пластырем.       Она покосилась на мокрую марлю в красных разводах, лежащую в его руке, что вытирала кровь из ран и холодный пот со лба, пока она была в отключке.       — Спасибо, — угловато произнесла она, отворачиваясь. — Кажется, теперь я в долгу.       — Нет. Это я теперь не в долгу.       Пальцы её правой руки машинально сжались и разжались. Отсюда не было видно шрамов на ладони, но Итачи знал, что они там есть.       Сейчас не важно. В чём ещё очень повезло — хозяин гостиного дома оказался из тех, кому бумажка в две тысячи рё способна затмить разум настолько, что и труп в номере будет благополучно забыт, хоть и на время. И никаких шаринганов.       Конечно, когда сюда доберётся Анбу, он всё расскажет. И покажет. Но это ничего. Главное, сейчас уйти.       Итачи злился, что она позволила себя отравить, и в то же время немного жалел, видя, что ей всё ещё плохо, но темп задавал хороший. Их найдут, это вопрос времени. Но пока что надо успеть уйти с прицела и всё продумать.       Остров маленький, но глухих мест тут хватает, стоит только отойти от поселений на достаточное расстояние. Пока Хотару, подложив плащ под голову, переводила дух на влажной от тумана траве, Итачи вглядывался в путаные очертания рощи, мечтал о средстве от комаров и анализировал.       Уходить и скрываться они могут долго, но, опять же, их найдут. Рано или поздно. Ловить Шестихвостого с Анбу на хвосте — плохая идея. Поэтому легче принять бой. Тем более что в отряде всего четыре человека.       Скоро они покинули сырую рощу и, не стесняясь, вышли на главную дорогу. Пока пойдут в сторону северного порта, чтобы убраться с Суториму. Успеют их нагнать на этом острове, не успеют — зависит уже от Анбу.

* * *

      Напряжение электричеством покалывало нервы — непрерывно, пока они двигались сквозь ночную туманную тьму по безлюдным дорогам. Спустя несколько часов впереди показались очертания какой-то деревушки. Белая дымка скрадывала редкие огоньки домов.       Прежде, чем Итачи успел прикинуть, стоит ли идти дальше или остаться здесь на ночь, кто-то бесшумно вышел из тумана. Он не видел, но немедленно ощутил спиной.       Молодцы какие. Быстро. Видимо, у них есть хороший сенсор.       — Один из членов нашей команды не выходит на связь. Это ваших рук дело? — спокойный голос донёсся сзади.       — Она мертва, — ответил Итачи и повернулся. Четыре фигуры, одетые в стандартную чёрно-серую униформу Анбу Киригакуре, лица скрыты за глухими белыми масками с узкими прорезями для глаз.       Тот, кто говорил с ним, молча развернулся к Хотару.       — Хака Хотару, — маска приглушала голос, — предлагаю вам пойти с нами.       — Предлагаю вам пойти нахер.       Ну, да. Что ещё можно от неё ожидать.       Ответ словно стал командой к действию, и всё вокруг мгновенно пришло в движение. Человек, что говорил, и ещё один бросились на Хотару. Оставшиеся двое, с оружием наголо — к Итачи.       — Мне не предложите пойти с вами? — вежливо поинтересовался он, отбивая кунаем атаки.       — Заложников не берём, — коротко раздалось из-под маски, и всё вокруг утонуло в звуках ударов и скрежете жадного до крови металла.       Не использовать Мангекё. Даже если всё затянется. Ни за что не использовать Мангекё.       Как в той подворотне — его огненные техники, схлёстываясь с техниками воды, заполняли пространство тёплым паром. Его клубы смешивались с туманом вокруг, набрасывая на бой белёсую завесу — не проглянуть.       Хотару это лишь играло на руку, туман — её колыбель. Итачи ориентировался на звук и всполохи чакры Анбу, что видел его шаринган.       Кажется, они навели хорошие справки о нём. Ему не удавалось установить ни с кем зрительный контакт, чтобы закончить всё по щелчку. Маски с узкими прорезями только усложняли задачу.       Ничего. Значит, кунаи, сюрикены и огонь.       В Анбу Кири хорошие бойцы. Но отряды оининов специализируются на тихих убийствах, а не мощных разрушительных техниках. И их атаки, основанные на кендзюцу и попытках обездвижить противника, шаринган видел очень хорошо. Слишком хорошо, чтобы они достигали цели.       Удар, удар, блок, контрудар. Отбить кунай второго своим, выбросить в воздух десяток сюрикенов, рассекающих туманную взвесь. Схватить ближайшего, что отвлёкся на них, за рукав и опрокинуть на землю, отшвырнуть второго ударом ноги.       Со стороны Хотару слышался только приглушаемый туманом звон и лязг. Кажется, против неё был капитан отряда, и он тоже сражался катаной. Чакру второго её противника Итачи мельком заметил вдалеке, и она едва теплилась.       Итачи развернулся и скользящим ударом по касательной сбил маску с лица упавшего на землю. Случайный краткий контакт глазами — он оставил попытки встать, и Итачи сбросил с пальцев несколько сюрикенов, прямо в шею.       Лёгкие жгло неимоверно. Увернувшись от водяного хлыста, он отступил в туман. Прыжок высоко в воздух, летящие кунаи, что сбивают друг друга, задавая верную траекторию, атакуя из слепой зоны противника — и второй Анбу рухнул на землю.       Итачи перевёл дух, подавляя хриплый кашель. Бой слева все ещё продолжался, и в постепенно рассеивающейся белой мгле он увидел — да, они сражаются на катанах, и на равных. Это точно капитан отряда.       Хотару уклонилась от взмаха лезвия и, подавшись назад, резко ударила ногой в челюсть, как тогда Кисаме. Нет. Не достала. Капитан будто предсказывал её движения. Только маску сбила с лица, и она с грохотом покатилась по каменной дороге.       Её занесённый клинок вдруг остановился и задрожал. Что? Это последствия яда? Или раны на правой руке?       Итачи было бросился в их сторону, но осёкся, заметив лицо капитана. Это был человек чуть за тридцать, с каштановыми волосами и лучистыми морщинками в уголках глаз. И он улыбался. Измученно, печально и виновато, как будто сейчас извинится за что-то перед своей противницей.       Хотару зажала рот ладонью. Её руки крупно задрожали, кажется, катана сейчас выпадет. На бесконечные секунды в тумане повисла тишина. С такого расстояния Итачи слышал её громкое, лихорадочное дыхание.       — Хотару… — спокойно начал человек.       — Даже не отказались от этого задания, — перебила она.       Отсюда её лицо выглядело так, будто сейчас она упадёт на колени. В выражении капитана на мгновение отразилась мука и тут же исчезла в хладнокровной выдержке.       — Именно я должен исправлять собственные ошибки.       — Ошибки… — эхом повторила Хотару, глядя себе под ноги. — Тогда почему вы выглядите таким виноватым, сэнсэй?       — Потому что я виноват, — немедленно ответил капитан с безжалостной сталью в голосе. — Я позволил тебе превратиться в это.       Итачи видел, что она изо всех сил пытается выровнять дыхание и унять трясущиеся руки, но не очень-то преуспевает. Самым лучшим вариантом было бы прямо сейчас атаковать его самому, но Итачи не смел вмешаться.       — В это меня превратил Туман, и вы это знаете, — медленно произнесла Хотару, всё ещё не поднимая взгляд, — но продолжаете служить этому проклятому месту.       — Потому что…       — Да мне плевать, почему. Вы давно упустили время, отведённое на чтение мне лекций, Тэмотсу-сэнсэй.       — Мне жаль, — коротко сказал он. Катана неспешно поднялась.       Лезвия с лязгом врезались друг в друга. Итачи наблюдал за этим жутким танцем и видел — капитан заметно потерял в решимости, а Хотару стала злее и быстрее. Но лицо у неё стало неестественно, по-кукольному спокойное.       Внезапно кто-то сзади слабо выкрикнул: «Тэмотсу-тайчо!» Итачи, не задумываясь, бросил кунай, сбивая тот, что летел в Хотару, обернулся и коротким ударом вырубил пошатывающегося Анбу.       Возможно, Хотару воспользовалась секундным отвлечением противника, что создала эта глупая попытка помочь. Повернувшись, Итачи едва успел заметить молниеносное движение.       Лезвие её катаны распороло серый жилет, снесло кость ребра, вонзилось в сердце и вышло из спины капитана. В светлых глазах на секунду мелькнул беспредельный, невыносимый ужас, как будто она не поняла, что только что сделала.       Ручеек крови пробежал по металлу и тихонько закапал наземь, разрезая туман красным. Снова несколько бесконечных секунд, и капитан захрипел, хватаясь рукой за её катану.       Его колени медленно подогнулись, и он осел на землю. Хотару следовала за его движениями, послушно вытащила лезвие, поддаваясь нажиму его руки.       — Ученик… превзошёл своего учителя… — хрипло сказал капитан, зажимая рану в груди. — Хотя… уже давно…       Она ничего не сказала, и Итачи видел, как снова затряслись её руки. Это было так знакомо. Глупое, глупое и необучаемое сердце, оно всегда разрывается, как в первый раз.       — Я никогда тебя не ненавидел, Хотару… И сейчас не ненавижу…       Его глаза закрылись, и губы исказились в подобие слабой, виноватой улыбки. Хотару подхватила заваливающееся ничком тело и бережно опустила на камни дороги. Замерла.       Итачи дал ей пару минут. Дальше — нет возможности и нет необходимости. Только больнее становится — он уж знал.       Он подошёл и положил руку на её плечо.       — Пойдём.       И она спокойно пошла, хотя Итачи ожидал, что придётся её нести.

* * *

      С острова они выбрались под утро. В такой час найти лодочника, который согласился бы везти их, было непросто, но хрустящие бумажки снова творили свои чудеса. Если бы Какузу видел, как Итачи расходует выданные на миссии деньги, то определённо схватился бы за сердце — какое-то из пяти.       Но Какузу уже мёртв, а девчонка, что носит теперь его кольцо на среднем пальце левой руки, слишком тонком для его размера, идёт рядом и пытается вести себя как обычно. Хотя заторможенные движения и стеклянный взгляд говорят за себя.       На центральном острове было уже не так глухо, как на Суториму, но всё-таки бедно и как-то потрёпанно — Мизу но Куни вообще страна небогатая. И несчастливая. Об этом думал Итачи, пока они шли через портовый городок, замерший в предутренней дымке, и искали гостиный дом.       Сварливая работница, дремавшая в закутке первого этажа, была явно недовольна поздними гостями, но чай принесла быстро. Они вполголоса обсудили обстановку — что из-за одной ликвидированной команды никто не станет поднимать на ноги всю страну, что кто-то явно выжил, но отправится не на их поиски, а на больничную койку, что нужно завершить миссию как можно быстрее и убраться из Мизу. И Хотару ушла наверх, оставив чашку нетронутой.       Итачи посидел ещё, по привычке глядя на улицу, неохотно впускающую в свою темноту предрассветные сумерки. Поднялся в комнату — её футон был расстелен, но пустовал — и попытался заснуть. Заранее зная, что наивно даже мечтать так просто забыться. Хотя он и выдохся порядком.       Тихонько отодвинув перегородку, он выскользнул на террасу и опустился на дощатый пол. Было сыро, до промозглости — всё этот вездесущий туман.       И почему так тоскливо, мерзко? Итачи привык закрывать сердце на десять замков. Носить хладнокровную маску так долго и с таким рвением, что она стала настоящим лицом. Такую жизнь, как он ведёт, невозможно жить иначе, как подавляя все свои эмоции. И потому, что это часть его тщательно выстраиваемого образа, и потому, что выдерживать их невозможно.       И он даже не считал себя каким-то особенно чутким человеком. Эмпатичным. Но отец ведь сказал ему тогда, что он очень добрый. Наверное, это нельзя подавить, потому и чувствует.       И, в конце концов, это были его последние слова.       Итачи подумал о том, будет ли Саске смотреть на свои руки, что убьют его, с тем же ужасом, с которым смотрела Хотару на своё лезвие в тот момент. Осталось ли у него что-то к брату, кроме выжигающей ненависти, которую Итачи так кропотливо ему прививал? Он надеялся, что нет. Это совершенно не нужно.       В его беспорядочные мысли вдруг вмешался звук из-за спины. Едва-едва различимый, но здесь очень тихо, так что всё слышно. Это чьи-то задушенные всхлипы сквозь прижатые ко рту ладони.       Он откинул голову на столбик, у которого сидел, и закрыл глаза. Что ещё он может ей дать, кроме того, чтобы сидеть так тихо и неподвижно, как это только возможно?

* * *

      Наутро всё было как обычно. Итачи обходил порт — как же всё-таки некомфортно теперь в этом плаще, когда красные облака на нём стали куда знаменитее, но хотя бы воротник прикрывает лицо — и осторожно разговаривал с местными. Любая мелочь, сплетня о беглом джинчуурики — уже хорошо. Повсюду пахло холодным морем и мокрыми досками.       Вечером они переместились в другую гостиницу, не рискуя задерживаться подолгу на одном месте. Благо, здесь довольно большой город. В нём легко потеряться.       Очередной приступ рвущего кашля застал в неподходящий момент, и сразу же стало плохо. Итачи решил вернуться в номер пораньше, оставив вечерний поиск информации на завтра.       Просто прилечь на татами. В какое же разваливающееся, жалкое тело он теперь превратился — и думать смешно.       Но в номере уже сидела Хотару. А она вообще сегодня хоть что-то искала?       Так они и застряли, в тупом межвременьи, когда спускаться за ужином, в общем-то, рано, и уж тем более рано спать, и некуда себя приткнуть. Но почему-то никто не уходил из комнаты, хотя Итачи подумал, что ей хотелось побыть одной.       — Ты расскажешь мне, кем был тот человек?       И зачем он спросил? Наверное, потому и спросил, что она упорно сидела здесь, хотя могла бы сбежать из его общества. Может быть, она хотела, чтобы он спросил.       — Которого я убила? — риторически откликнулась Хотару, тихо упиваясь мазохизмом формулировки.       Итачи лежал на татами, разглядывая потолок. Ему не было видно её лица, и он не знал, отчего повисла тишина — подбирала ли она слова, или просто сдавило горло.       — Это был мой учитель, — наконец, произнесла она. — Мой любимый учитель. Я покривила тогда душой. Не все, кто мне дорог, были мертвы, когда я пьяная с тобой спорила. Но теперь это правда, Итачи-сан.       До Итачи донёсся судорожный выдох, нелепо спрятанный в ладошку. Примерно то же самое, что и его дурацкие порывы прятать таблетки при неспособности сдерживать кровавый кашель при людях.       — Он был единственным человеком, кроме моего брата, который правда не считал меня монстром, никогда, — добавила Хотару, и голос зазвучал сдавленно. — Я надеялась, что… Я надеялась, что хотя бы с ним всё будет нормально, и он будет жив, и…       Кончик фразы надломился на высокой ноте и пропал где-то за сцепленными до боли зубами. В комнате снова повисла тишина, какая-то болезненная.       — Он поддавался тебе, — вдруг сказал Итачи. — Он позволил тебе это сделать.       Это было так. Итачи всё видел — быть может, сначала он и вправду бился всерьёз. Но после того, как слетела маска, его движения совсем изменились, ослабли. Может быть, из-за разговора его рука дрогнула. Может быть, он с самого начала хотел умереть там, осознанно или неосознанно. И это было такое знакомое чувство.       — Я… Я… Предполагала это, но… Точно сказать… — сбивчиво начала она, шумно сглотнув, и вдруг как будто пришла в себя: — Не надо меня утешать!       Это правда. Потому что от перестановки слагаемых сумма не меняется. Она остаётся смертью. Он очень хорошо это знал.       — Надо пойти поесть. И не отказывайся.