Могила для светлячка

      В белых туманах Мизу, что не имеют ни конца ни края, кажется, проявляется ярко один только цвет — красные всполохи клюквы, щедро рассыпанной в этих болотистых местностях. Будто пятна крови в белёсой мгле. Так виделось глазам Итачи, что часто подводили его, постепенно теряя свет.       Глаза Хотару его не теряли, хоть и лишь тот, внешний, которым ровно горели всегда — но видели в этом тумане гораздо больше крови, чем Итачи.       Они покинули портовый городок, оставляя позади холодное море. Дорога вела в Киригакуре, где им определённо понадобится хенге — стало слишком небезопасно. Но Хотару настаивала, чтобы они осматривали и селения по пути. Всё оттягивает момент.       — Мы тратим время, — произнёс Итачи, придвигая к себе чашку чая. Гомон забегаловки поглощал их разговоры, и можно было почти не опасаться быть услышанными.       — Соваться в Кири опасно.       — Ты не из-за этого не хочешь туда идти.       — Нашёлся чёртов умник.       — Мы тратим время. Нас уже могут снова искать.       Хотару закатила глаза и громко вздохнула. Иногда он ощущал себя рядом с ней как с маленьким ребёнком. Даже не иногда. Даже не с маленьким, а конкретно маленьким и глупым.       — Посмотри уже в глаза реальности, которую ты создала, — жёстко сказал он, сцепляясь с ней взглядом.       — Будешь учить меня жить? — с неприкрытой враждебностью ответила она.       Поодаль группа людей взорвалась смехом, создавая максимально неуместный фон их разговору.       — Тебе бы не помешало, чтобы кто-то научил тебя жить с выборами, которые ты сама сделала. Правда, этому можно научиться только самостоятельно.       — Жить, говоришь, — повторила она, понизив голос. — С выборами.       Её пальцы, лежащие на потрёпанном столе, сжались и разжались. Видимо, это какая-то привычка.       — Да как можно жить с выборами, если ты никогда не уверен, были ли они правильными?! — тон взлетел, и ладонь резко грохнула по столешнице, заставив чашки жалобно лязгнуть. — Как ты можешь думать, что выбор был правильный?!       Все глаза в забегаловке уже смотрели в их сторону. Даже гомон как-то умолк.       Итачи, не меняясь в лице, спокойно сделал последний глоток чая, отставил чашку, поднялся, взял Хотару за локоть и вывел на улицу.       Она определённо ребёнок и не способна управлять своими эмоциями. И определённо права в том, что сказала.       Это всегда был самый страшный для него уголок, куда только могли забрести мысли.

* * *

      Спорить дальше о стратегии им не пришлось. Итачи только успел выпить очередную порцию таблеток, которые с огромным облегчением нашёл в аптеке портового города после того, как они закончились. И появился Зецу — просто вылез из татами, будто ниоткуда, как всегда.       Хотару коротко вскрикнула и отползла назад. Видимо, решила, что недостаточно шума сегодня произвела.       — А я смотрю, ты у нас нервная, — протянула белая часть своим высоким, ломким голосом.       «О да».       По данным Зецу оказалось, что они идут совершенно не в ту сторону. Шестихвостый был замечен на северо-востоке острова, ближе к Каминари но Куни. Остаётся надеяться, что он не собирается пересекать море и усложнять им задачу.       Шпион скрылся так же, как и появился, уползая в татами. Хотару откинулась на стену и закрыла глаза. Облегчение на неё лице, освещённом трепещущими огоньками свечей, было просто написано.       — Видимо, даже от гигантских алоэ бывает польза, — пробормотала она.       «Скорее уж мухоловок», — подумал Итачи и полез в шкаф за футоном. Им наверняка придётся сойти в леса — для скорости передвижения и просто для безопасности. Так что перед жизнью в полевых условиях надо хорошо отдохнуть.       Но сон, конечно, не шёл к нему. Голову заполняли вязкие, тягучие размышления, в которых маячили лица — Орочимару, отец, Саске, Кисаме. Хотару. Он посмотрел на неё из-под прикрытых век. Сидит, скрестив ноги, на футоне, и вертит в руках свой протектор с перечёркнутым символом, выражение глаз не видно под упавшими на лицо светлыми прядями.       Почему он вообще с ней возится? Почему позволяет себе разговаривать больше и о большем, чем с Кисаме? И что за странное чувство она у него вызывает?       Наверное… Наверное она просто слишком… жалкая. Да, жалкая. У каждого есть своя боль. У Итачи — своя. У Кисаме — тоже своя. И у неё. Но, в отличие от всех тех людей с изуродованной судьбой, что он встречал, она не умела её скрыть. Слишком слабая, чтобы вынести её на своих плечах, или просто сломавшаяся в определённый момент.       Но, возможно, это неумение запереть своё сердце и закопать душу заставляло других, что хранили свою боль гораздо глубже, тянуться к ней. В ней была тьма — много тьмы, и она умела ненавидеть. Но почему-то умела и принимать — сквозь острые слова и ядовитые ухмылки, слишком детские, чтобы быть по-настоящему злыми, умела не осуждать людей, таких людей, как он. Плеваться ядом, а потом приносить данго в пакетике. Это ощущалось порой, это отношение. Может, поэтому перед ней склонял голову даже Кисаме, безжалостный, свирепый Кисаме, и возился как с сестрой. Может быть, она ему кого-то этим напоминала.       И поэтому Итачи пробивало рядом с ней — на странное, щемящее сопереживание, вообще на эмоции. Он даже злиться на неё всерьёз не мог, хоть она порой создавала столько проблем — и как только умудрялась, со всей своей силой и талантом, с которыми спорить из тех куноичи, что он знал, могли бы, пожалуй, разве что Конан и Цунаде. Видимо, сила есть — самоконтроля не надо. Отсюда все беды.       Эта её утомительная переменчивость — это ведь даже не маскарад. Наверное, она просто не понимает сама себя.       Итачи со вздохом сел на футоне. Сквозь тонкие сёдзи напротив проглядывала ночная тьма и неверный свет бумажных фонариков на террасе.       — Почему ты не ложишься спать? — спросил он.       Хотару сидела, поджав колени к груди, и уже не вертела протектор в руках, просто смотрела на него, аккуратно разложенного перед босыми ступнями.       — Что толку пытаться, — откликнулась она тихо. — Это ваше алоэ меня неплохо встормошило своим появлением. Теперь точно не засну.       Итачи колебался, но хотел спросить. Хотел узнать. И спросил.       — Почему тогда, после собрания, ты сказала Кисаме, что он сам может догадаться, из-за чего не знал о Хьётоне? — произнёс он медленно. И добавил всё-таки: — Это связано с тем, что ты рассказывала о своём учителе?       — У тебя просто отличная память. И аналитические способности.       — Я не настаиваю, — уточнил Итачи зачем-то.       Хотару подцепила пальцами лежащий протектор и снова начала осматривать. Да что она пытается в нём разглядеть?       — Это очень долгая история, Итачи-сан, — наконец, сказала она. — И я её ещё никому не рассказывала.       — Ночь тоже долгая, — ответил он.       — Не знаю, зачем тебе это слышать…       — Хочу понять, — неуверенно произнёс Итачи.       — Что понять?       — Не знаю.       Она вздохнула и отложила повязку в сторону. Вытянула ноги, откинула голову на стену позади — лицо было уставшим, просто очень уставшим.       — Если бы я носила фамилию отца, то меня бы звали Юки Хотару, — медленно, подбирая слова, начала она. — Но он не носил её сам. Хака — это фамилия моей матери. В браке с ней ему более-менее успешно удавалось скрывать своё происхождение… А всё потому, что за него в этой стране могли и убить, — её губы тронула какая-то горькая полуулыбка. — Да и до сих пор, наверное, могут. Хьётон — это Кеккей Генкай нашего клана. А в Мизу те, кто обладает Кеккей Генкай — по определению изгои и монстры. Ведь на кого-то надо повесить вину за все беды, через которые протащили страну. Кого-то надо ненавидеть. Поэтому клан Юки зовётся проклятым. Звался, пока существовал.       Что-то неспокойно шевельнулось в груди Итачи. Проклятый клан. Клан, на который нужно перевесить всю ответственность. Как это чертовски знакомо… Но нет. Нет, потому что клан Учиха действительно был повинен во многом. И не только был ненавидим. Сам жил под вековым проклятием собственной ненависти.       — Мать я почти не помню. Она была шиноби тоже и просто погибла на какой-то миссии, даже не на войне. Я была очень маленькой. И отец с тех пор талдычил мне, не переставая, про то, как это почётно — умереть за родину, про то, что высший долг любого шиноби деревни — защита Киригакуре и бла-бла-бла. Это, правда, ему не помешало постепенно слететь с катушек после её смерти. Наверное, он её любил.       «И бла-бла-бла», — эхом отозвалось в сознании Итачи. Вот к чему в её сознании сводилось всё, на чём целиком строилась его собственная жизнь.       — Я верила каждому его слову, хотя половину не понимала тогда. И мечтала жить и умереть как мать, ну, вернее, тот её образ, что я себе вообразила. Верила даже после того, как отец попытался меня убить, — безэмоционально произнесла Хотару и, подняв глаза, пересеклась с его вопросительным взглядом под нахмурившимися бровями. — Я же говорю, у него крыша поехала. Примерно в том возрасте у меня пробудился Хьётон, и он решил, что единственный путь, который может избавить его дочь от жизни в постоянном страхе и преследовании — это быстрая смерть.       Её выражение лица и голос казались рассеянными, хоть она и говорила о страшных вещах. Видимо, она тогда была слишком маленькой, чтобы в полной мере осознавать происходящее и чтобы вообще его помнить в красках.       — Когда я поняла, что он всерьёз пытается меня прикончить, я просто впала в истерику. Да мне было-то… лет шесть, семь, я не помню. В общем, когда я пришла в себя… — она вздохнула, — он лежал на полу, в крови. Мёртвый. И ещё помню, что всё в доме было покрыто изморозью. Потом я просто упала в обморок, кажется. — Хотару устало потёрла висок рукой. — Меня нашли бывшие товарищи отца, из Анбу, где он служил, пока совсем из ума не выжил. И в итоге… — она запнулась и продолжила таким тоном, будто собиралась сказать какую-то невероятную глупость, — руководство Кири сочло меня очень… перспективной. Ну, раз я смогла дать отпор джонину, бывшему Анбу.       Вот как. Значит, ещё кое-что они делят на двоих. Кровь отца на руках.       — Меня отправили в академию посередине года, запретили говорить об отце и использовать Хьётон на людях, ну и завалили дополнительными занятиями. Но в такой маленькой стране и в такой маленькой деревне, — она повернулась к перегородкам, ведущим на террасу, словно ожидала разглядеть за ними далёкие огни Киригакуре, — слухи расползаются быстро и с удовольствием. Меня называли отцеубийцей и чудовищем с проклятой кровью, но только за глаза, потому что при встрече шарахались — и сверстники, и взрослые. А заодно и от моего брата, а он даже и Хьётон не пробудил. — Итачи ощутил, как её голос неуловимо начал меняться, едва речь зашла о брате. — Единственный человек, который относился ко мне как к обычному ребёнку… — здесь голос уже явно дрогнул, как будто имя застряло у неё в горле. — Это был Тэмотсу-сэнсэй. Он занимался со мной дополнительно, по приказу руководства…       Хотару глубоко вздохнула, закрывая глаза. Итачи вспомнился мальчишка-джинчуурики Конохи, ненавидимый в детстве всеми просто за факт своего существования — Наруто Узумаки. Сын Йондайме Хокаге. Товарищ Саске по команде. Бывший. До того, как Саске покинул деревню...       — Это он учил меня владеть катаной. И всегда был ко мне очень добр. Он часто… приглашал нас с братом к себе домой, кормил ужином, сам готовил, он жил один всегда, и, в общем, когда мне было уже… — Хотару внезапно замолчала, словно что-то оборвало её напряжённый голос, и шумно сглотнула. Тишина в комнате казалась звенящей.       — Расскажи мне о своём брате, — тихо попросил Итачи после некоторого молчания. Лёг обратно на футон, повернувшись к ней лицом. Комната здесь была такая маленькая, что её вытянутые ноги едва не касались его постели, и он мог видеть каждую эмоцию, что трогала её лицо.       — Его звали Хирото, — выдавила она с усилием. — Он мне даже не родной брат… Троюродный… Но мы росли как родные, он потерял родителей ещё раньше меня. И был немного старше, но… но я всегда чувствовала, что это я за него в ответе, ведь я… дохера одарённая, — со внезапным порывом злой иронии закончила она и резко выдохнула, прежде чем продолжить. — Я думала о нём на выпускном экзамене. На том, за который Кири прозвали Деревней Кровавого Тумана. Думала, что не могу тут умереть, на мне же Хирото, да и нужно же мне защищать деревню. И если я выиграю, значит, проигравшие были слишком слабы, и для Кири было бы опасно, если бы они стали шиноби. Примерно такой ход мысли у меня был, когда я убила пять человек из академии. Мне ещё повезло, что я закончила курс чуть не втрое быстрее положенного, и мне не пришлось выходить против собственных одноклассников — так обычно и было ведь...       У Конохи было много мрачных, чудовищных секретов, один из которых сейчас лежал на футоне где-то в Мизу но Куни и слушал чужой сбивчивый рассказ; тёмная сторона во власти человека с перебинтованным лицом, что с детства было выжжено в памяти Итачи в мельчайших подробностях, которые он предпочёл бы забыть, да не мог. Но Кири, кажется, совершенно не отставала.       Не то чтобы Итачи не знал о Кровавом Тумане. Но это ощущалось совершенно иначе из уст живого человека, который прошёл через него сам.       — Меня быстренько загребли в Анбу, — продолжила Хотару напряжённо. — У руководства просто руки чесались поскорее использовать такой инструмент. У того же руководства, которому плевать было на любые преследования таких же как я, людей с Кеккей Генкай, потому что им было это выгодно… В общем, Хирото в итоге тоже вступил… Мы с ним мечтали вместе, как защитим Киригакуре, как… восстановим клан и его доброе имя… Три «ха-ха»...       Что-то, что беспокойно шевелилось до этого в груди Итачи, задавило совсем болезненно. Он так сильно её понимал, что страшно становилось. В одиннадцать лет он уже был в Анбу. В тринадцать стал капитаном. И мечтал, вместе с Шисуи мечтал, до последнего ведь мечтал, что они смогут изменить клан — пока вся надежда не разбилась вдребезги окончательно, когда Данзо, человек с перебинтованным лицом, забрал глаз Шисуи. И он прыгнул с обрыва, унося вместе с собой, разбиваться о камни и ревущий поток реки, все чаяния избежать самого страшного.       Молчание вновь затянулось, и Итачи, выныривая из собственных мыслей, заметил взгляд Хотару — какой-то пустой. Смотрящий сквозь пространство. Только ощутив на себе его глаза, она вернулась в реальность.       — И вот тогда, Итачи-сан, начался просто пиздец, — тихо произнесла она и снова помолчала какое-то время, прежде чем продолжить. — Сначала мы оба работали в команде Тэмотсу-сэнсэя. А потом я… стала капитаном сама. Я… Я никогда не должна была этого делать.       Её ноги инстинктивно подогнулись, прижимаясь к груди в защитном жесте.       — Спустя года полтора… Была миссия. Ну, там было связано с… Ладно, это не важно… Я… Дело в том… — заговорила она, сбиваясь на каждом слове, и её тон ощущался как натянутая до предела струна, а в глазах засело какое-то выражение растерянности и ужаса. Итачи вдруг понял, что она на грани истерики. — Нам нужно было доставить сверхсекретную информацию. От этого… грёбанного свитка зависел буквально мир между Кири и Ивой, а он был… призрачно-шаткий… ещё после трагедии на перевале Йосуга…       Она зажмурилась и часто задышала через рот, не в силах продолжать.       — Короче, — отрезала она после недолгой паузы, будто взяла себя в руки, — мы проиграли. За нами было три отряда Кумогакуре. И все… — её отвердевший голос внезапно снова сорвался в истерические нотки. — Все в моей команде погибли… Я была их грёбанным капитаном… Я была той, кого они звали Хотару-тайчо, кому они доверяли всё, и я… Я… Я дала им умереть… — её руки внезапно обхватили лицо и, ползя вверх, вцепились в волосы, и костяшки пальцев побелели. — Мы с Хирото остались, и...       Итачи был уверен, что она нет-нет и разрыдается. Но она только сжимала до боли волосы и, пялясь в пустоту растерянным взглядом, потихоньку раскачивалась из стороны в сторону, терпя накрывшую волну.       — Дело в том, что… — продолжила она вновь. — Свитки такой важности с недавних пор запечатывали прямо в тело одного из членов команды. Чтобы его невозможно было так просто отобрать… И кто-то слил информацию… Кумо знали, что свиток запечатан в ком-то из нас… Они знали даже то, что свиток уничтожается со смертью носителя печати, и поэтому сначала обыскивали, прежде чем убить… — она сглотнула и произнесла севшим голосом: — А свиток был у Хирото.       Ещё до того, как она сказала это, Итачи уже знал, чем закончится история. Ему вдруг стало так душно, что захотелось немедленно встать и отодвинуть ведущие на улицу сёдзи, хоть за ними и была промозглая, туманная ночь.       — Его взяли. — Она звучала тихо и напряжённо до предела. — Я ничего не смогла сделать. А он только и орал, чтобы я его убила, сам не мог, они это предусмотрели... — Хотару пыталась продолжить, но слова не лезли из горла, намертво сведённого спазмом. Только долгой паузы она заговорила вновь, затаив дыхание от ужаса: — Я сделала, как он хотел. Я убила его.       Несколько секунд она держалась, но на выдохе новая волна накрыла её с головой. Комкая в белых пальцах волосы, она пригнулась к полу и вдруг заговорила снова, не своим голосом, высоким, быстрым, задушенным жутью:       — А знаешь, ведь самое ужасное, самый кошмарный момент, это даже не когда ты делаешь, а когда ты собираешься делать, это ужасное решение, ты его принимаешь, принимаешь, и проходят эти несколько секунд между окончательным решением и концом, и ты от них никогда, никогда в своей жизни не отмоешься…       — Я знаю, — выдохнул Итачи сухими губами, неожиданно для самого себя позволяя себе самое страшное своё откровение за все эти годы, откровение из двух слов.       Такая глухая, чёрная тоска, такая жуткая безнадёга сжала его сердце, и всё, всё то, самое ужасное, что преследовало его в ночных кошмарах, полезло из глубин сознания потоком тьмы наружу, роем омерзительных насекомых. Когда их взгляды пересеклись, её выглядел совершенно безумным. Он глядел на неё и видел даже не зеркало — отражение в чёрной воде.       Уже потом он поймёт, что совершенно потерял контроль над своим выражением лица в этот момент. Но уже сейчас что-то подсказывало ему, что они оба вряд ли захотят вспоминать то, что происходит сейчас. Глаза жгло — это активировался шаринган, повинуясь не воле — нахлынувшей боли.       Сколько так они сидели? Он не мог понять. Перед его взбунтовавшимся сознанием стояло лицо Саске. Он не знал, как выглядит он теперь, и видел того маленького мальчика, что зашёл в тёмную комнату, чтобы увидеть там трупы родителей и старшего брата над ними, сжимающего окровавленный меч.       В ту ночь, когда не стало клана Учиха, одна мысль непрерывно стучала в его висках, даже когда он, кажется, потерял способность чувствовать, перейдя свой предел шока: «Что я наделал? Что я наделал?» И она не осталась в затихшем навсегда квартале, намертво к нему прикипела, возвращалась с годами всё реже, но так же настойчиво. «Что я наделал?»       Удушающее напряжение постепенно покидало тело вместе с поверхностным, неверным дыханием. Саске перед его глазами расплывался, оставляя его снова в маленькой комнате, освещённой из угла дрожащим пламенем свечей.       — «Забери протектор», — сказала Хотару примерно через несколько вечностей, окончательно выдёргивая его из мыслей.       Итачи перевёл на неё взгляд. Она снова вытянула ноги, успокоилась и просто выглядела очень уставшей. Нет, измождённой.       — «Забери протектор» — это были его последние слова. Я успела его сдёрнуть, но оставила ему свой, просто бросила. Ведь он умер как шиноби Киригакуре. Как же без протектора, — безэмоционально продолжала она, водя указательным пальцем по широкой линии, пересекающей теперь значок на протекторе того, кто умер как шиноби Киригакуре. — Понятия не имею, как я оттуда ушла. Наверное, им не было особо интересно меня преследовать, раз свиток уже был уничтожен. Я была полуживая, истекала кровью, без чакры, но заставляла себя не сдохнуть, чтобы всем рассказать о подвиге Хирото. Отключилась в лесу неподалёку от Кири, но меня успели найти, прежде чем я ноги протянула.       Она выдохнула, снова судорожно, как выдыхают после долгих рыданий — но её глаза были сухими всё это время.       — Начался скандал. Переговоры были сорваны. На меня спустили всех собак, но мне вообще всё равно было в тот момент. Они даже начали расследование — кто-то же был виноват в утечке по поводу фууиндзюцу. Меня тоже подозревали. Но самое мерзкое, что подозревали и Хирото, посмертно. Ворошили всё по его поводу, что могли, своими грёбанными грязными руками. Людям же нужно кого-то ненавидеть. А я думала, он будет героем Кири, — она поглядела в сторону ночи, скрытой за бумажными перегородками, и вздохнула.       Итачи хотел сказать, что он был, но не сказал. Это глупо. Неуместно. Да и сумасшедший палач собственного клана не считает героями тех, кто умер за свою деревню.       — Очень быстро всё, во что я только верила, просто рухнуло. И у меня сдали нервы. Когда я уходила, моя же новая команда пыталась меня остановить. Живой или мёртвой. На этот раз я убила их не своим бездарным руководством, а просто убила. С ними был и Тэмотсу-сэнсэй, не знаю, как он успел. Вот перед ним у меня рука дрогнула. Но только в тот раз, — жёстко добавила она и снова вздохнула, как будто после всего ей всё время не хватало воздуха. — Всё. Занавес.       И комнату снова накрыла тишина. Итачи остро чувствовал, что должен что-то сказать. Но он не мог — слова не подбирались друг к другу, не склеивались, просто не лезли в разворошённый воспоминаниями, своими и чужими, разум. Он чувствовал себя уязвимым и отчего-то очень одиноким — так оно и было, но обычно он об этом не задумывался. Старался.       Хотару снова подтянула к себе коленки, но уже не в истеричном жесте, а просто устало, обхватила руками и положила на них голову.       — Вот и вся жизнь, идиотский рассказик на полчаса, — очень тихо донеслось до него. — И я понятия не имею… зачем вообще это рассказала.       — Потому что я сам попросил, — напомнил Итачи, и собственный голос звучал хрипло после долгого молчания.       Он поднялся и сел на футоне, движимый каким-то внутренним порывом. Сейчас ощущалось, что в комнате вообще-то не душно, а очень даже зябко.       — Спасибо за честность, Хотару, — произнёс он всё, что смог, почти что мягко. Непрохладно.       — Хотару, — эхом повторила она за ним, переходя на шёпот. — Понятия не имею, кто это.       Их взгляды пересеклись, и Итачи подумал, что вот сейчас она точно заплачет. Её брови мелко подёргивались, на дне светлых зрачков тонула боль — никуда не делась после затухшего приступа эмоций. «Не надо», — мысленно взмолился Итачи. Потому что совершенно не знал, что тогда ему делать.       Но этого снова не произошло. Её взгляд соскользнул куда-то в пустоту.       — Ничего личного, Итачи-сан, — вдруг произнесла она абсолютно бесцветным голосом, — но сделай мне одолжение. Маленькое одолжение.       Почему-то он сразу всё понял. Ещё прежде, чем она отняла ладонь от колена и мягко положила на татами, опускаясь на колени. Вторая ладонь — и она подалась вперёд. Ещё ближе. Так медленно. Давая время на отказ.       Лучше бы она заплакала.       Она вдруг оказалась так близко, что он уже ощущал горячее дыхание на своём лице. Как давно никто не был к нему так близко, кроме тех, что намеревались его убить. И это не давало ему пошевелиться.       Её ладонь поднялась и коснулась его подбородка, аккуратно, но не нежно. Скользнула вверх по щеке, провела по скуле и погрузилась тонкими пальцами в волосы на затылке. Их глаза снова встретились, и снова он видел боль в глубине светлых зрачков, отражавшую его собственную. Но то, что всегда казалось ему светлячками, обернулось теперь в недобрые огоньки на болоте, увлекающие куда-то в глухую топь.       Ладонь опустилась на плечо, скользнув по шее, и она одним движением оказалась у него на коленях. Какая же она тёплая. Медленно, как будто сквозь вязкий туман, он положил руки на её талию, и озверевший тактильный голод внутри радостно взвыл.       Отпустил её, быстро.       Вторая её ладонь легла на предплечье и неспеша поползла вверх, покрывая предательскими мурашками каждый миллиметр кожи, который проходила.       Немедленно сказал ей, что так нельзя.       Она приблизила своё лицо ещё и уткнулась в его переносицу своей, обдавая жарким дыханием. От неё пахло шампунем, стандартным гостиничным шампунем, и ещё чем-то тёплым. Всё было тёплым — её руки на плечах, медленно обвивающие шею, её тело, намертво пригвоздившее его к этому месту, её лицо и дыхание. Это ощущалось так остро в прохладной комнате, что всё его существо, кроме рациональной части, просто противилось тому, чтобы отстраниться.       Пришёл в себя! Что же ты делаешь, идиот!       Обернувшиеся вокруг шеи руки держали его так близко, на расстоянии миллиметров от её лица, как будто передумали давать всякий шанс на отступление.       Омерзительно пользоваться человеком, который не умеет справляться со стрессом иначе, чем самыми нездоровыми способами. Даже если это последний раз, когда ты можешь почувствовать кого-то так близко. Это омерзительно. Омерзительно.       Это и правда был последний раз в его жизни. Абсолютно точно. И поэтому, поэтому, а не из-за взбесившихся гормонов и инстинктов, он позволял ей. Ему так хотелось, чтобы это тепло рядом, что не принадлежало ему, не заканчивалось, не уходило, это всё, что ему вообще было сейчас нужно.       Хотару сократила последние миллиметры и прижалась губами к его сухим губам.       А вот без этого уж точно можно было и обойтись. Всё у него внутри свернулось в тугой комок, мучительно потянуло и волной мурашек разошлось по коже. Как же давно. Как же давно его не целовали. Годы.       Это был не поцелуй даже — томительное, беспорядочное что-то двух людей, чьи губы не привыкли никого целовать. Но даже это уже вызывало такое острое, мучительное удовольствие — мгновенно становилось жарко. И этого хватило, чтобы остатки того, что называется «голова на плечах», с грохотом разбились на части, затыкая все кричащие внутренние голоса. На время.       Пока не наступило это время, Итачи обхватил руками её талию, прижимая к себе, и легко опрокинул Хотару на футон, нависая сверху — только выдохнуть и успела.       Он не святой. И он знает, что такое случайный секс. Вот только перед этим не исповедуются, не рассказывают друг другу о том, как угробили всех, кто был в жизни важен и дорог, и не задыхаются от боли. Это всегда неприглядно, пусто и в глубине души противно. Итачи не хотел, чтобы сейчас было так, но именно так и было.       Их движения — болезненные, едва не грубые, едва не судорожные, будто каждый пытается что-то у другого отобрать. Их руки по локоть в крови, и любить они не умеют, только убивать, так что иного и ждать нельзя. Она вздрагивает через раз от прикосновений его ледяных пальцев, напоминая — от этого тепла, которого так требует зверь-тактильный голод внутри, веет могильным холодом. И в комнате так тихо — только сбивчивое дыхание в ухо, заканчивающееся еле различимым болезненным стоном, но цикады за перегородками стрекочут громче него.       Он может сколько угодно прижимать её к себе, но стена между ними, непроходимо-глухая, возведённая болью и руками призраков, от этого никуда не денется, да и не надо. Хотару больше не смотрит в глаза — кого она видит в нём, цепляясь за его плечи?       Она ведь и правда похожа, похожа на неё, на его первую любовь, такую, какой он представлял её, какой она никогда бы не выросла, потому что давно мертва. А он — уверен, что сейчас напоминает ей, может быть, уставшим лицом и тёмными волосами, её сэнсэя, чем угодно напоминает конвульсивному воображению, и поэтому они так бесконечно далеко друг от друга, а быть близко никому абсолютно и не нужно.       В конце он требовательно берёт её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза — что за темнота прячется на дне этого ровного света, и что ей нужно от его собственной тьмы? — и больно сжимает запястье. Мир вокруг даёт трещину и разлетается, но только на полдесятка секунд.       В коридоре гулко завыл ветер, он раскачал и фонарики на террасе — сквозь бумагу сёдзи видно колеблющийся из стороны в сторону свет. Ворвавшийся в тишину звук дал им обоим пощёчину, приводя в чувство, и Хотару немедленно отстранилась. Торопливо оделась, схватила плащ, накинула на плечи красные облака, напоминающие, кто они такие здесь, и исчезла за перегородкой, ведущей на террасу.       Послышались быстрые шаги босых ног по доскам, удаляющиеся куда-то далеко. Итачи натянул одеяло по подбородок и закрыл глаза.       Внезапно он обнаружил, что лёгкие горят, как после боя, а между ребёр уже давит, предвещая приступ кашля. Достойная награда за беспросветный эгоизм. Но хуже было чувство острого отвращения — к себе и ко всему.       Надо было остановить её. Надо было найти правильные слова и сказать их. Может быть, надо было её обнять и остановить после этого, хотя он был очень плох в таких вещах, как и в словах сопереживания, да и это непростительно не вязалось с его образом, который он так тщательно возводил. В конце концов, надо было просто заставить её лечь спать. Но не поступать с ней так.       Она очень слабая, просто беспомощная. И в этом так сильно от него отличается, что ему это тяжело понять. Но ведь у него всё ещё был Саске. Человек, ради которого он живёт, просыпается, засыпает, носит свою маску, делает и делал ужасные вещи, харкает кровью, выносит постоянную боль, не смеет жаловаться даже самому себе, вынуждает себя не сдохнуть раньше времени. Хотя его разрушающееся тело считает, что давно пора.       Если бы у него не было Саске — нет, если бы он убил его, своими руками убил, не был бы он так же слаб?       Наверное, нет, потому что давно был бы мёртв.       Итачи понимал, что нужно встать и найти Хотару. Вернуть её в комнату, сказать что-то правильное и заставить спать — хотя бы теперь, раз уж он не оказался способен сделать это сразу.       Но он знал, что не найдёт в себе слов, и сил пойти посмотреть ей в глаза не найдёт. И, не пытаясь даже сбросить липкое и холодное чувство, поселившееся в груди, забылся беспокойным сном, больше похожим на обморок.