Полнолуние

***

      Чон Хосок не думал, что вся проблема в этом городе. Ещё он не рассчитывал, что придётся сильно прибегать к чужой помощи. Его кости по общим ощущениям уже старые — долго не поактивничаешь. Но лёгкие сжимаются, вынуждая лишь смеяться над собственными ошибками. По крайней мере, ничего не бывает впустую.       — Боже, я всё ещё осознать не могу, что они поверили в эту чушь! — с тонким удивлением произносит Сокджин, закатывая глаза. Он стал случайным свидетелем нелепой лжи Хосока и не мог отойти, вспоминая целую лекцию, с уверенностью высшего уровня прозвучавшую из уст охотника, как правдоподобная сказка для полицейских.       — Держит домашнего волка — уму не постижимо! — Мужчина не знает: восхищаться ли навыками сказочника или рассмеяться с абсурдности и сильного доверия мужиков в полиции их города. — Ты бы ещё прямо сказал, что это оборотень, — качает головой Джин, вспоминая наконец о том, что он так и не допил свой чай, на который его пригласили в гости.       — Если есть история лучше — иди и расскажи им! — хмурится Чон, записывая что-то в толстую тетрадь в кожаном переплёте. После неудачной ночи появилось новое тело, словно намеренно оставленное на видном месте, кричащее о своём дерзком преступлении. Хосок, как человек, на которого роем слетелись и журналисты, и ничего не понимающие местные полицейские, не придумал ничего лучше, чем выдумать портрет предполагаемого преступника, которого он этой ночью чуть не поймал. И, по его словам, у этого ненормального существует странное увлечение, как у охотника. Он держит волка, чтобы спускать его потом на жертв. Скорее всего, укрытие где-то в лесу или вблизи леса, что объяснило бы места расчленения. Поэтому лучше искать не человека, а волка. Найдёте животное — найдете и его хозяина, по крайней мере, собака приведёт вас к нему.       — И никто даже не усомнился. Все так тебе поверили. Боже, я просто не могу с тупости нашей правоохранительной организации. А как их глаза-то горели! — улыбается Сокджин, смакуя цветочный привкус на языке. Жасминовый чай в такую погоду как нельзя приятен.       Чон спокойно принимает насмешки старшего. Ему, по сути, всё равно на логику других. Работа его заключается в другом, и, пока никто не собирается препятствовать её выполнению, ему абсолютно всё равно. Он никому ничего не собирался бы доказывать. Ему просто нужна свобода действий. А это лучше, когда ты кидаешь другим то, во что поверить проще всего. В чокнутого психопата с волком на цепи люди верят как-то очень охотно.       — Так что именно ты хотел со мной обсудить? Сам знаешь: я не смогу, как в молодости, побегать в погоне за злобным чудовищем, — последние слова из уст Сокджина выходят как-то иронично, они слабо пропитаны двойственностью. Мужчина слабо потирает свою изломанную и больную ногу, ярко намекая на неспособность помочь ничем другим, кроме своими знаниями. Впрочем, всё, что он знал, он уже давно рассказал. Ничего нового от него и не услышишь.       — Я знаю. Да и не нуждаюсь в этом. Просто есть парочка моментов, которые мне хочется обсудить. — Чон откладывает свою тетрадь и спокойно усаживается на мягкую софу напротив мужчины. Руки скрещивает в замок и смотрит с таким серьёзным видом, словно это действительно важно.       Сокджин вздыхает и отставляет пустую фарфоровую чашку из-под чая на невысокий журнальный столик. На самом деле он догадывался, о чём хотел бы поговорить молодой охотник. Но сам он к этому не кипел. Не хотел касаться своего прошлого так сильно, особенно сейчас, когда с появлением Чимина его жизнь изменилась. Он даже на какое-то время почувствовал себя обычным человеком. Почувствовал себя тем, кем должен был быть, с грустью вспоминая слова своего ныне покойного хорошего друга, по которому фантомной болью до сих пор сердце изнывает.       Но Чон Хосок был хорошим детективом. И, как любой хороший следователь, он стремился докопаться до глубинной правды, чем бы то не было. Потому что любой кусочек пазла важен и полезен для общей картины.       — Спрашивай, — спокойно выдыхает мужчина, расслабляясь в кресле. Не то, чтобы разговор им предстоял долгий — просто он давно хотел отпустить все это.       — Тот волк. Он был слишком разумным, словно полностью осознавал себя и мир, в котором оказался.       — Вероятно, эти превращения происходят давно — что в этом такого? Поведение, присущее человеку, и отличает оборотней от обычных волков.       — Этот был противоречивым. Он отличался от тех, с кем я обычно имел дело. Настолько, что у меня даже сомнения появились. А потом я вспомнил одну историю. Это произошло лет пятнадцать (?) назад, или шестнадцать? — Не засиживаясь на одном месте, Хосок прошёлся к своему месту, вытаскивая найденные каким-то образом копии старых газетных статей и прикрепляя к этому свои заметки.       Тонкие руки его разложили всё это перед Сокджином, заставляя того немного поморщиться от воспоминаний былого. Всё же это как раз то время, когда он повредил свою ногу, не имея возможности нормально ходить без опоры. Не имея возможности вернуться к своему мрачному и кровавому прошлому. И всё же… Он не был недоволен или сильно опечален. Нет. В его сердце на то время происходило нечто странное, и потому сейчас он мог вспоминать о том времени лишь с меланхолией и эмоциональным безразличием.       — Где-то около того. В городе, правда, все забыли об этом. Но там никто не выжил. Они все были убиты, — уголки губ складываются в холодную усмешку, а в глазах отражается мрак, за которым печаль скрывается.       — А что, если кому-то удалось спастись?       Сокджин вздрагивает. Этот вопрос его немного напрягает.       — Бред. Тогда была такая охота. Чьи только руки не были запятнаны кровью. Никто не смог бы.       — Необязательно взрослый. Даже я сейчас не уверен, что смог бы убить ребёнка. Тот оборотень. Он точно не был обращённым. Я, конечно, не видел чистокровных, но по рассказам о них и всем записям, а также благодаря своим глазам, я точно уверен: чтобы достичь такого согласования своих сущностей, он должен был родиться таким. Но он не выглядел, как взрослый. Ещё довольно несмышлённый. — Хосок недовольно вздыхает. На языке тихо тонет досада. Да. Несмотря на то, какое зло из себя представляют оборотни с их природной жаждой крови, — что всё человеческое и рациональное в них меркнет, — ему всё равно сложно убить ребёнка, который не успел пропитаться ни злом, ни агрессией. Чаще всего обращённого нельзя спасти. Потому, скорее убив такого, он бы принёс несчастному избавление и покой. Но если тот родился таким… Это отличается. Поэтому парень не уверен, смог бы он в то время сам направить оружие на ребёнка и хладнокровно лишить его жизни.       — Не думаю. Я собственноручно прикончил их вожака и его женщину. Думаешь, я не смог бы избавиться от щенков? Даже в детях много порока, а в детях таких, как они, их больше всего. Они монстры. Но… За других не ручаюсь.       — Вот как. Хорошо. — Хосок улыбается. Он выглядит удовлетворённым.       Джин кусает язык и отводит взгляд. Ему тошно от себя. От своих слов, от своих мыслей, но это правильно. Так и нужно. Как его всегда учили. И всё же он не врал: его руки в крови. В крови его лучшего друга и его любимой. Но кое в чём он слукавил. Монстром всё же был он, хотя и являлся человеком.       — Тогда думаю, стоит проверить, кто покидал и приезжал в город за последние три года. Эх… А я так надеялся облегчить себе работу, — вздыхает Чон, лениво разваливаясь на софе.       После ухода Джина, Чон скупо осмотрел труды свои, с грустью провожая их в тёмный ящик стола. До следующего полнолуния времени ещё предостаточно. Он успеет ещё много чего проверить. Просто… Не очень хотелось бы, чтобы количество жертв возросло. Ведь это так отвратительно, когда кто-то нахально играет прямо под носом. Дразнит и раздражает. Но Чон понимает, что ему в это дело никак нельзя окунаться с горячей головой. Да и дрожащим сердцем.       На всякий случай он всё же договорился с Сокджином о том, чтобы через пару дней в ясную погоду сходить в лес к тому злосчастному месту, где много смертей произошло пятнадцать лет назад.       — Может, Чонгука взять с собой? Хмм, ему будет это интересно? — Вопросы скорее риторические, но Чон всё равно задумался об этом.       Хотя, что он спрашивает? И без того знает ответ. Этого ребёнка таким завлечь проще всего. Его младший брат безнадёжен. Хотя глубоко в своём сердце Чон надеется, что малыш Гуки однажды потеряет интерес к подобному. Просто, как старший брат, он хочет для него всего лучшего. И это явно не означает ходить по тонкой грани между жизнью и смертью.