Семья

      Эллисон слышала, как Лютер вернулся домой. Только он хлопал дверью очень громко, одновременно с этим стараясь не шуметь и ругаясь каждый раз, когда снова что-то задевал. Она невольно улыбнулась, вспомнив, как недавно он пришёл ночью, врезался в полумраке прихожей в вешалку, уронил её, напугал спавшего на диване Клауса и долго потом извинялся перед всеми. В сердце потеплело при этом воспоминании: оно возвращало в детство, но не то, где они каждое утро тренировались под руководством отца и где рисковали своими жизнями ему на радость. В то детство, где они тайком бегали в пиццерию, где сидели за общим столом и обменивались насмешливыми взглядами, где запирались по ночам в одной комнате и рассказывали друг другу страшные истории. Где они все были семьёй, пусть и не ценили этого.       Зато ценили сейчас. Эллисон была по-настоящему счастлива от того, что теперь они жили все вместе… по одиночке можно было бы сойти с ума. Когда они вернулись из прошлого, то ожидали оказаться дома, но в новой версии будущего их семье не осталось места. Вместо Академии Амбрелла оказалась Академия Спэрроу, в которой Реджинальд Харгривз воспитывал совсем других детей. Эллисон даже не знала, родилась ли она в этом времени, и если да… то кем была в пугающе новом мире? Она старалась не думать о том, что в этом две тысячи девятнадцатом она никогда не встречала Патрика, не выходила за него замуж и что… что в этом мире не было Клэр.       От этих мыслей хотелось умереть.       Когда Лютер вернулся, Эллисон стояла на кухне и готовила ужин. Раньше ей почти не приходилось этого делать: в прежней жизни они с Патриком предпочитали ходить по ресторанам или заказывать еду на дом. Но после года жизни с Рэем Эллисон полюбила готовить. Ей нравилось радовать уставшего после работы мужа, да и приятно было делать что-то самой. Рэй хвалил её блюда, и это побуждало совершенствоваться. До сих пор, готовя что-то, Эллисон думала, как бы оценил это Рэй… она всё ещё скучала по нему. Эта рана не могла зажить так быстро.       Эллисон хотела поздороваться с Лютером, но не успела, тот слишком быстро прошёл мимо и уже стал подниматься на второй этаж. Эллисон прислушалась: иногда по звуку шагов Лютера она могла определить, в каком настроении он возвращался домой. Если походка медленная и тяжёлая, значит, день был непростым. Если Лютер шёл твёрдо и уверенно, то сегодня всё было сносно, если же он… Эллисон остановилась. Что-то было не так. Лютер шагал как-то неровно, шаркая ногами по лестнице, и это могло значить только одно: он был ранен. Эллисон с детства помнила этот звук, когда кто-то шёл, стараясь держать равновесие и пытаясь дойти до аптечки. Сердце пропустило удар.       Эллисон быстро бросила нож на стол и помчалась наверх. На периферии сознания мелькнула мысль, что надо было бы выключить курицу, стоявшую в духовке, но Эллисон быстро её отмела: некогда. Тем более, что поставила она курицу совсем недавно, она не должна успеть сгореть.       Хотя кого сейчас волновал какой-то ужин?       — Лютер? Лютер?       Эллисон замерла возле закрытой двери, которая вела в комнату брата. Тот уже зашёл внутрь и заперся, Эллисон успела заметить лишь его широкую спину, прежде чем он скрылся.       — Лютер? Ты в порядке?       Никто не отзывался. Эллисон похолодела. Она представила лежащего на кровати, в крови, без сознания Лютера, и всё внутри у неё сжалось. Она ожесточённо дёрнула ручку двери ещё раз. Та не поддавалась.       — Лю…       — Не надо ломиться ко мне в комнату, — голос брата звучал устало, но не было похоже, что он находился при смерти. Эллисон облегчённо вздохнула. Только сейчас она заметила, насколько дрожали её руки.       — Впусти меня.       — Нет, — голос Лютера стал жёстче.       — Ты ранен?       Лютер промолчал. Эллисон показалось, что она слышала его тяжёлое дыхание, но это, скорее всего, сказывались напряжение и расшатанные нервы. Последние дни выдались непростыми, и больше всего на свете Эллисон хотела хоть какого-то подобия спокойствия. Что, по-видимому, было невозможно в их семье.       — Лютер?       — Я в порядке. Не беспокойся за меня.       Но Эллисон знала, что всё не было в порядке. Она разглядела капли крови на полу, которые до этого не заметила. Внутри начал закипать гнев: как она устала от этих великовозрастных мальчишек, игнорирующих собственные раны. «Всё отлично» — говорил Диего, тайком зажимая полученную в драке колотую рану на животе. «Нам некогда» — говорил Пятый, скрывая огромный осколок в боку. «Всё хорошо» — говорил Клаус, пряча свежий шрам… причину появления которого Эллисон так и не узнала. Самоубийственно упёртые идиоты.       — Если ты меня не впустишь, я выбью дверь.       — У тебя не получится.       — Тогда я позову Диего, и он её взломает. Или Пятого… или… — Эллисон шумно вздохнула и нервно ударила кулаком по стене. Она так волновалась за этого идиота, который даже не понимал, что делал сейчас что-то неправильное. — Если ты сейчас не откроешь дверь, я использую «слух», чтобы заставить тебя работать аниматором на детском празднике.       — Ты не посмеешь, — как-то робко ответил Лютер, и сердце Эллисон снова болезненно сжалось. Они не должны использовать способности друг против друга. Даже в шутку. Это неправильно. Она вдруг вспомнила перекошенное испугом лицо Рэя, который увидел её в момент использования своих сил, но отогнала эти мысли.       Плевать. Сейчас она была готова, казалось, на что угодно, лишь бы Лютер открыл эту чёртову дверь.       — В роли феи, — мстительно сказала Эллисон, стараясь не представлять подобное зрелище. Это было слишком жестоко по отношению к Лютеру.       Послышался вздох. Затем звук шагов. Щелчок. И дверь открылась.       Быстро, пока Лютер не передумал, Эллисон протиснулась мимо него и вошла в комнату. Брат смотрел на неё молча и внешне выглядел вполне нормально, если не считать испачканную кровью толстовку и того факта, что правой рукой он зажимал предплечье левой. По первому впечатлению больше повреждений не было, но Эллисон знала, что не стоило доверять глазам. Как и оболтусам-братьям, готовым, казалось, умереть, но не признаться в том, что им нужна была помощь.       — Раздевайся.       Лютер даже поперхнулся от этих слов. Пытаясь восстановить дыхание и морщась от боли, он отрицательно покачал головой.       — Я… сам.       — Лютер… — Эллисон устало потёрла лоб. Ей уже надоел этот бессмысленный разговор. — Я просто…       — Я же сказал, что сам! — неожиданно рявкнул Лютер, отчего Эллисон вздрогнула. На секунду брат убрал руку от раны, и Эллисон смогла разглядеть кровь на его левом боку. Осознав по изменившемуся выражению лица сестры, что она всё видела, Лютер поспешил запахнуть полы своего плаща. — Не подходи ко мне. Я… сам со всем справлюсь.       Он отступал с каждым словом всё больше и вот уже уткнулся спиной в дверь. Идти дальше было некуда, и Лютер сам прекрасно это понимал.       — Пожалуйста…       В его голосе и взгляде было столько отчаяния, что Эллисон замерла. Внезапно стало трудно глотать, словно в горле появился колючий комок. То же отчаяние было в глазах Лютера два года назад, когда он понял, что Эллисон увидела его без рубашки. Она до сих пор очень чётко помнила этот момент и чувствовала вину за то, что тогда не нашла в себе силы тут же пойти за братом. Она малодушно растерялась, позволив Лютеру думать, что он напугал её своей внешностью.       Неужели он думал, что это чем-то изменит её отношение к нему?       — Лютер, позволь… я хочу помочь.       Эллисон мягко положила ладонь на руку брата, чувствуя, как та дрожит. Лютер снова отшатнулся, но Эллисон была уже совсем близко. Она погладила брата по плечу и улыбнулась, хотя ей очень хотелось разрыдаться. Из-за их папаши она не могла даже нормально утешить дорогого человека, который ненавидел себя и отталкивал всех, кто хотел его поддержать. Это было нечестно. Лютер лишь внешне был суровой горой мышц, но Эллисон знала, что внутри он был мягок и очень раним. Чёрт, да они все это знали.       — Эллисон…       — Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать, и прошу — не надо, — Эллисон физически не могла удержать Лютера на месте, и если бы он захотел, мог просто уйти от неё, но она знала, что Лютер слышал каждое её слово и что она была одной из немногих людей в мире, способных остановить его. — Мне… мне неважно, как ты выглядишь. Господи, неужели ты думал, что это что-то изменит? Диего вот патлы длинные отрастил, а мы его всё равно любим.       Лютер даже не улыбнулся на неуклюжую шутку сестры. Он будто смотрел куда-то сквозь неё, и Эллисон чувствовала, как напряжены его мышцы, словно он был готов в любую секунду убежать. Она приподняла голову и осторожно дотронулась до щеки Лютера. Он вздрогнул, но не отстранился. Его щёки были колючими, а от толстовки пахло алкоголем. Эллисон совсем не нравилось, что Лютер был вынужден работать в каком-то баре, но в сложившихся условиях выбирать не приходилось. Они были чужаками в новом мире и должны были к нему приспособиться. Конечно, она могла бы снова стать актрисой и получать много денег, но… ей больше этого не хотелось. Жизнь, построенная на лжи, рано или поздно должна была рухнуть. Эллисон уже не раз проходила через эту горькую истину.       — Посмотри на меня.       Лютер зажмурился, словно ему было больно, и покачал головой.       — Пожалуйста.       Голос Эллисон дрогнул. Горячее дыхание Лютера опаляло лицо, и хотелось прижаться к нему всем телом, наивно пытаясь укрыть от страданий. И неважно, что он был больше и сильнее неё.       Лютер открыл глаза. В его голубых глазах плескалась боль, и Эллисон с нежностью провела пальцами по колючей щеке. Ей не хватало его присутствия все эти годы больше, чем она была готова признать даже для самой себя. Как бы она хотела, чтобы между ними всё было намного проще… как в детстве. Хотя для брата и сестры в любом случае отношения, более тесные, чем родственные, считались странными. Наверное, даже для их безумной семейки.       — Ты всегда будешь одним из самых дорогих людей в моей жизни… и ничто не сможет это изменить, ничто. Даже оскорбительно думать, что ты считал, что твоя внешность может оттолкнуть меня от тебя.       — Но…       — Не спорь, — Эллисон закрыла Лютеру рот рукой, чуть привстав на цыпочки. — Пожалуйста. Только не сейчас. Я не… я не хочу тебя потерять. Снова.       Она споткнулась на собственных словах, не в силах продолжать. Лютер хотел было что-то сказать, но Эллисон снова его прервала.       — Я просто хочу тебе помочь. Доверься мне. Я… прошу тебя. Прошу… позволь о тебе позаботиться.       Она говорила это быстро, почти лихорадочно, одновременно осторожно стягивая с Лютера плащ. Когда дело дошло до толстовки, он аккуратно, но твёрдо остановил руку Эллисон.       — Я сам.       Когда Лютер снял с себя верхнюю одежду, Эллисон не смогла сдержаться от поражённого вздоха. Лютер тут же сжался, невольно пытаясь закрыться руками и явно приняв возглас сестры на свой счёт.       — Нет, нет, прости… просто я не… ожидала, что у тебя так много шрамов.       Эллисон ранее не имела возможности разглядеть тело Лютера настолько близко. Теперь же она видела, сколь многое пришлось пережить её брату с тех пор, как она покинула академию. Даже густые волосы не могли скрыть всего, и это ужасало. В уголках глаз Эллисон защипало.       — Садись.       Лютер медленно опустился вместе с ней на кровать и застыл в неловкой позе, не зная, что делать. Если бы не текущая ситуация, Эллисон могла бы найти его замешательство забавным. Как тогда, в детстве, когда он всегда терялся рядом с ней.       Лютер дёрнулся, когда Эллисон прикоснулась к нему, чтобы осмотреть рану, и она не знала, от боли или от самого факта, что до него кто-то дотронулся. Очень давно никто не прикасался к Лютеру… удары, полученные в драках, не в счёт. Сердце Эллисон захлестнуло нежностью и сочувствием. Она хотела, чтобы первые нормальные прикосновения (секс со случайной девушкой из бара не в счёт) были для Лютера особенными. Жаль, что действовать приходилось в таких обстоятельствах.       Она старалась действовать мягко, но её пальцы всё равно дрожали, когда она промывала раны брата. Она боялась сделать ему больно — как физически, так и морально. Слишком легко было надавить на Лютера чересчур сильно, чтобы он снова закрылся в своей скорлупе. Эллисон не хотела признаваться, что её руки дрожали ещё и потому, что она не могла смириться с тем, что сделал с её братом отец.       Ей было неважно, как Лютер выглядел, но всё внутри сжималось от боли и негодования при мысли, что именно должен был думать брат каждый раз, смотрясь в зеркало. Уже за одно это стоило ненавидеть отца. Лютер не заслужил… подобного.       Позже, когда Лютер уже дремал, забинтованный и зашитый, Эллисон сидела рядом и задумчиво гладила его по плечу. Он так и не оделся, так что его волосы щекотали пальцы Эллисон. Это было даже забавно. Словно гладишь кошку… очень пушистую кошку.       — Ты уходишь? — шёпотом спросил Лютер, вдруг поднимая голову. Его голос был хриплым со сна, а глаза смотрели сонно и расфокусированно. Сейчас Лютер выглядел совсем беззащитным, но даже не это заставляло Эллисон сидеть рядом с ним в ожидании, пока он уснёт. Она не хотела уходить от Лютера. Оставаться одна. Снова. Она отрицательно покачала головой.       — Спи. Я буду тут.       — Спасибо, — прошептал Лютер уже куда-то в подушку. — Мне… мне жаль, что тебе приходится со мной возиться, и что я постоянно веду себя очень глупо, и что…       Последние слова Лютер произнёс совсем невнятно, видимо наконец заснув. Эллисон улыбнулась, укрывая его одеялом, чтобы он не замёрз. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким сопением Лютера во сне.       В безмолвии возвращались грустные мысли. Эллисон могла бы спуститься вниз, найти Ваню или кого-нибудь из братьев, но ей совсем этого не хотелось. Вместо этого она нерешительно посмотрела на крепко спящего брата, а затем осторожно, чтобы не разбудить, легла сбоку. Тепло тела Лютера согревало и успокаивало, прогоняя мрак и тоску в душе хотя бы на то короткое время, что они были рядом. В сердце Эллисон наконец воцарился покой, которого она не ощущала с момента возвращения из прошлого. Плевать, что будет завтра — здесь и сейчас у неё был раненый и спящий брат, о котором она должна была заботиться. Рядом с которым ей было хорошо.       Утром она подумает о том, что это неправильно. Что у неё есть Рэй, что так нельзя, что всё слишком сложно, чтобы позволить этому развиваться. Это будет утром. А пока Эллисон обняла уже начинавшего храпеть Лютера, закрыла глаза и улыбнулась. Этой ночью она спала спокойно.       А остальным братьям и Ване этим вечером пришлось ужинать чем-то другим, так как курица всё-таки успела сгореть и была безнадёжно испорчена.