Sweetly Broken

So let the wind blow ya across a big floor But there's no one around who can tell us what we're here for Funny in a certain light, how we all seem to look the same And there's no one in life you can remember ever stood For you, so Shame, shouldn't try you, couldn't step by you And open up more Shame Matchbox 20 — Shame

***

— Тебе не следует так часто нюхать, приятель. Я знаю, что в последнее время в твоей жизни случилось много дерьма, но всё вокруг становится лучше. — Вокруг чего? — Вокруг этого дурацкого чердака, — говорит Джордж с лёгким смешком в голосе, указывая на окно. Бедный дурак. Он всё ещё верит в счастливые концовки. Никто не сказал ему, что любой счастливый конец — всего лишь сюжетный ход, ведущий к чужой трагедии. — Я просто оттягиваю время своего финала, приятель. — Ты не так ужасен, как тебе кажется, Малфой. У тебя всё ещё есть надежда. Я громко фыркаю. — Прекрати нюхать, друг. По крайней мере, после этих, — он бросает два флакона на моё изодранное покрывало, и я вздыхаю с облегчением и в ужасе от мысли, что он собирался отказать мне. — Приводи себя в порядок и приходи работать со мной. Я смеюсь так громко, что сам себе удивляюсь. Неплохо. — Что? — мои глаза удивлённо расширяются. — Ты хочешь, чтобы Пожиратель Смерти стал лицом твоего магазина приколов? Ты под кайфом? — Лицом? Нет, я же не дурак. Я бы не разместил эту уродливую морду и на мусорном баке, — губы Джорджа кривятся в насмешливой улыбке. — Мне бы пригодилась твоя помощь в разработке продукта и… в бухгалтерском учёте. Слышал про такое? Мерлин знает, я полный профан в этой части ведения бизнеса. Это всегда был участок Фреда… — он закрывает глаза и глотает слюну. — У нас он отвечал за это. Я сразу отбрасываю эту мысль. Мне не нужен этот маленький лучик надежды, который он предлагает; я не хочу. Когда Джордж уходит, бросив напоследок простое «подумай об этом», я не могу удержаться от этой мысли. Я представляю себе такую жизнь: работа в Косом переулке, такие мелочи, как перекусить и заглянуть в весёлый магазин по дороге обратно к своему рабочему месту. Это настолько нормально, что странно. Не знаю, почему он вообще предложил это именно мне. Я никчёмен. К тому же я уверен, что теперь меня считают наркоманом, и это весьма печально. Почему он хочет позволить мне участвовать в его бизнесе — в его детище? Я смотрю на флаконы, думая, что смогу продержаться ещё немного до следующей дозы. Жила на моей шее начинает дёргаться, и я издаю продолжительный стон; каждая мысль поглощена соблазном онемения, которое доставляет Небула. Мои ноги расхаживают между кроватью и единственным окном, пока я не начинаю дрожать от потребности, которую не могу обуздать. Мне нужно что-то, что удержит мой разум. Я хватаю пузырёк не позже чем через минуту. Последний раз. Я так легко лгу себе, что сам удивляюсь.

***

— Малфой? Её тихий нервный голос доносится до меня. — Малфой? — зовёт она снова, и я издаю неопределённый звук, чтобы дать ей знать, где нахожусь. Гермиона сворачивает за угол и находит меня там, погребённого под тяжестью отвращения к себе. — Что, Грейнджер? — покорно вздыхаю. Я забился в маленькую нишу у окна — плечи поникли от стыда, а голова свесилась набок, тупо уставившись в серое небо. Мой большой палец снова теребит кутикулу; боль удерживает меня в реальности. — Молли просила принести тебе булочек. Только что из духовки, — она грустно улыбается мне. — Почему бы тебе не позволить мне сгнить здесь? — хмурюсь я. — Я думаю, запах будет не сильно приятным, — отвечает с ходу, и я смеюсь про себя. Она забавнее, чем я помню. Изящными маленькими пальцами она отщипывает кусок моей булки и кладёт в рот, издавая тихий стон. Я ощетиниваюсь, ухмылка растягивает мой рот, и я хочу отчитать её за наглость, но этого не делаю. Она продолжает тихо мычать от удовольствия. Пререкаться с ней слишком трудозатратно. — Ты употреблял сегодня? — небрежно спрашивает она, приподнимая брови. В глазах нет ни намёка на осуждение — как будто она только что спросила о погоде. Грейнджер сидит передо мной, скрестив свои длинные ноги, мой взгляд цепляется за очертания её обтянутого джинсами бедра, и я немедленно заставляю себя перевести взгляд. Что-то в её глазах заставляет меня чувствовать себя уязвимым, даже обнажённым. В попытках сражаться с этим ощущением, я делаю лучшее, что могу — сосредотачиваюсь на её лице, пока собственное искажается в отвращении. — Лучше спроси «Отпустило ли тебя после того, что ты употребил сегодня?». На что ответом будет «нет», — подхожу к окну. Это правда, я ещё не принял, но позволил себе избежать тряски и тошноты, которые часто сопровождают абстиненцию, держа открытый флакон рядом, чтобы обоняние постоянно улавливало едкие пары. — А хочешь? — Хочешь что? — срываюсь я. Её присутствие раздражает — как муха, постоянно жужжащая рядом — но она единственная, кто действительно навещает меня. Даже если это ненадолго, это хоть какая-то человеческая связь; что-то, что мешает моему мозгу съёжиться окончательно. Молли пытается, но она мало говорит. Она вся в делах, еде и уборке. Грейнджер приносит книги — однажды притащила даже магловские головоломки в мягкой обложке под названием «судоку». Мне потребовалась целая вечность, чтобы разобраться в правилах, но я закончил книгу за два дня. Если она приходит, а я под кайфом, она практически не говорит — переносит меня на кровать, читает мне или тихо сидит у окна. Не уходит, пока я не засыпаю. Я хотел бы понять цель её визитов. Похоже, она не из тех, кому нужны деньги или что-то ценное. Я первый в очереди, кто признаёт, что я дерьмовая компания даже в свои лучшие дни, и чердак Норы уж явно не спасает ситуацию. К тому же здесь в целом мало приятного — несмотря на все усилия Молли, повсюду чувствуется ужасный беспорядок. Из-за отсутствия обоев, углы комнаты слишком тёмные и как будто бесконечные. Часто, когда Небула обволакивает моё сознание, я ловлю себя на том, что смотрю в бездну и чувствую нарастающую тревогу, которая ещё и усугубляется зельем. Но несмотря на сырость и холод, Грейнджер возвращается. Почему она всё время возвращается? — Тебе хочется принять? Я не тороплюсь с ответом. Удивительно, но я несколько успокаиваюсь, когда смотрю в окно. — Мне всегда хочется принять, Грейнджер, — признаюсь, сделав глубокий выдох, отчего окно запотевает. — Тогда почему ещё не сделал это? — в её голосе всё ещё нет осуждения. Я обмозговываю вопрос; подумываю сказать ей, чтобы она отвалила. Я начинаю говорить прежде, чем осознаю, что придумал ответ. — Пытаюсь понять, нужно ли мне чувствовать себя слишком дерьмово, чтобы оправдать следующую дозу? — я на самом деле не разговариваю с ней, больше праздно рассуждаю вслух. — Чем дольше я под кайфом, тем меньше эффект. Может быть, мне нужно испытать боль, чтобы насладиться облегчением. Она усмехается. Я смотрю на неё угрожающе, как на непрошенного гостя, которым она и является. — Что смешного? — Я просто никогда не слышала таких философских высказываний о зависимости. Какая поэтическая трагедия. Ты здесь, в своей высокой башне… — её глаза закатываются так далеко назад, что на мгновение кажется, будто она потеряла сознание. — Ты смеёшься надо мной? — голос низкий и рычащий, если бы я был животным, это стало бы моим предупредительным сигналом. — Это просто моё наблюдение, — она пожимает плечами и смотрит в окно. Думаю, вряд ли она может понять меня со своей золотой, выигрышной позиции. — Что ж, почему бы тебе не понаблюдать где-нибудь в другом месте. Жалкая гря... — Грязнокровка? — её брови выгибаются дугой, а губы сжимаются в ровную линию. Она выглядит… не впечатлённой. — Это больше не задевает. Поздравляю, лично для меня ты официально обесценил это слово, — она слегка пожимает плечами, берёт ещё одну булку и пробует на вкус. — Я уверен, что смогу придумать несколько новых оскорблений, если ты дашь мне немного времени, — растягиваю я. Она начинает мне надоедать. Может быть, вовсе отсутствие компании всё же лучше, чем компания Грейнджер. — Конечно, конечно. Потрать столько времени, сколько тебе нужно. Я отношусь со всем пониманием к тому, что твой пострадавший мозг не работает так быстро, как раньше… Хотя он никогда не поспевал за моим. Я резко поворачиваюсь к ней в готовности оторвать ей голову, и замечаю, как её зубы впиваются в нижнюю губу. Она пытается сдержать улыбку. Так она дразнит меня? — Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно раздражаешь? — Сегодня нет, — на этот раз она действительно улыбается, и я почти улыбаюсь тоже. — Так… Она лезет в свою сумку, на которой явно лежат чары, потому что три старинных тома, которые она достаёт, никогда не поместились бы там без магии. — Я принесла несколько книг, если тебе интересно. Я смотрю на её протянутую руку и макулатуру, которую она сжимает. Честно говоря, книги мне бы пригодились. Но я не уверен, что хочу их настолько, чтобы пожертвовать последним подобием гордости. Внутренний голос диктует мне вырвать книги из её рук, крикнуть что–то мерзкое о чём-то незначительном — о статусе её крови или, быть может, волосах. Вместо этого я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Не уверен, что отображается в моих глазах в данный момент, но в её — только отзывчивость и искреннее беспокойство. Грейнджер случайно не подрабатывает волонтером в какой-нибудь тупой Ассоциации помощи ничтожествам? Я не беру у неё книги, сохраняя последние остатки достоинства — или так я обманываю себя — и просто снова смотрю в окно. Она резко кидает их. Оглушительный стук сбивает меня с мыслей. Грейнджер уходит, не сказав больше ни слова, только раздражённый вздох эхом отражается от голых стен.

***

Когда она приходит в следующий раз, я валяюсь в собственной рвоте. Я пытаюсь заставить себя пошевелиться, отодвинуть лицо от желчи, которая льётся из моего рта. Кажется, я обмочился — брюки тёплые и липнут к бёдрам. Если бы мозг был более ясный, я бы почувствовал неловкость, но всё на что были направлены мои попытки — хотя бы пошевелиться. Я чувствую тёплую магию Люмоса, отражающуюся в моих глазах, когда она светит палочкой в лицо, пытаясь оценить состояние моих зрачков. Зрелище явно отвратительное, потому что её лицо встревоженное и пепельно-бледное. Она пытается убрать рвоту вокруг меня, но это впустую, потому что меня выворачивает снова. Я слышу её тихие всхлипы. Она уходит, и часть меня, на самом деле, поражается. Официально. Последний человек на планете, который мог наплевать, умру я или сгнию… ушёл. Но внезапно её магия окружает меня — моё обмякшее тело поднимается в воздух и двигается в сторону ванной. Если бы я мог хоть что-то почувствовать, я бы ощутил облегчение, что она осталась. Грейнджер осторожно опускает меня на пол и снимает с моих плеч рубашку, прежде чем расстегнуть пуговицы на брюках. Что, чёрт возьми, она делает? — Гррх… — я пытаюсь, но желчь, поднимающаяся к горлу, мешает. Она снимает с меня трусы, я пытаюсь понять, что происходит, пока до сознания не доносится звук открывающегося крана. Укладывает меня в ванну. Я чувствую, как холодная вода обволакивает меня, и еле слышу, как Грейнджер бормочет заклинания. Маленькая ладонь ложится на мой лоб, и я пытаюсь прижаться сильнее, чтобы пропустить это прикосновение через себя. Я вдруг осознаю, как давно меня никто не трогал. Большие чёрные круги затуманивают мой взгляд. Моё тело полностью обмякло.

***

Я вздрагиваю, когда мой мозг отчаянно пытается прийти в рабочее состояние. Мне хочется избить себя за количество зелья, которое я принял накануне. Память возвращается вспышками. Я помню рвоту, пот и лихорадку — ещё, по-моему, мочу; и мою вечную спутницу — ненависть к себе. Когда эффект от зелья стал таким ужасным? Я заставляю себя сесть и вздрагиваю — боль, проникшая глубоко в кости, просачивается в мою плоть. Чувствую бесконечную пустоту в желудке, но к этому я привык. Не из-за недостатка пищи, а из-за отсутствия аппетита. Я потираю лицо, ощупывая жёсткую щетину трясущимися руками. На столе слева миска с дымящимся бульоном и несколько крекеров. Рот наполняется слюной, в то же время желудок сжимается. Скорее всего, она позаботилась об этом. Простая доброта трётся о меня, как нуждающаяся кошка; успокаивает и раздражает. Я смотрю на унылую крохотную нишу в окне и вижу её, свернувшуюся клубком. Беспорядочные кудри раскинулись по подоконнику. Она тихо похрапывает, губы слегка открыты. С её колен соскальзывает раскрытая книга. Грейнджер выглядит… умиротворённой. Если это вообще возможно так назвать, потому что я не видел мира, с тех пор как… я не знаю, но, пожалуй, это выглядит очень похоже. Вид её невинности жалит что–то внутри меня, и я понимаю — отчаянно понимаю — я хочу стать лучше. Я не хочу, чтобы меня нашли мёртвым на этом грёбаном чердаке в моче и рвоте. Прочищаю горло — пытаясь прогнать ощущение, что я проглотил песок. — Грейнджер, — голос охрип. Она дёргается, её глаза открываются, бегло осматривая всё вокруг. Руки лихорадочно ищут волшебную палочку. — Малфой, — её обеспокоенный взгляд темнеет. Неужели я настолько дерьмово выгляжу? — Я не собиралась засыпать. Ты в порядке? — Я готов, — откидываю голову назад, упирая её в стену. Держать её самостоятельно слишком трудно. — Готов к чему? — Поправиться. — Тебе что-то нужно? — Помоги мне…

***

Трезвость — это не тяжело. Это ужасно больно. По коже бегают мурашки, в мышцах будто поселились мелкие насекомые, которые беспрестанно копошатся. Мне постоянно кажется, что кто-то медленно вдавливает в мой мозг осколки зазубренного стекла. Один кусок достигает цели, тогда как другой только начинает своё медленное насилие над телом. Я бьюсь в вечной агонии, прерывающейся на озноб. Мне ничего не хочется так сильно, как забыть навсегда эти ощущения. Дрожь и тошнота не проходят. Меня рвёт до тех пор, пока горло не становится открытой раной, и тогда уже кровь льётся в унитаз. По какой-то непонятной мне причине Грейнджер здесь. Молча меняет мокрые тряпки на лбу, помогает залезть в ванну, когда от меня несёт потом и желчью. Я умоляю её убить меня. Умоляю о наркотиках. Джордж тоже приходит. Я на коленях, в истерике трясу карманы его штанов в попытке найти хотя бы немного, но он только печально качает головой. Говорит, что он чист. Просто потрясающе. Во время очередной сильной галлюцинации — когда я, клянусь, вижу жуков под кожей моего предплечья — я расцарапываю свою тёмную метку до мяса. И когда она находит меня в луже крови, стекающей по моей руке, она плачет. Спустя несколько дней я кричу на неё за то, что ей плевать. Обвиняю в скрытых мотивах и со всей силы толкаю в стену. Её голова с треском ударяется о дерево, и она сползает на пол с широко раскрытыми от ужаса глазами. Я протягиваю к ней руки — я так хочу извиниться — но её передёргивает. Меня передёргивает ещё сильнее. Блять. Какой же я монстр. Больше Гермиона не возвращается. Теперь это Молли: суетится, приносит мне еду и помогает влачить моё жалкое существование. Теперь это Молли: трёт мне спину, пока меня жутко трясёт, и кутает в вязаные одеяла, когда я тону в собственном холодном поту. Через несколько дней или недель — может быть, через месяц, я просыпаюсь, и мои глаза чисты. Я отчаянно моргаю, оглядывая чердак свежим взглядом. Свет, льющийся через единственное окно, освещает пространство сильнее, чем я помню. Всё приведено в какой-никакой порядок, это больше не похоже на тот хаос, который был во время моего очищения. На слабых, дрожащих ногах я бреду в ванную. Опираясь обескровленными серыми руками на край раковины, делаю глубокий вдох. Мне страшно смотреть на своё отражение. Дыхание сотрясает моё тело, когда глаза наконец встречаются с тощим привидением в зеркале. И это я? Волосы настолько отросли, что под ними не видно бровей, а их цвет уж никак нельзя назвать даже пародией на малфоевскую платину. Щетина превратилась в мерзкую бороду. Ладонь скользит по подбородку, пока я кручу головой взад-вперёд, всё ещё разглядывая себя в грязном зеркале. Я едва узнаю человека, который смотрит на меня: бесконечно тёмные круги под глазами и новые шрамы. Шрамы на лице, шрамы в сознании. — Что ты с собой сделал? — мой голос глухим эхом отдаётся в кафеле ванной.

***

Я поворачиваюсь к едва слышному стуку, отражающемуся от голых стен, и не удивляюсь, обнаружив там Грейнджер. Она всегда подходит очень тихо, в то время как присутствие Молли всегда, кажется, занимает всё пространство в комнате. Я оборачиваюсь через плечо, мои брови приподнимаются в знак приветствия. — Ты вернулась, — бормочу я и чувствую, как жар заливает мои щёки. Она откашливается, и я краем глаза вижу, как выпрямляется её спина. — Ну, конечно, — она сердится на меня, и я не могу сдержать ухмылку, которая приподнимает уголки моих губ. — Я просто… я подумала, может быть, ты не хотел, чтобы я была тут… в то время. Что за нелепая мысль. Я фыркаю и отворачиваюсь обратно к окну. — Как ты? — робкий голос тает в сухом воздухе чердака. Скорее всего, она боится меня после того, как я впечатал её головой в стену. И мне не за что её винить. — Потрясающе, — бормочу я и провожу рукой по своим чересчур отросшим волосам. Они настолько длинные, что приходится постоянно убирать пряди с глаз. — Хочешь… — она делает робкую паузу, переступает с ноги на ногу, — Хочешь, я их отрежу? Снова откидываю чёлку и молча смотрю на её. — Твои волосы, — она кивком указывает на мою голову. — Я, конечно, не слишком хорошо это делаю, — со смехом признаётся она. — Но я стригла Гарри… — У этого идиота самая ужасная стрижка, которую я когда-либо видел. — Ну, возможно, — она прячет улыбку. — Но так было всегда! Я не могу быть в ответе за все годы беспорядка на его голове. — Неплохие навыки продаж, Грейнджер, — мои губы растягиваются в кривой улыбке. — Но я всё же пас. — О, да ладно тебе! Уверена, после этого ты почувствуешь себя намного лучше, — она уверенно подходит, садится на скамью в нише напротив меня и поджимает под себя ногу. От такой близости я напрягаюсь как струна. — Посмотри на свои волосы, Грейнджер. О каком доверии может идти речь, когда ты позволяешь себе разгуливать с такой гривой? Смех срывается с её губ, она тянется вперёд и щиплет меня за руку. — Ау! — заявляю я, потирая пострадавшее место. — О, ты всегда был таким ребёнком, — она достаёт свою палочку, одним взмахом превращает подушку с моей кровати в табурет и призывает пару ножниц и расчёску. Я нервно дёргаю свои пряди и напряжённо морщу лоб, когда вижу, как она возбуждённо размахивает ножницами. — Я не уверен... — Послушай, ты не можешь выглядеть хуже, чем сейчас, — она пожимает плечами, и, несмотря на нескрываемое раздражённое выражение лица, я подчиняюсь ногам, которые сами несут меня к табуретке. Хрипло выдохнув, я сажусь, и её пальцы тут же оказываются в моих светлых волосах. Мурашки бегло расползаются по моей коже. Она берёт прядь и осматривает её, прежде чем намочить палочкой всю мою копну. — Какую длину ты хочешь? — она стоит передо мной и расчёсывает волосы, пока они не начинают раздражающе лезть мне в глаза. — Мне всё равно, Грейнджер. Просто убери это с моих глаз, — отодвигаю пальцами чёлку, и она фыркает, возвращая её обратно. — Мне кажется, надо немного укоротить. Сделаю что-то похожее на то, что было на шестом курсе, — она наклоняется так, что её глаза находятся на одном уровне с моими, но она смотрит на мои грязные волосы, а не на меня. Не думаю, что она поняла, какую странную вещь только что сказала. Моё лицо расплывается в дразнящей ухмылке. — Я понятия не имел, что ты следишь за моей причёской, Грейнджер. Она пристально смотрит на меня обиженным взглядом, отчего моя улыбка становится всё ярче. — Я явно не это имела в виду, — ощетинилась она. — Я просто считаю, что на шестом курсе ты был не таким ужасным, как раньше. Или, как сейчас, если на то пошло, — она раздражённо выпрямляется и подходит к затылку, резко дёргая меня за голову, что вызывает у меня лишь тихий смех. — То есть ты утверждаешь, что я был самым привлекательным на шестом курсе? — провожу языком по зубам, и она легонько шлёпает меня по макушке. — Драко Малфой, я нарочно испорчу тебе причёску, если ты сейчас же не прекратишь. — Просто признай это. Я не буду винить тебя или что-то в этом роде. Более того, я объективно дьявольски красив, и, к тому же мы оба понимаем, что девчонкам нравятся плохиши. Я просто никогда не думал о тебе в этом ключе, вот и всё, — отвечаю небрежно. Я почти уверен, что зашёл слишком далеко и что в любой момент моё лицо может взорваться гнойными фурункулами, но я просто не могу удержаться от соблазна пошутить над ней. Она стонет, но удивляет меня искренностью своего ответа. — Ладно, Малфой. На шестом курсе ты казался наименее мерзким. Если хочешь перековеркать мои слова, то да, ты был самым красивым, хорошо. Как хочешь, так и воспринимай это. — Ух ты… — изумляюсь я. — Не могу поверить, что ты считала меня красивым на шестом курсе. Ещё один шлепок, но я только смеюсь. Грейнджер двигается уверенно и решительно, кромсая кончики моих волос. Когда она проводит пальцами по моей голове, я расслабленно прикрываю глаза. Не могу сказать, что я никогда не думал о Грейнджер как о привлекательной девушке, скорее наоборот. Где-то на пятом или шестом году её формы стали явно лучше. В любом случае, в тот момент это были лишь гормональные отклики, что совершенно не котируется как призыв к действию. Но, несмотря на статус её крови, я время от времени очень живо представлял наш секс. Я чувствую её тёплое дыхание на шее. Глаза резко открываются, и я понимаю, что смотрю прямо на вырез её рубашки. Вздрагиваю. Грейнджер тихо ругается, убирает руку, засунув указательный палец в рот и посасывая его кончик. — Грейнджер? — Всё в порядке, — отвечает она, всё ещё обхватывая губами палец. — Я просто порезалась ножницами. Дай мне секунду, я быстро обработаю, — бормочет себе под нос. Потянувшись за своей палочкой, она замирает — понимает, что поранила именно рабочую руку, и её глаза наполняются паникой. Я издаю тихий стон, как будто она причина всех моих неприятностей, и пробираюсь к тумбочке, чтобы взять палочку из ящика. — Ты уверен, что знаешь, что делать? — многозначительно спрашивает она. Мои глаза вспыхивают, и я тупо смотрю на неё. — И это говорит мне девушка, которая убеждала, как легко может сделать элементарную стрижку, а потом чуть не отрезала себе палец. — Я порезалась, потому что ты дёрнулся! — Ну, я дёрнулся, потому что… — слова застревают у меня в горле, а мозг отчаянно пытается придумать оправдание. Не могу же я сказать, что смотрел на её вырез. Вместо этого я ухмыляюсь. — Потому что ты не умеешь стричь волосы, — слабая попытка, но хотя бы попытка. — Просто заткнись и дай мне руку. Она кладёт свою ладонь в мою. Кровь капает из пореза, который, на самом деле, достаточно глубокий, и несколько капель попадают на мою руку. Она напрягается, когда я произношу исцеляющее заклинание, наблюдая за тем, как свет движется вокруг раны и мгновенно залечивает её. Тергео — и следы крови исчезают. Отпускаю её руку, пока сердце бешено бьётся. Этот момент кажется… интимным и почти электрическим — я практически ощущаю разряды тока, пока держу её руку. Отступив назад, я чувствую, как напряжение спадает, мрачно улыбаюсь ей и бросаю палочку на кровать. — Спасибо, — тихо говорит она, когда я сажусь обратно на тумбу. Больше не произнеся ни слова, она продолжает издеваться над моими волосами. Мои глаза закрыты. Мысли тоже. — Ладно, — объявляет она бодрым голосом. — Готово. Она произносит ещё одно трансфигурационное заклинание и протягивает мне ручное зеркало. Оу. Я крайне удивлён, но результат её трудов выглядит вполне достойно. Если игнорировать серую кожу и впалые морщины на лице, я выгляжу более похожим на себя, чем когда-либо за последнее время. — Ух ты, Грейнджер. — Видишь! Не так уж я и плоха! — гордо заявляет она, становясь передо мной со скрещёнными на груди руками и торжествующей улыбкой на лице. — Что ж, могу отметить, ты провела много времени, пуская слюни на меня на шестом курсе. Стрижка практически идентична, — я не могу удержаться от смешка, когда её челюсть гневно падает. Гермиона хмурится и бормочет что-то о том, какой я неблагодарный болван, прежде чем устремиться к выходу. Мельком, но я вижу победное выражение на её лице. — Спасибо, Грейнджер! — кричу я ей вслед, всё ещё смеясь. Не разворачиваясь, она показывает мне средний палец и уходит. Понятия не имею, что значит этот жест.

***

Одиночество становится тяжелее в трезвости. После нескольких часов созерцания одних и тех же стен, мои дрожащие ноги ведут меня вниз по бесчисленным лестницам Норы. Я слышу звуки, доносящиеся из кухни, и сворачиваю за угол, морщась от естественного солнечного света, льющегося через огромные окна. Молли стоит у плиты — готовит; от аромата, наполняющего кухню, у меня текут слюни. Я прочищаю горло, и она вздрагивает, поворачиваясь ко мне с поднятой палочкой. Похоже, я не единственный человек, который не может избавиться от последствий войны. — Драко, дорогой, — её челюсть отвисает, а грудь тяжело вздымается, — я даже не могу вспомнить, когда в последний раз видела тебя вне… — Да. Ну, сегодня мне лучше. Я подумал, что мог бы… — я поднимаю подбородок, стараясь придать себе немного гордости. — Я подумал, что мне стоит подышать свежим воздухом. — Ты уверен, что готов? — она смотрит на мои дрожащие ноги и на то, как я опираюсь на кухонную тумбу. Мой внутренний голос подсказывает мне солгать, но я чувствую, что могу сейчас же упасть на сколотую плитку под моими ногами. Руки находят потёртый деревянный стул передо мной, и я цепляюсь за него. Вероятно, я переоценил себя в готовности выйти на улицу сегодня. Молли читает меня как открытую книгу. Она взмахивает палочкой, и в воздухе появляется старая деревянная трость. Она хватает её и рассматривает. У меня перехватывает дыхание, когда она протягивает древко мне. Слишком яркие вспышки воспоминаний врезаются в мозг: уже в детстве отец резко бьёт меня по позвоночнику, подгоняя; колотит по ногам за проступки подросткового периода; доблестно вручает мне её после принятия миссии перед шестым курсом. Молли всё ещё держит деревянную трость со стальным наконечником. Я понимаю, что это просто помощь. Но эта помощь погружает меня в тёмные кулуары моей памяти. Я вздрагиваю и закрываю глаза. Дыхание учащается, а рука по инерции тянется к карману, где обычно лежит заветный пузырёк. Я не хочу быть здесь, я хочу в туман. У меня подкашиваются ноги, и я слышу, как трость с грохотом падает на пол — Молли подлетает ко мне: одной рукой подхватывает талию, а другой обнимает за плечи. Я неохотно наклоняюсь к ней и пытаюсь дышать через нос. — Как насчёт того, чтобы присесть и немного перекусить? — тепло предлагает она. — Посиди немного, поешь, наберись сил. Я как раз собиралась прогуляться вокруг дома, может быть, ты присоединишься после обеда. Что скажешь? Мой внутренний голос подсказывает мне ухмыльнуться, выплюнуть что-нибудь язвительное и снисходительное. И только, когда я смотрю в её голубые глаза и думаю о своей матери, я останавливаюсь. Это причиняет глубокую боль; я и не подозревал, что такие глубины существуют. — Ладно. Слово повисает между нами. Не знаю, кто из нас двоих больше удивлён, что я согласился. Я ужасно голоден, но уже через несколько ложек супа, я чувствую себя отвратительно. Она берёт меня за руку, игнорируя трость, лежащую на полу, и мы идём на задний двор. Свежий воздух обжигает, наполняя мои лёгкие, и я не могу удержаться от смеха, когда ветер ласково щекочет мои волосы. Когда в последний раз я был на улице? На битве в Хогвартсе? Конечно, это не может быть правдой. Но прошло уже несколько месяцев. — Какое сегодня число? — хриплю я. — Сентябрь, — печально говорит Молли. — Сегодня четвёртое сентября. — Я здесь уже четыре месяца? — Боюсь, что так, дорогой. — Почему вы просто не вышвырнули меня? — спрашиваю её, мой голос сквозит недоверием. Я не в силах поверить, что кому-то не всё равно. Глядя на неё сверху вниз, я пытаюсь понять, кто же эта маленькая полная женщина — вся в муке, её рубиновые кудри собраны в беспорядочный пучок на макушке, вьющиеся кончики торчат отовсюду. — Я знаю о том, что произошло в прошлую Пасху в поместье, и Гарри говорил о твоей маме в Запретном лесу… Я грубо перебиваю её, выплёскивая всю желчь, что копилась во мне годами: — Мы не хорошие люди, чёрт возьми! Мы не заслуживаем даже ваших попыток идеализировать нас. Моя мать сделала то, что сделала в ту ночь, только чтобы спасти меня, и я сделал то, что сделал, пытаясь спасти свою собственную задницу. Это было исключительно самосохранение, разве вы не понимаете? Мир состоит из скрытых мотивов. Я не хотел, чтобы Гарри убил Сами-знаете-кого и спас всех грязнокровок во Вселенной. И тем более, чтобы он стал амбассадором света и надежды, несущим добро и объятия в этот мир. — Ох, заткнись, — упрекает она меня так похоже на Рона Уизли, что я почти смеюсь. — Ты искренне считаешь, что я боролась с Воландемортом ради того, чтобы мир наполнился объятиями? Я убила Беллатрису Лестрейндж, потому что она собиралась убить мою дочь. Я боролась за мир, где мои дети будут в безопасности. Где мои внуки могут узнать об этом страшном времени только из учебников и никогда не увидеть этот ужас своими глазами. Я верила в то, за что мы боролись, но моей главной целью была моя семья. Мы, — она показывает на пространство между нами, — не такие уж и разные. — Это не то же самое, — решительно отвечаю я, качая головой. — Может быть, — она пожимает плечами и наколдовывает скамейку и одеяло, — но ведь очень похоже, не так ли? Я сажусь, и она накрывает одеялом мои ноги. Внезапно Молли наклоняется, по-матерински целует меня в макушку и ободряюще хлопает по спине. Она возвращается к Норе и бросает через плечо: — Кричи, если понадобится помощь. Я смотрю в сад и думаю о добре и зле, обо всём, что между ними; думаю о Хогвартсе и моей маме. И о том, как Небула может заставить все эти мысли исчезнуть.