Sweetly Broken

Hesitation, awkward conversation, Running on low expectation, Every sign that I was ignoring, I'm paying for it. Loving you was young, and wild, and free, Loving you was cool, and hot, and sweet, Loving you was sunshine, safe and sound, A steady place to let down my defenses, But loving you had consequences. Camila Cabello — Consequences

***

Ещё один ужин в Норе. Судя по всему, приходя один раз, ты сразу даёшь клятву, что будешь присутствовать на каждом до конца своей жизни. Джордж достаёт фляжку и с ленивым кивком предлагает мне. Мой взгляд ненадолго останавливается на ней, но я качаю головой. Пожав плечами, он убирает серебряный сосуд во внутренний карман. Думаю, мне не стоит пить. Алкоголь смог подарить мне что-то близкое к желаемому, но всё же это не Небула. И не Грейнджер. К счастью, Рона нет, и от этого мне гораздо легче — я свободно брожу по захламлённой Норе, как раньше, и останавливаюсь около камина. Я смотрю на пламя, поднимающееся по трубе, и не слышу приближающихся шагов. — Как дела на работе? — Молли опускается в кресло рядом со мной — в кресло Джорджа. — Неплохо, — киваю я, мои губы сжимаются в ровную линию. — Вроде бы освоился. — Пожалуйста, скажи мне, что ты пытаешься отговорить моего сумасшедшего ребёнка от каких-либо действительно ужасных изобретений. — Вы же знаете. Я всегда пытаюсь, но думаю, мы оба знаем, что это не работает. Краем глаза вижу, как её щека растягивается в лёгкой улыбке. — Как там Гермиона? — спрашивает Молли. Как ни в чём не бывало. Как будто это совсем не странно. — Не знаю, — бросаю я, чувствуя вину или стыд — или и то и другое. — Ты говоришь как Рон, — посмеивается она. Смотрю на неё недоверчивым взглядом. — Вряд ли, — отрезаю я. — О, он был так без ума от этой девушки. Постоянно писал длинные письма домой, жалуясь на неё. По праздникам говорил только о ней. Но стоило нам самим спросить о чём-нибудь, он выстраивал стены и прятался за ними, — Молли хихикает и качает головой, прежде чем откинуть её на спинку подаренного мной кресла. В груди вспыхивает ярость — меня бесит, что Уизли когда-либо вообще думал, что она может быть с ним. — Они встречались? — ухитряюсь говорить небрежным тоном. Мои глаза всё ещё яростно устремлены на огонь. — Ничего серьёзного. Думаю, что, возможно, они пытались после войны — но слишком много всего произошло. Война. Не время для юной любви, — размышляет Молли, поднимая ноги на подставку перед ней. — Война окончена. — Ха! — выплёвывает она. — Но сражения ещё не окончены. Поля изменились, враг стал другим, но это ещё не конец. Мы сидим здесь, пытаясь смириться и справиться с последствиями потерь, сражаемся с собственным сознанием, разумом, страхами. Стереотипы и предрассудки всё ещё душат нас. Их нужно разрушать. Посмотри на себя, — указывает в мою сторону. — Посмотри на меня. Посмотри на любого из нас и скажи, что мы до сих пор не боремся. — Думаю, я слишком устал, чтобы продолжать борьбу, — признаюсь я искренне. — Я тоже, дорогой. Я тоже.

***

Тук, тук, тук. Поднимаю глаза и вижу Грейнджер с крафтовым пакетом в руках, из которого торчит французский багет. — Привет! — пропевает она и проскальзывает мимо меня. — Эм, привет, Грейнджер. Чем могу быть полезен? Широко раскрыв глаза, я смотрю, как она подходит к моей кухонной стойке и начинает распаковывать свою сумку с продуктами. — Я безумно хочу лазанью, — пожимает плечами и открывает мои шкафы, вынимая неиспользуемые миски. — Ясно. Твоя квартира сгорела? — Нет. — Духовка сломана? — Нееет, — она наклоняет голову, и на её губах появляется улыбка, когда она открывает упаковку тёртого пармезана. — Ты ужасно соскучилась по мне? — Н… — она замолкает и, наконец, встречается со мной взглядом. — Может быть, — уступает она с застенчивой улыбкой. — Но, вообще-то, лазанью на одного приготовить невозможно, так что ты тоже будешь её есть. Тепло расползается в груди. Я закрываю за ней дверь и подхожу на кухню. — Уизли занят? — съёживаюсь, даже когда говорю это — сквозит ревностью и не добавляет мне очков. — Кто, Рон? — морщит лоб. — Да, разве вы не встречаетесь? Что, чёрт возьми, я говорю? Я знаю, что они не встречаются. Я это знаю. И всё же слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Она медленно поворачивается ко мне, и в её шоколадных глазах появляется замешательство: — Хм, нет? Разве я давала повод думать, что мы встречаемся? Наши глаза встречаются. Момент очень важный и интимный. Я быстро отвожу глаза, не в силах больше выдержать её пристальный взгляд. — Просто сплетни, — пожимаю я плечами, пока пальцы перебирают ингредиенты на стойке. — Ааа, — слышу, как она улыбается. — Сплетни. — Сплетни, — повторяю, натянуто кивая. — Ну, пока не появились новые сплетни, поставлю все точки над «i» — я ни с кем не встречаюсь. Я оглядываюсь и вижу, как её щёки розовеют. Быстро возвращаю свой взгляд к яйцам, ухмыляясь. Она резко откашливается и достаёт из сумки старую пожелтевшую бумажку. Края загнуты, а слова на ней заляпаны красным соусом. Грейнджер кладёт её на прилавок между нами, и мои глаза начинают поочерёдно отмечать ингредиенты, указанные в инструкции — прямо как рецепт зелья. — Так ты готовишь мне лазанью, просто потому что не можешь съесть весь противень самостоятельно? — фыркаю я. Она пристально смотрит на меня, а потом, к моему удивлению, показывает язык и морщит нос. — Просто заткнись и обжарь фарш. — Есть, мэм, — отдаю честь и протягиваю руку за пакетом завёрнутого мяса, который она принесла. Моя грудь касается её, и локоны щекочут мою щёку. Гермиона напрягается, её глаза бегло пробегают по моему лицу, прежде чем остановиться на губах. Если бы я наклонил голову всего на несколько дюймов, то смог бы поймать её губы своими. Я мог бы обхватить руками её тонкую талию. Я мог бы показать ей всё то, о чём до ужаса не способен говорить. Это неважно. Но я знаю, что это ложь — это как раз самое важное. Но я не уверен, что готов к этому. Один из нас прерывает этот долгий интимный момент, и мы продолжаем двигаться, как будто ничего не произошло. Но молчим. Тёртый сыр, взбитые яйца, шипящие говядина и соус, смешанные в сотейнике — говорят, а мы молчим. Она с благоговением изучает листок. Я явно чего-то не понимаю — в конце концов, это всего лишь тесто с мясом. И когда она вытаскивает мягкий продолговатый пласт теста из кастрюли, я вижу, как дрожит её челюсть. Я глубоко вздыхаю: — В чём дело, Грейнджер? — А? — Что между тобой и этим тестом? Что в ваших отношениях заставляет тебя плакать? — поддразниваю я, как обычно. Лучший мужчина с искренней заботой спросил бы, смотрел в глаза и слушал. Я не тот человек. Я даже не представляю, как перестать язвить. Она намазывает первый слой соуса и кладёт на него слой теста. — Это рецепт моей мамы. Мамы. Её родители. Грейнджер говорила о них раньше — об их значении для неё — но я не могу вспомнить, что именно. Скорее всего, я был под кайфом, и это ужасно, потому что это, вероятно, то, что я должен помнить. —А-а, — отвечаю кивком, не зная, что последует дальше. — Прежде чем изменить их память, я взяла из дома всего несколько вещей: фотоальбом, любимую книгу отца, духи матери. И вот это, — она кивает на рецепт. Я сглатываю. Пальцы тянутся к ней в попытке поддержать, но я останавливаю их прежде, чем они касаются её кожи. — И ты… ты готовишь это, когда скучаешь по ним? — Такая была идея, — она добавляет сырную смесь и ещё один лист теста. — Я всегда помогала маме готовить лазанью. С детства. Я думала, что если буду готовить снова, то вспомню её. Но я ещё не пробовала, — она поворачивается ко мне, в глазах стоят слёзы. — Не могла. — Тебе не нужно готовить, чтобы помнить о ней, — мягко говорю я. — Я знаю. Но в первый раз я просто не хотела оставаться одна, — Гермиона делает паузу, и её шоколадные глаза впиваются в мои. — Я хотела быть с тобой. С таким же успехом она могла бы ударить меня кулаком в живот своим признанием. Оно ошеломляет и угнетает одновременно. Она хотела быть со мной. Я одариваю её лёгкой грустной улыбкой и… раскрываю свои объятия. Она без раздумий бросается в них. Я чувствую слёзы на своей рубашке, пока сжимаю её мягко дрожащие плечи. Руки скользят по кудрям, вниз по спине, и я прижимаюсь щекой к её макушке. Я даю ей возможность выплакаться, пока она не прекращает дрожать и её дыхание не успокаивается. Я действительно не хочу отпускать её — я мог бы отнести её на диван и держать так часами — но она делает шаг назад и смотрит на меня — несколько упрямых слёз всё ещё стекают по её веснушчатой щеке. Я внимательно смотрю на неё, мои большие пальцы смахивают упрямые слезинки, и у меня перехватывает дыхание, когда её взгляд снова останавливается на моих губах. Моя рука соскальзывает с её щеки, и аккуратно ложится на затылок, прижимая непослушные кудри. Моё сердце пропускает удар, когда её губы раскрываются. Я опускаю лицо ещё ниже, всё ещё ожидая удара — я жду, что она закричит и убежит, проклиная меня. Но она этого не делает. Мои губы нависают над её, и сквозь прикрытые ресницы я вижу, что она улыбается, прежде чем сократить расстояние, и мягко прижимается своими губами. Это отвратительное клише, но под моими веками вспыхивает пожар, когда её губы касаются моих — сначала робкие, а затем почти голодные — когда её руки опускаются на мою рубашку, тонкие пальцы сжимают ткань и притягивают меня ближе. Мозг отключается, давая полную свободу рукам: та, что в её волосах, сжимает сильнее, слегка поворачивая её голову и путаясь в густых волосах, в то время как свободная рука тянет за талию, притягивая к себе обратно. Грейнджер выгибается мне навстречу. Её тонкие пальцы сильнее впиваются в мои плечи, в ткань рубашки, комкая, заставляя прижиматься ближе, хотя ближе некуда. Я чувствую, как её язык пробегает по моей нижней губе, и мои глаза распахиваются. Гриффиндор. Я понимаю, о чём она просит, и не собираюсь отступать. Её дыхание учащается, и я врываюсь в мягкий рот и глотаю тихий стон, рвущийся из её горла. Тонкая рука поднимается, чтобы обхватить мой затылок. Прижимаю её к гранитной стойке, и она углубляет поцелуй. Отрываясь от её губ, я припадаю к шее и чувствую знакомое напряжение в паху. Она ведь не хочет заходить так далеко. Я пытаюсь совладать со своим членом, чтобы он не позорил нас обоих раньше времени, когда она снова выгибается в меня. Я заключаю её в кольцо рук, кончики пальцев скользят по её спине, а она царапает через ткань мою спину, издавая гортанный стон, который я жадно глотаю. Мы оба замираем, услышав щелчок замка на моей двери. Я узнаю эту манеру, и отпрыгиваю назад, тяжело дыша. Джордж входит в квартиру. Он смотрит на Грейнджер, прижавшуюся к стойке и упирающуюся в неё руками, с этими её взъерошенными волосами и плечами, ходящими ходуном от неровного дыхания. Затем его взгляд устремляется на меня. Возбуждение спало, а в глазах ярость, способная снести к чёрту этот дом. На его губах появляется осознанная ухмылка, а в глазах блеск. — Оу, — мямлит он. — Не надо, — предупреждаю я. Грейнджер прокашливается и возвращается к наполовину приготовленной и полностью забытой лазанье на стойке. — Извините, что прервал, — он всё ещё ухмыляется, и мне хочется врезать по его ехидной роже. — Ты не прервал, — огрызаюсь я. — Значит ли это, что я могу присоединиться? Драко, должен признать, что ты не совсем в моём вкусе. Но иногда я чувствую феромоны, исходящие от тебя, и кое-что о твоих бёдрах всё же думаю. Я глубоко вдыхаю: — Какая сумма заставит тебя заткнуться и уйти? — Ты не сможешь себе это позволить, — бросает он, дьявольски улыбаясь. — Сомневаюсь в этом. — Джордж, — вмешивается Гермиона. — Хочешь лазанью? Через час будет готова. — Какая вежливая хозяйка у этого дома, — щебечет он. Я уже готов выплеснуть несколько действительно отвратительных оскорблений, как он хлопает в ладоши. — С удовольствием буду лазанью. И бонусные поцелуи, которые ты тут раздаёшь. Она хватает свою палочку и направляет прямо на него: — Одним движением руки я заставлю всё твоё лицо покрыться волдырями. Не искушай меня. Джордж поднимает руки в знак капитуляции и идёт к стойке, сдерживая смех. Я бросаю взгляд на Грейнджер — её щёки всё ещё пылают, то ли от поцелуя, то ли оттого, что нас застукали. Она смотрит на меня снизу вверх, и её зубы впиваются в слегка припухшую нижнюю губу.

***

— Как проходит ваша неделя? Я понял, что больше всего мне не нравится в Бреннере то, что он всегда смотрит на свои грёбаные пометки, пока разговаривает со мной. Это чертовски грубо. — Хорошо. — Соблюдаете трезвость? — Сто двадцать три дня. — Это замечательно. Я попрошу вас оставить свой образец на выходе; мы давно не проводили тест. Потрясающе. Изюминкой этих визитов является сбор моей мочи в стакан, который забирает Хелен на стойке регистрации. — Сегодня я бы хотел попробовать новую технику, — он кладёт свой кожаный планшет на боковой столик рядом со стаканом воды и кактусом. — Я не знал, что вы использовали какие-то техники, чтобы совать нос в мои дела. Что ж, пожалуйста, порадуйте меня. Он одаривает меня успокаивающей улыбкой: — Вы забавный. Сегодня особенно. — Ну, что я могу сказать, док. Вы тоже начинаете мне нравиться, — откидываюсь в кресле и закатываю глаза. — Отлично, ложитесь на диван и расслабьтесь. — Эй, я не из этих парней, — фыркаю. — Сбавьте обороты. — Вы закончили? Ваш сарказм начинает утомлять. Ложась на диван, я скрещиваю ноги и закидываю руки за голову. — Сегодня мы попробуем несколько визуализаций. Я собираюсь провести вас через различные сценарии, и хочу, чтобы вы рассказали, что видите. Сможете справиться с этим без обычной дозы враждебности? — Могу попробовать, — пожимаю плечами. — Вы на поляне. Слева от вас лес, впереди — ручей. Какое сейчас время суток? Пока он говорит, передо мной оживает сцена: небо тёмное, полное дождевых облаков. — Я не знаю. — Какая погода на поляне? Я сдвигаю брови, глаза всё ещё закрыты. — Здесь темно. Надвигается буря. — Пока не видно откуда? — Нет. — На поляне гиппогриф. Что он делает? Я вижу гигантского зверя. Такого же, как тот, который напал на меня на третьем курсе. Его шея прикована к дереву так близко, что он не может пошевелиться. — Он на привязи, — я слышу мычание Бреннера и царапающее пергамент перо. — Теперь я хочу, чтобы вы представили себе сейф. Опишите его. Сейф появляется передо мной, маленький и стальной, и я описываю его Бреннеру. Каждый шов обрамлён заклёпками. Сам сейф тяжёлый — слишком тяжёлый, чтобы поднять его без магии. — Хорошо, давайте продолжим и перейдём к новой сцене. Вспомните, когда вы последний раз были дома. Что вы видите? Мой разум беспрекословно следует его указаниям, сперва ведя в Нору к Молли и камину, а затем тащит меня в поместье. Дрожь пробегает по спине. Холодно. Всё пронизано тёмной магией. Я чувствую её повсюду. Она проникает в мои кости. — Опишите комнату, в которой находитесь, — говорит Бреннер. Я слышу, как он ёрзает на стуле, но едва замечаю остальные звуки. Я в другом месте. — Это большая гостиная. Там собрание, но всё, что я слышу, это крики. И я знаю, что это маглорождённая девушка, которую насилуют. Они заставляют её чистокровного парня смотреть на это. — Откуда вы знаете, что именно с ней делают? На лбу выступают капельки пота. — Я знаю разницу. Крики всегда различаются — легко понять, подвергаются ли люди пыткам или сексуальному насилию, или зовут на помощь. Сначала они предложили её мне. Я прекрасно помню свои приступы тошноты, когда они бросили связанную бедняжку к моим ногам, и чёрные слёзы текли по её грязным щекам. — Почему же вы этого не сделали? Я вздрагиваю. Мой голос дрожит: — Я… я просто не могу. Они пытаются втянуть меня в это… — задыхаюсь. — Называют педиком. И Долохов что-то говорит… — Что он говорит? Мои глаза сжимаются сильнее, когда я вижу его уродливое, покрытое шрамами лицо в нескольких дюймах от своего. Он наклоняется и, схватив её за волосы, поднимает на ноги, испуганную, тяжело дышащую. Я слышу, как она хрипит сквозь сломанные рёбра, слёзы застилают её глаза и оставляют ужасные полосы на щеках. Несмотря на грязный кляп и связанные запястья, она умоляет меня о помощи, зная, что я не смогу ей помочь. Долохов держит её за плечи своей грязной рукой, пока она бьётся, и я вижу, как в её глазах гаснет свет. Я вижу момент, когда она сдаётся. Мой желудок сжимается, когда он проводит своим коротким языком по её шее… — Он говорит, что будет трахать её, пока она не сдохнет. Бреннер тихо выругивается: — Что происходит дальше? Мои ногти впиваются в ткань дивана, дыхание становится всё слабее с каждой секундой. — Я наказан, — выдавливаю сквозь сжатые челюсти. — Как? — Круцио. Горячие слёзы текут по моим щекам, и тело сопротивляется воспоминаниям, боль из которых словно становится реальной. Картинка меняется: на полу теперь я, изо рта течёт кровь, некоторые кости сломаны, и дрожь сотрясает моё бесполезное тело. Глаза сосредоточены на матери в её мрачном облачении. Её лицо прикрыто тонкой сеткой вуали, закреплённой в пышных волосах. Я откашливаю кровь и зову её, мои пальцы тянутся по мраморному полу к ней, к единственному человеку, которому я могу доверять. Она смотрит на меня, боль и сострадание искажают её тонкие черты. Но она не подходит ко мне. Лишь опускает глаза в пол, не в силах смотреть. Моё тело реагирует на обжигающее воспоминание само по себе, и сквозь туман я слышу голос Бреннера, который вытаскивает меня назад, приказывая идти в безопасное место. — Мистер Малфой, мне нужно, чтобы вы нашли в себе силы уйти оттуда. Приведите себя в чувство и найдите безопасное место, — его голос твёрд и пробивается сквозь рушащиеся стены моего сознания. Меня выдёргивает из воспоминания, и я попадаю на чердак, где сижу в нише окна. Грейнджер свернулась калачиком на полу, откинув голову назад и улыбаясь мне. Она не знает, что для меня каждая маглорождённая, привезённая в поместье, это она. Она не знает, что все их крики всегда будут её криками. Я вскакиваю с дивана, хватая ртом воздух. Мой взгляд перекидывается на Бреннера. Я подрываюсь и останавливаюсь у его носа, сжимая его дешёвую рубашку между пальцами и поднимая его на ноги. Толкаю его назад, он ударяется головой о стену с его дипломами и сертификатами. Одна рамка падает на пол и разбивается. — Малфой, я прошу прощения, — он поднимает руки в защитном жесте. — Я бы не отвёл туда, если бы знал. Хорошо? Прошу прощения. Вы можете мне доверять. Моё рычание замирает в горле, и я сглатываю — ярость сотрясает мои конечности. — Я никому не могу доверять, — усмехаюсь и отпускаю его. — Мы закончили. Назначьте мне кого-нибудь другого или отправьте меня в Азкабан — мы, блять, закончили. Я захлопываю дверь, не потрудившись оставить стакан с мочой у Хелен. По дороге домой делаю только две остановки. Час спустя я уже сижу на диване, приглаживая волосы, и смотрю на кофейный столик. Мой разум всё ещё представляет собой изменчивый коктейль ярости и неизлечимой травмы. Я тянусь рукой мимо огневиски и беру со стола пузырёк с ледяной Небулой.