Sweetly Broken

When did I become so numb? When did I lose myself? All the words that leave my tongue Feel like they came from someone else I'm paralyzed Where are my feelings? I no longer feel things I know I should I'm paralyzed Where is the real me? I'm lost and it kills me — inside I'm paralyzed NF Paralyzed

***

Глаза щурятся от раннего утреннего света, проникающего в комнату. — Блять, — хриплю, в горле пересохло. Слева от меня доносится шум, и я подпрыгиваю, когда вижу разбросанные по подушке тёмные волосы Пэнси. Пульсация в голове растёт в геометрической прогрессии при виде моей бывшей девушки со мной в одной кровати. О чём я, чёрт возьми, думал? — Пэнси, — шиплю я, присаживаясь на край кровати и протягивая руку за трусами. — Что за херня? — голос слабый. — Заткнись, Драко, — Пэнси хватает подушку, на которой я только что лежал, и закрывает ею лицо. — Какого чёрта мы делали прошлой ночью? — Если ты не понимаешь, то ты ещё глупее, чем я думала, — стонет она. — Мне на работу сегодня, — желчь готова вырваться из моего горла, и несложно догадаться, что пол этой комнаты я уже осрамил не раз. — Как же дерьмово. — Чёрт, как ты меня раздражаешь! — Пэнси садится и тянется к тумбочке, открывает верхнюю полку, и я слышу звяканье стекла. Она бросает что-то на кровать рядом со мной и снова прикрывает голову подушкой, пока её ноги выталкивают мою задницу с кровати. Я смотрю на флакон, тот же яркий фиолетовый оттенок, что и прошлой ночью, и всё остальное меркнет. Я осторожно поднимаю его и перекатываю раз, другой, третий — пробуждая пары. Хотелось бы, чтобы в голове началась какая-никакая внутренняя борьба, хотя бы тревога. Но это не так. Выбор сделан ещё до того, как я подношу флакон к ноздре, резко вдыхая и чувствуя, как холодный порыв облегчения захлёстывает мой разум. Сухой смех щекочет мне горло, голова откидывается назад. Боль утихает, я чувствую покалывание в уставших мышцах. С удивлением оглядываюсь на теперь уже почти светящийся пузырёк, кайф обостряет все чувства. Вега. Я подношу его к губам, целую прохладную бутылочку и убираю её в карман. Пэнси снова бьёт меня ногой в спину. Я слезаю с кровати, собираю по комнате вещи и отправляюсь на работу.

***

Я стою посреди магазина. Глаза отражают блестящий калейдоскоп цветов, пестрящих отовсюду. Переливающиеся пузыри лопаются на фоне оранжевого интерьера. Вокруг меня толпа, и я клянусь, что чувствую дыхание каждого посетителя магазина на своей коже. Воздух, щекочущий мои волосы, кажется осязаемым. Я жажду прикосновений. Любых прикосновений. Я прохожусь ладонями по всей длине предплечий — ощущения глубоко проникают в мои кости. Я практически стону оттого, как это чертовски приятно. Протягиваю пальцы и, сухо посмеиваясь, беру перуанский порошок мгновенной тьмы; как будто я держу в ладони вулканическое стекло. Осматриваю чёрные грани и края и резко бросаю его к моим ногам. Облако густого дыма вырывается из камня, как и ужасный крик из моего горла, когда я падаю на колени. Чёрный туман окутывает меня и нескольких окружающих посетителей. Паника. Я ничего не вижу и чувствую, как сердце колотится в горле. Провожу руками по грязному кафельному полу. Гладкая поверхность заземляет меня, и, когда туман рассеивается, я жадно вдыхаю от облегчения. Продолжаю сидеть на корточках, пока моё дыхание наконец не успокаивается. Глаза задерживаются на маленьком аквариуме с невероятными существами, покрытыми мехом различных ярких цветов. Мои глаза удивлённо расширяются. Почему я никогда не видел их раньше? Или видел? Может, и так… не знаю. Они чертовски красивы, и я осторожно беру одного, позволяя ему распушиться в моей ладони. Я снова опускаюсь на пол, на этот раз прижимая пушистика к груди, тру свою щетинистую щёку о его длинную шелковистую шерсть и не могу сдержать смех, когда он щекочет меня в ответ. — Маааалфой, — знакомый протяжный голос прерывает интимный момент с новым крошечным другом, и мои глаза лениво ползут вверх по аномально высокому телу моего коллеги. — Чёрт возьми, ты всегда был таким высоким? — усмехаюсь и снова прижимаюсь к маленькому существу. — Примерно с пятнадцати лет. Встань, мать твою, — его голос пронизан злостью, и я таращусь на него, оскорблённый тем, что он вообще осмелился так со мной разговаривать. — Ты видел их? Боже, они просто очаровательны, — глаза маленького пушистика расширяются, когда я поднимаю его, чтобы хорошенько рассмотреть, его мех увеличивается вдвое. Теперь это похоже на волосы Грейнджер. Я разражаюсь диким смехом, противная судорога накрывает меня на мгновение, пока я валяюсь на полу. — Малфой. Я не собираюсь просить дважды, — когда я снова смотрю на него, я поражаюсь, какой он жилистый; все части его тела слишком длинные, бледное ранее лицо теперь красное от гнева. Его одежда фиолетового и оранжевого цветов слишком яркая для моих глаз, отчего я щурюсь. Он рычит непристойности и вырывает пушистика из моих рук, и я тянусь к нему, требуя вернуть существо обратно, когда он больно дёргает меня за подмышку — щелчок — и мы в моей квартире. Он толкает меня на диван. Я делаю глубокий выдох, приоткрыв рот, и хлопаю в ладоши. — Просто блестяще, друг, — улыбаюсь ему снизу вверх. — Ты под кайфом, придурок, — он злобно смотрит на меня. Меня пугает негативная энергия, которую он излучает, и, подчиняясь ложным инстинктам, я отклоняюсь от его слов, как от удара. Он опасен. — Я не под кайфом, — лгу с самодовольной улыбкой на лице. — Нет, чёрт возьми, ты под кайфом. Какого хера, ты делал там с моими карликовыми пушистиками? — Уверяю тебя, это было по обоюдному согласию, — стараюсь говорить серьёзно, но даже вибрация моих голосовых связок кажется блаженством, и я смеюсь в кулак. — Хочешь немного нюхнуть? Это не Небула, но, чёрт, это даже лучше, — чувствую, как бурлящее чувство безудержного счастья течёт по моим венам, и я не могу думать ни о чём, кроме того, как чертовски хорошо себя чувствую. Я хочу поделиться этим со всеми — всем надо это попробовать. Как это может быть неправильным? Ничто, что дарит такие эмоции, никогда не может считаться неправильным. — Я больше не чувствую себя опустошённым, приятель, — продолжаю с усмешкой. — Я полон. Я снова целый. Я могу чувствовать всё, и, наконец, я действительно хочу чувствовать. Ты должен попробовать это, друг, — достаю пузырёк из кармана и протягиваю ему. Он должен понять меня — понять, что это делает меня счастливым, что так должно быть всегда. Но он явно злится. — Ты облажался, Малфой. Возьми выходной и отоспись. Я едва слышу его, едва замечаю, что он уходит, пока дверь не захлопывается. Думаю, что мне нужно ещё. Я выдёргиваю пробку и подношу флакон к носу, позволяя запаху маминого розового сада и свежих булочек с корицей окутать меня, прежде чем полностью и самозабвенно провалюсь в забытье.

***

Я просыпаюсь на том же диване. Голова пульсирует. К счастью, солнце уже не светит, вместо этого темнота давит на окна моей квартиры. Я прижимаю ладони к глазам, затем подношу пальцы к вискам и массирую в попытке противостоять нарастающему давлению. — Блять. Мерлин, — шиплю в пустоту и тянусь к карману с заветным флаконом. Зелья практически не осталось. Я резко вдыхаю остатки и чувствую облегчение, но этого недостаточно. Это даже, чёрт возьми, не близко. Я вскакиваю на ноги, хватаю плащ с надверной вешалки и бросаюсь к двери, бормоча что-то про замок. Проходя через магазин, чувствую, как прилив адреналина опасно смешивается с последней дозой. Я не могу думать ни о чём, кроме добавки. Магазин не заинтересовывает меня в этот раз, и я решительно прохожу мимо щебечущих карликовых пушистиков и светящихся пузырьков дешёвого любовного зелья. — Малфой! Я не обращаю на него внимания. Он просто хочет остановить меня — я не могу смириться с мыслью, что кто-то пытается заставить меня отступить. Я только начал. Этот чёртов колокольчик над дверью звенит, оповещая о моём уходе, когда я пробираюсь в Косой переулок и набрасываю плащ на плечи. — Малфой! — Джордж хватает меня за локоть. — Куда ты, чёрт возьми, собрался? — Отвали, Уизли, — я выдёргиваю руку и отталкиваю его уже двумя свободными в грудь. — Ты не мой грёбаный телохранитель. — Да? Что ж, он тебе очень нужен. Ты всё испортишь, если сейчас отправишься в Лютный, слышишь? Я не допущу, чтобы ты изо дня в день выставлял себя идиотом в моём магазине. Тебе это дерьмо не нужно. Разве ты не видишь, что у тебя есть всё это? — он указывает на магазин — на всё, что принадлежит ему, на все его достижения, к которым он, кажется, пытается приписать и меня. У меня такое чувство, что мой мозг выжимает остатки сока из своей плоти, словно апельсин. Он разваливается сам по себе, глухой и бесполезный. Я хватаюсь за лицо, чувствуя тягу и неизбежную яму, в которую, как я знаю, прыгаю добровольно. — Всё не так, как раньше, — вру я, в основном самому себе, — это ненадолго. Пока я не смирюсь с тем, что Грейнджер с этим… — Это не так, чёрт возьми, работает, и ты это знаешь. Сегодня это Маклагген, а завтра на его месте кто-то другой, и точно не ты, если не выберешься из этой грёбаной задницы. Я изгибаю губы в кривой усмешке: — А кто сказал, что я хочу быть на этом месте? Его гнев, кажется, ослабевает. — Я знаю, что ты любишь её. Это слишком очевидно, ясно? Но так не пойдёт — она тебе этого не простит, — руки Джорджа спрятаны в карманы, плечи сгорблены. Он снова бросает на меня этот грёбаный взгляд — взгляд, который говорит, что он волнуется за меня; взгляд, от которого у меня сводит живот. Тянется долгая минута тяжёлого молчания. Пытаюсь представить себе, каким он меня видит сейчас: взъерошенные после обморока на диване волосы, красные от усталости глаза и снова серая кожа. — Я не способен на любовь. Он открывает рот, чтобы возразить, но я поворачиваюсь спиной и исчезаю в собственном водовороте магии, который несёт меня на угол Лютного переулка. По прибытии я бросаю параноидальный взгляд через плечо. Мои дорогие туфли из драконьей кожи стучат по брусчатке и уводят меня всё глубже в темноту. Прямо за углом есть аптека с весьма сомнительным владельцем, и, если у него нет того, что я ищу, он точно должен знать, где можно достать. Меня передёргивает от неприятного звука капающей на улицу воды, и клянусь, что слышу плач ребёнка в доме над магазинами. Я хочу сорвать с себя кожу. Это точно отобразило бы моё внутреннее состояние. Ночь давит, душит, поглощает. Наконец в поле зрения появляется пыльный тёмно-красный навес, и я резко выдыхаю. Магазин точно такой же, каким я его помню с пятого курса, когда Блейз притащил меня сюда, отчаянно нуждаясь в зелье, о котором он слышал — оно заставляло девушек быть более готовыми… ну, готовыми делать всё, что хочешь, или быть кем угодно. Он чуть не выпрыгивал из своих штанов от восторга, когда вышел с пузырьком из магазина, взволнованно рассказывая мне, что это будет точно его год; он собирался трахнуть Дафну Гринграсс. Уже тогда я понимал, что это отвратительно — накачать девушку наркотиками, чтобы она легла с тобой в постель, но я только подшучивал над ним по поводу того, что ему нужны подобные зелья в то время, как я уже год трахался с Пэнси. От этого воспоминания у меня скручивает живот. — Приветствую, — хрипит дряхлый, возможно, уже разлагающийся владелец магазина, выходя из-за тёмного занавеса, покрытого толстым слоем пыли. — Здравствуйте, да. Мне нужна… помощь, — сглатываю и одёргиваю воротник рубашки, который, кажется, душит меня, хотя на нём уже расстёгнуты две пуговицы. Его глаза изучают меня слишком пристально, и я чувствую каждый дюйм его взгляда на своей коже — сильная дрожь пробегает по спине, капельки пота выступают на лбу, словно у меня жар, и я лихорадочно вытираю их тыльной стороной ладони. — За чем пришёл? — его волосатые, покрытые старческими пятнами руки лежат на стойке, и я не могу скрыть отвращения. — Вега, — выдыхаю я. Он понимает. — Увы, ничем не могу тебе помочь, мальчик, — разворачивается к проёму в стене. Я тяну руки, чтобы остановить его, и громко хлопаю по разделяющему нас стеклянному прилавку. — Пожалуйста! Я… — проглатываю остатки загубленной гордости. — Я в отчаянии, — слова слишком тихие, едва слышные, но он оборачивается через плечо. — Задержка поставки, проблема с поставщиком, — он пожимает плечами, как будто это ерунда. Как будто он только что не уничтожил меня и мою надежду и не отправил нас умирать на этой чёртовой улице. — Я возьму всё что угодно, — шепчу, и даже меня раздражает слабая жалкая дрожь в моём голосе. Его голова качается из стороны в сторону, глаза сужаются. — У меня есть несколько запасных флаконов Небулы. Не такая мощная вещь, но должна помочь тебе. — Беру, — бросаю я, даже не осознавая, на что согласился, пока флаконы не оказываются на прилавке. Ледяной синий цвет моего старого, но не забытого друга кружится в стекле. Я бросаю галлеоны на прилавок, и этот звенящий звук раздражающе напоминает о моём провале. Кладу флаконы в карман, и едва успевая выйти за дверь, ныряю в ближайший тёмный угол и подношу первый пузырёк к носу. Не переборщить. Я всё ещё должен вернуть свою задницу домой, прежде чем полностью погрузиться в забытье. Туман окутывает мой разум, и я чувствую, как моя мигрень и тревожная дрожь ускользают. Я даже не осознавал, как сильно было измотано моё тело, пока не почувствовал, как меня расслабило. Мои глаза мягко закатываются, и я опускаю голову на мокрую каменную стену. Мне уже хочется добавки, но я ещё в состоянии помнить, что мне нужно вернуться домой. О трансгрессии не может быть и речи, так что мне придётся пройти километр назад пешком. Спотыкаясь, я выхожу из темноты, ноги на мгновение заплетаются друг о друга, но я, к счастью, успеваю выпрямиться, прежде чем расквасить лицо о тротуар. Слабый смешок застревает в горле. Сначала одна нога, потом другая. Просто переставлять ноги — и я буду дома в мгновение ока. Я иду, то и дело облокачиваясь на стену в попытках балансировать и сохранить вертикальное положение. Я уверен, что иду уже около часа; мои ноги ослабли от долгой дороги в километр, и я соскальзываю вниз по стене, едва не ударяя глаза о коленные чашечки. Снова поднимаю взгляд к небу — уже не так страшно. Всё ещё темно, но я вижу несколько звёзд, выглядывающих из-за облаков. — Чёрт, Малфой. Я прищуриваюсь, и в жёлтом свете уличного фонаря вырисовывается силуэт моего рыжеволосого коллеги. — Что ты здесь делаешь? — мои слова звучат медленно — я взываю к силам, которые требуются, чтобы заставить мой язык, зубы и губы работать в команде. — Пришёл за кайфом? — моргаю, прогоняя неприятное ощущение в мозгу, и закрываю один глаз, чтобы чётко разглядеть его. — Это уже второй раз за день, когда я поднимаю твою жалкую задницу с земли, и я клянусь Цирцеей, тебе же будет лучше, если последний… в жизни, — он берёт меня подмышки и поднимает на ноги. Когда я спотыкаюсь, он ловит меня. — Каковы шансы, что тебя расщепит при аппарации? — Э–э, — мои глаза закрываются, и я наваливаюсь на него всем своим весом. — Довольно… довольно… эм, что? С его губ слетает целая вереница непристойностей, но я не могу понять их смысла, только чувствую, что он тащит моё частично обмякшее тело по Лютному переулку. Разум ходит ходуном, но каким-то образом мои ноги продолжают идти, продолжают тащиться вперёд через бесконечную тьму ночи. Когда слышу щелчок замка на входной двери, я падаю на колени. От полного изнеможения или облегчения — не знаю, от чего именно, — я просто продолжаю стоять на коленях в пустой победе, которая ужасно похожа на поражение. Мои ногти впиваются в плюшевый коврик, за который я заплатил чересчур много денег, и я ползу к своему дивану. — Это, блять, просто смешно, Малфой, — разъярённых слов Джорджа, поднимающего меня на диван, недостаточно, чтобы заставить чувствовать стыд. Я не чувствую ничего. Бесконечные катакомбы небытия манят меня глубже, выше, ниже. Ничего не болит; всё именно так, как нужно. Эффект не такой хороший, как от Веги, но всё же этого достаточно, и я больше не борюсь с тьмой. Я просто часть её — вплетённый в самые тёмные глубины пустоты, в которой нет никаких чувств. — Я должен закрыть магазин, — разочарование сквозит в его голосе, но мне плевать. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы придать губам правильную форму и выдохнуть воздух из живота сквозь зубы. — Грррееейнджерр, — выдавливаю. Это неправильно. Но это всё, что у меня осталось. Он тяжело вздыхает: — Я позову её. Я вздрагиваю, когда скрежещущий звук закрывающейся двери доносится до меня. Больше не нужно. Больше не нужно. Мне нужно больше. Я знаю, что это плохая идея, но я слишком хочу. Хочу раствориться в этом дорогом плюше, пока не превращусь в лужу, просачивающуюся сквозь потёртый деревянный пол. Неуверенными, неуклюжими пальцами я выталкиваю пробку из флакона и вдыхаю. Всё вокруг погружается во тьму. Последнее, что я слышу, это звук разбивающегося о деревянный пол стекла.

***

Я слышу безумные панические голоса, кто-то бьёт по моим щекам. Слёзы текут по моему лицу, но я в состоянии понять, что они не мои. Как маяк во время урагана, моё подсознание цепляется за один голос, за единственный свет в темноте. Грейнджер. Чёрт возьми, она здесь, и я молюсь, чтобы мышцы моей шеи начали работать, и я мог снова посмотреть на неё вблизи. Я не могу вспомнить, чего в её шоколадных глазах больше — карамели или мёда, и не хочу прожить ещё один день, не узнав этого. Все мои усилия уходят на веки, которые я — с трудом — но всё же открываю. Глаза закатываются назад. Желудок сжимается, когда я ощущаю её голову на своей груди. Скорее всего, она проверяет моё тело на признаки жизни, но в голове на мгновение она — любимая, убаюканная в моих объятиях. — Чёрт бы тебя побрал, Малфой, — в её голосе нет ненависти, только тревога и забота, её рыдания ломают что-то во мне. — Ты захлебнёшься своей блевотиной. Я не заслуживаю тебя. Ты не заслуживаешь этого. Она тянет меня вверх, её тонкие ручки обхватывают мою шею сзади, и я хочу помочь ей — хочу сделать то, что она пытается сделать с моим телом. Но я, блять, не могу. Никчёмный. Ничтожество. Ей удаётся перевернуть меня: вот что она пыталась сделать всё это время. Я ударяюсь о пол, рука застревает под тяжестью моего тела. Она ложится рядом со мной на ковёр — в футе от меня, но лицом к лицу. Я засыпаю под её рыдания. Тонкая рука держит мою.

***

Моё сознание пробуждается, когда я слышу, как Грейнджер и Джордж тихо разговаривают возле двери. — Как он? — Бывало и хуже, — кроткий голос Грейнджер, и я знаю, что в этот момент она смотрит на моё жалкое лицо с открытым ртом и вытекающей слюной. — Я останусь с ним. Иди домой. — Нет, — быстро отвечает она. — Нет. Я останусь. — Я в другом конце коридора, если что, хорошо? Слышу её приглушённые всхлипы в его плечо, и представляю, как он пытается унять её боль в своих объятиях. Это то, что делал я всего несколько дней назад, но самоустранился. Я отдал это место более достойным. Теперь я похоронен с другими забытыми вещами. Теперь это рецепт и флаконы духов, книги и фотоснимки — и теперь я. Воспоминания, которые причиняют слишком сильную боль.

***

Утомлённым я пробуждаюсь от беспокойного сна. Во рту пересохло, в дополнение, я чувствую яркий металлический привкус, сводящий желудок, и буквально физически ощущаю тяжесть тех ужасных решений, которые принимал. Хотя всё в тумане, это ясно точно. Мои глаза открываются, и я вижу Грейнджер в её обычной позе — свернувшуюся калачиком в кресле. Чувство вины захлёстывает меня и тяжело давит на плечи, словно броня, от которой я отчаянно хочу избавиться. Я принимаю сидячее положение и прижимаю голову к дрожащим ладоням, сухой кашель царапает мою и без того растерзанную глотку. Она подскакивает на своём месте, вытянув палочку, направленную на дверь, и только через несколько секунд приходит в себя. — Малфой, — её голос пропитан беспокойством. — Грейнджер. Я… — мой голос дрожит, губы плотно сжаты. Я чувствую, как горячие слёзы собираются в уголках моих глаз, и мне очень неприятно, что она вот-вот увидит такое проявление моей слабости, но я не могу их сдержать. — Мне ужасно жаль. Клянусь, этого больше не случится. Я понимаю, что не справляюсь, — а вот и они, предательские слёзы катятся по моим щекам, и, не поднимая головы, я чувствую, как Гермиона бесшумно подходит ко мне. Она приседает на пол и прижимается к моим коленям, и я кладу руки по обе стороны от её лица, прижимая кудри своими жалкими трясущимися пальцами. Мой лоб прислоняется к кудрявой макушке, и я чувствую, как её безмолвные крики отдаются дрожью по всему телу. Мои слёзы падают на её колени, и она поднимает лицо, пальцами стирая мокрые дорожки с моих щёк. Даже если бы у неё не было волшебной палочки, я бы был уверен, что она волшебница — она может исцелить меня одним взглядом. — Мне так жаль. Так жаль. Так-блять-жаль, — бормочу, пока она вытирает слёзы, которые продолжают катиться. — Тише, тише. Всё в порядке, Малфой. Ты в порядке, — она успокаивает меня, пока я плачу навзрыд и, соскальзывая с дивана, обнимаю её и прижимаю к себе. Я удивляюсь, когда её руки сжимаются вокруг меня в ответ, и чувствую, как она успокаивающе гладит меня по спине. — Всё в порядке. Ты в порядке, Малфой, — повторяет она свою мантру. Убираю руки с тонкой прямой спины и обхватываю её щёки ладонями; я чувствую силу, я знаю, что надо делать. — Я закончил. Я обещаю, ладно? Это было в последний раз. Я знаю, что это была ужасная ошибка, и ты не заслуживаешь этого, не заслуживаешь ничего из этого. Я стану лучше для тебя. Я обещаю. Её глаза закрываются, и теперь подушечки моих пальцев смахивают слёзы с веснушчатых щёк. — Хорошо. Я хочу… — она сглатывает и смотрит в пол, — я хочу, чтобы тебе стало лучше, Драко. Это всё, чего я хочу. Надеюсь, ты это знаешь, — отворачивает лицо и убирает руки. Становится холоднее, когда её прикосновения исчезают. — Но не для меня. Ты должен стать лучше для себя. Мои глаза округляются, гнев на несколько мгновений искажает моё лицо: — Конечно, это для тебя. Я сделаю для тебя всё что угодно… — Именно! Ты не можешь… Ты не можешь оказывать на меня такое давление. Ты отчаянно пытаешься переложить на меня ответственность. Я не могу быть сутью твоей трезвости, и знать, что всякий раз, когда мы расходимся во мнениях или ты расстраиваешься — ты можешь просто сойти с рельсов. Тебе нужно поправиться, выздороветь и снова стать целым. Но… — она почти задыхается, — не для меня. Мне жаль. — Что, прости? — я чувствую, как пульсирует мой мозг. Ему нужно облегчение. Запасные флаконы в кармане зовут меня, как будто маяк выключил свет, и Небула выбрасывает спасательный жилет — последняя попытка удержать мою голову над водой. — Я больше так не могу. Ты не можешь звать меня, когда у тебя передоз или слишком тяжкие последствия после дозы… — её слова отчаянно рвутся из груди. Она уже отрепетировала их. Она уже всё решила. — Я не могу приходить, только чтобы чинить то, что ты успел разрушить. Ты был прав. Во мне есть то, что ещё не отболело. А это не помогает. — Но я говорю тебе! Этого больше не повторится, Грейнджер. Ты можешь мне верить! Я бы не… — волны собственного напряжения накрывают меня, и я тянусь к ней. Она должна знать, что она, чёрт возьми, значит для меня. — Если бы мы остались вместе, то ничего такого бы не было. Я бы не стал нюхать… Но я был ужасно расстроен из-за твоего свидания и просто потерял контроль. Но я бы не стал. Я бы не стал. — Нет, Драко. — Пожалуйста! — я кричу, пока моё сердце снова и снова замирает в груди. — Мне нужны мы. Это… это всё, что у меня есть. Она закрывает глаза и поднимает руки, чтобы закрыть лицо. Я вижу, как ей больно оттого, что я умоляю, но я не могу ничего поделать. Она очень нужна мне. Если не будет её, то будут наркотики. Больше у меня ничего нет. Её плечи напрягаются, и она поднимает своё заплаканное лицо ко мне. — Нет. Я не могу быть всем, что у тебя есть. Разве ты не понимаешь? Это вредно для нас обоих, и мне нужно найти другой способ лечить свои незакрытые раны. Мне нужно… Мне нужно, чтобы ты хотел большего для меня. Большего, чем просто видеть во мне девушку, которую можно позвать, когда твой кайф идёт наперекосяк. Мой рот безмолвно открывается. Хочется сказать ещё миллион умоляющих слов, но она права. Я хочу большего для неё. Больше, чем это. Больше, чем я могу дать. Резко киваю и вижу, как она вздыхает с облегчением оттого, что я больше не сопротивляюсь. Она поглаживает своими холодными руками мои щёки и прижимается лбом к моему, прощаясь. — Могу я тебе кое-что сказать? — шепчет она в тишине нашего расставания. — Да, — хриплю резким голосом. — Я не знаю, поможет ли это или причинит боль. Пожимаю плечами. — Всё равно скажи, — я приму всё, что она скажет, даже если это уничтожит меня. Мгновение тянется, и я вижу, как из-под мокрых ресниц на её щёки проливаются слёзы. — Я думаю… я думаю, что люблю тебя, — слова на мгновение зависают между нами, и я прерывисто втягиваю воздух. Это больно. Это больше причиняет боль, чем помогает. Её тонкие пальцы ложатся на мой затылок, притягивая меня ещё ближе. — Уйти сейчас — самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Я не знаю, как оставить тебя после того, как увидела, до какого состояния ты себя доводишь. Но я хочу, чтобы ты знал, что… — она отчаянно втягивает воздух, ещё сильнее прижимаясь лбом ко мне. — Что ты вернул меня к жизни. По-настоящему узнать тебя, любить тебя… Ты исцелил раны, о существовании которых я даже не догадывалась, — сжимает губы, пытаясь сдержать рыдания, но безуспешно. Я вижу, каких усилий ей это стоит, и так хочу помочь. — Ты научил меня заново смеяться, и мне так жаль, что я не могу сделать то же для тебя. Я так сильно хотела стать той, кто мог бы тебя спасти. Боль её признания пронзает меня — поглощает, разбивает. Я не могу дышать. Я хочу рассказать ей, как она спасла меня — или, правильнее сказать, спасает. Что она единственная, кто делает это всё стоящим того, чтобы продолжать, но она уже попросила меня остановиться. Она попросила меня отпустить её — кто я такой, чтобы отказывать ей хоть в чём-то? Её прикосновения полны нерешительности — дрожащими пальцами она поднимает моё лицо. Мне невыносимо тяжело смотреть ей в глаза, и я не отвожу взгляда от её губ, которые нависают над моими. Это сломает меня. К чёрту. Всё равно всё сломано. Я позволяю ей быть так близко, позволяю ей поцеловать меня. Я бы не попросил ничего, что она не может себе позволить дать. Её губы голодно прижимаются к моим. Мои руки сжимают её талию, притягивая ближе — хочу запомнить ощущение её прижимающегося тела. Жаль, что я не могу запереть её здесь со мной. Я чувствую соль наших слёз на её губах, и думаю о том, чувствует ли она вкус наркотиков на моих. Мне слишком тяжело осознавать, что она плачет, когда мы целуемся в последний раз. Когда она отстраняется, я упираюсь взглядом в пол. Мне слишком стыдно поднять глаза и увидеть всю ту боль, которую я причинил ей. Она целует меня в щеку, в лоб, но я всё ещё не меняю своего сгорбленного положения. Мне больно. Это поражение. — Прощай, Малфой, — она уходит. Её слова остаются на моей коже. И они ощутимы. Цепляются за моё тело. Чёрт. И я всё дальше падаю в пропасть, из которой всю свою грёбаную взрослую жизнь пытался выползти. На несколько мгновений я позволяю горю захлестнуть меня. Позволяю диким рыданиям вырваться наружу. В конце концов, они стихают, грохочущие волны превращаются в тихих ласточек, покидающих мою грудную клетку. Не колеблясь, я подношу пузырёк к лицу дрожащей рукой.