Sweetly Broken

This may be the last sunset I'll see So I'll take it in, I'll take it in This may be the last air that I'll breathe So I'll breathe it in, I'll breathe it in NF — Lost in the Moment

***

Следующие дни тонут в своей бессмысленности. Они разбиты и размазаны — я не могу понять, когда кончаются одни сутки и начинаются следующие. Я падаю в обморок везде, где только можно, и понимаю, что скучаю по своему чердаку в Норе. Это та ещё дыра, но, по крайней мере, я точно знал, где очнусь утром. Однажды я просыпаюсь в Мэноре и голыми руками разношу комнату. Мамин фарфор? К чёрту! Без жалости бью на мелкие осколки, отчего руки покрываются глубокими порезами. В другой раз я просыпаюсь в туалете «Дырявого котла», прижавшись лицом к фарфоровому унитазу. Не успевая оценить всю мерзость ситуации, я выплёскиваю в унитаз желчь, которая, ударяясь о воду, брызжет каплями обратно на лицо. Не страшно. Небула забирает отвращение и прочие тревоги. Если я начинаю скучать по ней — решение простое. Если я слишком много думаю — средство под рукой. Ответ всегда — Небула. Головой я понимаю, насколько опасно то, как легко я вернулся к своим вредным привычкам. Но что? Плевать. Я не хожу в магазин, даже не возвращаюсь в квартиру. Бледное, разочарованное лицо Джорджа только взбесит меня, поэтому лучше просто держаться подальше. У меня катастрофически мало флаконов, а карманных денег ещё меньше. Нужно заскочить в Гринготтс, но противная жила на моей шее словно орёт на меня и требует дозы. Всё в этой зависимости чертовски злое, тёмное и всепоглощающее. Я облокачиваюсь на кирпичную стену банка, чтобы просто почувствовать опору. Вот что странно в кайфе — приходящее онемение пугает и успокаивает одновременно. Я будто лежу под водой и не могу заставить себя надолго вылезти на воздух, чтобы снова вздохнуть — дрожь сразу сотрясает моё тело, тошнота возвращается, и мне снова приходится нырять под воду. Тревожно озираясь, я вхожу в Гринготтс. Всё кажется слишком громоздким — гоблины на высоких стульях и колонны, богато украшенные статуями, чьи пустые каменные глаза следят за каждым моим шагом. Я нервно провожу рукой по своим сальным волосам и подхожу к первому попавшемуся гоблину за кассой — маленькое существо пугается, когда замечает меня. Скорее всего, я первый Малфой в этом веке, решивший воспользоваться обычной кассой, а не частным консультантом, работающим со счетами почётных клиентов. — Могу я вам чем-нибудь помочь? — хрипит он со своей высокой стойки. — Хочу снять наличные. Малфой, — я обхватываю себя руками, чтобы побороть холод, исходящий от мраморных стен. — Вашу палочку, сэр, — глаза гоблина сужаются за очками-полумесяцами, и он тянет ко мне свои морщинистые пальцы. Меня охватывает паника, и я не знаю, паранойя это или интуиция, но отступаю от стойки, бросая суровый взгляд на мелкого сотрудника банка. — Сэр, такова политика. — О чём вы говорите? — обвиняю я, нервно оглядываясь через плечо. — Сэр? — его маленькие чёрные глаза широко раскрываются, и я тянусь за своей палочкой, но совсем не для того, чтобы вручить её ему. Я чувствую на себе десятки глаз, и клянусь, что сейчас запущу заклинаниями во всех до единого. Вытащив палочку, я направляю её на гоблина, пытающегося выхватить моё единственное оружие, а затем на каждого ублюдка, который осмеливается даже смотреть в мою сторону. Я пытаюсь вспомнить заклинание, когда слышу чей-то шёпот: — Авроры уже в пути. В горле пересыхает. Я отшатываюсь назад, падая на задницу и ударяясь ладонями о кафельный пол. — Нет-нет-нет-нет, — бормочу я, поднимаясь. Вокруг меня раздаются звуки аппарации, и я сливаюсь с толпой, пытаясь вспомнить, как трансгрессировать. Мне просто нужна Небула, и тогда моя голова перестанет так разрываться. Мне станет лучше. Проталкиваясь через толпу в Косом переулке, я снова и снова падаю на колени. Почти на месте. Почти Лютный. Глаза слезятся от света. Начинается ломка. Меня тошнит у лавки Олливандера — я цепляюсь ногтями за каменную стену, пока желчь выплёскивается из живота на гравий. Повсюду люди, они шепчутся и показывают на меня, словно я животное. Потеряв равновесие, я бьюсь щекой о брусчатку и мысленно переношусь в цирк. Однажды мама взяла меня с собой — мы сидели на самых лучших местах, ели самые лучшие сладости, смотрели на волшебных зверей и акробатов, на яркие кружащиеся цвета, которые казались моим юным глазам нереальными. Другой вид кайфа. Ближе к концу представления из-за задрапированного красного занавеса выкатили гигантского нунду. Клетка, в которой он сидел, была настолько детально продумана, что я восхищался тем, какой у него красивый дом, если это можно назвать домом, конечно. Но тут же укротитель направил на него палочку, выкрикивая заклинание, и я вздрогнул, когда дикий рык наполнил купол цирка. Теперь это животное я. Все таращатся, пока я страдаю под властью своей укротительницы — зависимости — которая диктует мне правила жизни. Я прихожу в себя, когда грубая рука сжимает ворот моей мантии, дёргает наверх, пока мои ослабшие ноги не оказываются на земле. Но я падаю снова, и резкая боль рассекает мой позвоночник. Пытаюсь выговорить невнятные ругательства. — Свяжи его, — над головой звучит знакомый голос, и я прищуриваюсь, в попытке узнать его обладателя. Поворачиваю голову назад, и взгляд упирается в рыжие волосы. — Джордж? Человек опускается на пыльный тротуар передо мной, упираясь локтями в колени, пристально сверля меня своими ледяными синими глазами. Остатками самообладания я заставляю землю на мгновение перестать вращаться, чтобы понять, кто это. Нет, это не Джордж. Хуже. — Жаль, что тебе так не повезло, Малфой, — фыркает Рон, его взгляд скользит по моему лицу, а губы кривятся в презрительной усмешке. Я дам руку на отсечение, что он чересчур доволен ситуацией. — Мистер Малфой, вы… — произносит титул так, словно делает мне одолжение. Я хочу ударить этого ублюдка головой, чтобы он сравнялся с пыльным гравием под нашими ногами, — арестованы. — наклоняется ближе, и тихо шепчет, чтобы слышал только я. —Ты даже не представляешь, как я счастлив произносить эти слова, грёбаный придурок, — выпрямляется, возвышаясь надо мной с дерзкой ухмылкой, и кладёт палочку в карман. — Согласно Декрету министра от 1913 года, вы имеете право хранить молчание до прибытия адвоката. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы сказать в свою защиту? Два аврора тянут меня за руки, сковывая их цепями, царапающими запястья каждый раз, когда я дёргаюсь. Меня поднимают на ноги. Стараюсь не обращать внимания на толпы людей, наблюдающих за этим, вместо чего сосредоточиваюсь только на довольном подёргивании губ Уизли, и молчу. — Я так и думал. Забирайте его.

***

Голова пульсирует. Кандалы вокруг моих костлявых запястий нельзя затянуть сильнее, чем сейчас, и я остаюсь настолько неподвижным, насколько могу, чтобы не дать им лишний раз шанса протереть до крови мою кожу. Меня вот-вот посадят в Азкабан, а я могу думать только о двух вещах. Мне так и не удалось принять дозу в последний раз… и я больше никогда не увижу Грейнджер. Второе мучает меня больше. Есть странная вещь в подобных финалах — когда дверь действительно закрывается, и ты вынужден развернуться и уйти. Это горько. Это дико больно — так, что чувствуешь эту боль костями и плотью, а в груди раздаётся взрыв, оповещающий о потере надежды. И ты не можешь его игнорировать. В конечном итоге всё кончено. В конечном итоге самое худшее из возможного случилось. Я вспоминаю последние несколько недель, когда мне казалось, что я достиг дна. Когда я был уверен, что упал со скалы. Но вот я здесь, чёрт возьми — пристёгнутый к металлическому стулу в пустой комнате без окон, неспособный двигаться после нахлынувшего отходняка. Моя шея дёргается, мышцы напряжены. Мне нужна доза. Как же они этого не понимают? Почему они думают, что у меня всё ещё есть выбор? Просто убейте меня. Избавьте от грёбаных страданий раз и навсегда. Я готов поцеловать дементора, который высосет душу из моего гнилого тела, лишь бы только я смог прекратить своё жалкое существование. Дверь со скрипом открывается, и мой безумный взгляд падает на то же уродливое лицо, что и в переулке. Рон. — Как оно, Малфой? — весело спрашивает он и ставит передо мной бумажный стаканчик с дешёвым чаем и, с удовольствием потягивая напиток из своего, садится. Его бледное лицо озаряется мерзкой улыбкой. — Вот незадача. Ты ведь не можешь взять стакан, правда? Связанными запястьями-то, — кудахчет он и цокает языком. — Даже чай тебе приносить было противно, приятель. Правда. Я сохраняю бесстрастное выражение лица, останавливая порывы сотворить с его грубой физиономией некоторые ужасно незаконные вещи. Его дразнящая ухмылка исчезает, и он выпрямляется, весь такой деловой в своей дешёвой рубашке и мятом галстуке, который, я уверен, он купил в какой-нибудь бедной дыре в конце Косого переулка. — Я здесь, чтобы разъяснить тебе предъявленные обвинения, Малфой, — одним движением его руки между нами возникает здоровенная пожелтевшая папка, и он открывает её ближе к концу. — Тебе известны условия твоего испытательного срока, назначенного судом в октябре? — Да, — спокойно говорю сквозь сжатые челюсти. Я не собираюсь давать ему ещё один шанс увидеть меня в растерянном состоянии. — Значит, тебе известно, что ты обязан воздерживаться от употребления любых запрещённых веществ? — Да. — Тебе также известно, что ты должен посещать еженедельные приёмы до тех пор, пока назначенный судом психотерапевт не освободит тебя от опеки письменным заявлением твоему куратору? — не поднимает глаз, просто читает прописанные слова. — Да. — Ты провалил тест на наркотики во время ареста, и, по словам Бреннера, не появлялся на назначенных встречах в течение трёх недель, хотя тебя освободили только от одного визита, — он призывает перо. — Где ты был последние две недели? — Под кайфом. Его глаза наконец поднимаются и на короткий миг излучают радость: — Ты готов отправиться в Азкабан, Малфой? — А там будешь ты? — мой голос охрип от недостатка воды, сна и еды, но я ухитряюсь добавить нотки сарказма. — Нет, — фыркает он. — Тогда конечно. Внеси меня в список. Уизли хихикает, закрывает папку, кладёт её на стол и наклоняется ко мне: — Хотел бы я, чтобы это зависело от меня. Правда. Жаль, что я не могу отправить тебя в Азкабан прямо сейчас. — Не сдавайся, Уизли, — ухмыляюсь я. — Твоё повышение с младшего аврора не за горами. Может быть, тогда тебе дадут полномочия на что-нибудь посерьёзнее ареста наркоманов в бессознанке. Весёлый блеск в его глазах исчезает, уступая место ярости. Потрясающе — мне нужна частичка радости в условиях нынешнего кошмара. По крайней мере, мне удалось разозлить Уизли в последний раз. Он проводит языком по зубам, его брови сходятся на переносице. — Очень скоро настанет день, когда тебя приведут к парадным дверям Азкабана. Увидимся, когда я закую тебя в кандалы и упеку за решётку. Поверь, я не буду даже пытаться скрыть улыбку. Вот увидишь. — он встаёт, ножки его стула скрипят о дешёвый кафель, и я вздрагиваю от громкого звука, когда он резко хватает папку со стола. — Кое-кто хочет тебя видеть, — заявляет он, оставляя дверь открытой. Моя голова на мгновение обессиленно падает на грудь; стычка с рыжим ублюдком отняла у меня все силы. Не знаю, когда в последний раз нормально ел, не помню даже, когда в последний раз пил что-то, кроме огневиски. Когда дверь со щелчком закрывается, моя голова отклоняется в сторону, а глаза открываются. Любопытно. — Мистер Малфой, — Бреннер стоит в дверях, мой профайл зажат у него в руке. — Прошло слишком много времени с нашей последней встречи, — он швыряет папку на металлический стол, и я снова подпрыгиваю от оглушительного грохота. — Моя корзина с фруктами не дошла? — искоса смотрю на него, прежде чем снова опустить голову. Мои руки слегка дрожат, и я чувствую, как цепь снова трётся о мои запястья. — Смешно. Как всегда, смешно, — стул снова скрипит, и от этого у меня сводит зубы. — Как вы думаете, ваш особый юмор поможет продержаться долго в Азкабане? Потому что я уверен, вы понимаете, предполагаемый приговор — десять лет с шансом на условно досрочное освобождение после пяти. Вы к этому готовы? Мне удаётся поднять голову и впервые за несколько недель посмотреть ему прямо в глаза: — Чего вы от меня хотите? Кажется, он на мгновение задумывается над этим вопросом, а затем наклоняется вперёд. — Я хочу, чтобы вам стало лучше. Я хочу помочь вам поправиться, — в его глазах сверкает… чёрт, я не знаю, уязвимость? Он опускает взгляд к своим рукам. — Я допустил несколько ошибок в нашей работе; я достаточно скромен, чтобы признать это, — откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, обнажая локтевые замшевые вставки его пиджака. — Моя работа требует, чтобы я оставил свои предрассудки за дверью. Я не уверен, что справился. Как маглорожденный, помогающий в реабилитации Пожирателю… — покорно вздыхает, — бывшему Пожирателю Смерти, я не был до конца объективен. Не хочу сказать, что я не хотел вам помочь, но, когда столкнулся с вашей особой разновидностью самодовольства, думаю, что сплоховал. Я сглатываю, наблюдая, как он снимает квадратные очки и протирает их о шерстяной свитер. — Вы проделали весь этот путь до Азкабана, чтобы поделиться со мной своими внутренними переживаниями? Я польщён. Он надевает очки обратно и снова наклоняется вперёд, на его губах появляется улыбка: — Нет. Я здесь, чтобы поручиться за вас, если вы можете в это поверить. — Поручиться за меня? — повторяю я, но не совсем понимая, что именно он имеет в виду. — Как ваш психотерапевт, я имею некоторое влияние в этих вопросах. Я готов профессионально рекомендовать вам вернуться на попечение вашего куратора при определённых условиях. Я фыркаю: — Конечно. И что за условия? — Это не уловка, Драко. Я хочу, чтобы вы перестали употреблять наркотики. Действительно остановились. Вы проведёте неделю в больнице Святого Мунго в отделении детоксикации. После этого вернётесь на работу, в свою квартиру и возобновите терапию — визиты раз в две недели. — Зачем вам это? — в моём голосе звучит смесь недоверия и отвращения. Я не понимаю, в чём его выгода от этой помощи, и поэтому не доверяю ему. — В вас есть нечто большее, чем вы демонстрируете, мистер Малфой. Наш последний сеанс, каким бы катастрофическим он ни был, показал больше, чем вы думаете. Я считаю, что смогу помочь вам. Я не готов отказаться от вас. Но это означает, что вы должны быть участником нашей терапии, и я имею в виду действительно активно участвовать в ней. Вы должны следовать моему плану и перестать быть таким чертовски враждебным. Вам нужно отстраниться от людей, которые будут тащить вас обратно на дно. Потому что это… это ещё не дно. Дно — это Азкабан, из которого нет выхода, и вы очень близки к тому, чтобы там оказаться, Драко. Сузив глаза, я внимательно смотрю на него: — Что, если я всё же откажусь? Он вскидывает руки, сдаваясь: — Тогда отправляйтесь в Азкабан, вот и всё. Потому что даже если вы попадёте туда и продержитесь пять — десять лет, ваша жизнь уже никогда не будет прежней. У вас есть шанс прямо сейчас, и я умоляю воспользоваться им, взять свою собственную жизнь в свои руки. В течение многих лет вы позволяли другим диктовать, что лучше для вас; следовали приказам беспрекословно. Сейчас время решать самому, что для вас правильно, и отпустить всю эту чушь из вашего детства. И послушайте, я знаю, что это ужасно страшно, ясно? Я знаю, что выбор стать лучше — это очень большая работа, но я верю в вас, Драко. И я здесь, чтобы помочь. Я смотрю на его растрёпанные волосы и почему-то всё ещё заляпанные очки. Я вижу, что ему не плевать на меня, но меня это не пугает, как раньше. Он зажигает огонь в моей груди, который, я был уверен, погас много лет назад. — Ладно.