Sweetly Broken

Will you still love me When I'm no longer young and beautiful? Will you still love me When I've got nothing but my aching soul? Lana Del Rey — Young and Beautiful

***

Я думаю о том, как маленькая жила на моей шее имеет власть над разумом, может поставить на колени, раздавить меня, пока я не превращусь в ничто. Мысли блуждают, глаза закрыты — я концентрируюсь на гневном подёргивании в шее и непрерывном постукивании пальцем по ладони. — Расскажите мне, что с вами происходит, — голос Бреннера прерывает мои размышления, и я резко открываю глаза. Я хочу наорать на него, хочу ударить, пока он не почувствует то же, что и я, но что-то внутри останавливает меня. Не только данное обещание, но и понимание того, что это мой последний шанс. После него нет ничего, кроме Азкабана, и я должен что-то изменить. Я судорожно сглатываю, не сводя глаз с его неряшливого лица: — Я не знаю, как это описать. Мне не нравится говорить об этом. — Я знаю, что это… неудобно. Это распространённое заблуждение, что подобные сеансы приятны для врачей. Трудно смотреть, как человека принуждают к уязвимости. Просто хочу, чтобы вы знали, что мне это тоже не нравится. — Тогда зачем вы это делаете? — задумчиво провожу подушечкой пальца по линиям ладони. Он хмурит брови и закрывает блокнот, лежащий у него на коленях: — Я верю в этот процесс. Верю в силу человеческого духа и его способность преодолеть психологическую травму при правильном лечении. Я фыркаю: — И вы думаете, это как раз про меня? У меня психологическая травма? — А разве нет? — Нет, — уже почти смеюсь. — Расскажите мне, — он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и изучает меня. Может быть впервые я готов встретиться с ним взглядом. — Почему вы здесь? — По решению… — По решению суда. Да. Но что с вами не так? Зачем вам нужна терапия? Я напрягаюсь от его вопросов. Ответ на них настолько прост, что я не понимаю, зачем он вообще спрашивает об этом: — Потому что я зависим. — Неверно! — он швыряет блокнот на стойку, и я подпрыгиваю от громкого шлепка. — Нет. Вот так вы занимаетесь самолечением. Вот так относитесь к тому, что с вами не так. Копните глубже и расскажите мне. Что с вами не так? — Да где здесь грёбаный смы… — начинаю спорить я, но он останавливает меня прежде, чем я успеваю договорить. — Стоп. Расскажите мне! — он почти встаёт со стула, в его голосе решительность и настойчивость. Он требует. На этот раз практически вытягивает из меня признание, и я срываюсь. — Признайтесь сами себе, мистер Малфой. Что с вами не… — Я, блять, просто разбит! — слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их осознать. — Каждый грёбаный человек, который когда-либо должен был любить меня, плевал на меня, использовал, бросал… умирал. Как я могу хоть как-то беспокоиться о себе, если даже они этого не делали? — Кто такие они? — его карие глаза прикованы к моим. Не уверен, что это правильное сравнение, но чувствую, будто во мне открылся кран, воду в котором я не могу выключить. — Мои родители. Учителя. Грейнджер. Им… им было абсолютно наплевать, на то, что вообще со мной происходит, и ещё больше плевать на то, что я сгнию в канаве. И тогда зачем мне это? — Стоп. Измените это предложение, переверните его. Почему они должны думать о вас, если даже вы этого не делаете? — Потому что я думал о них постоянно, Бреннер! Я так беспокоился о своих родителях, что чуть не убил человека, и это бы разрушило всю мою оставшуюся жизнь, а они… они… — носовые пазухи щиплет, в уголках глаз покалывает, — все уходят, — всхлипываю я. — У каждого есть предел, и этот предел, очевидно, я. Бреннер смотрит на меня поверх очков, печально качает головой и кладёт ладонь на стол между нами: — Ваше счастье не зависит от других людей. — Что, чёрт возьми, это значит? — Вы должны стремиться к счастью ради самого себя. Вам не нужно просить одобрения у кого-то ещё. Вы не должны полагаться на них в этом отношении. Вы - архитектор собственной жизни. — Чушь. — Чушь? — Да. Грёбаная чушь. Значит ли это, что я могу выйти отсюда и нюхать до тех пор, пока не тронусь умом? Что, если только это сделает меня счастливым? — Именно. Драко, у вас есть прекрасная свобода выбора. Ваша жизнь в вашем распоряжении. Чего у вас нет, так это свободы от последствий этого выбора. Вы, как и любой другой член общества, обязаны подчиняться определённым правилам, установленным этим обществом. И по-моему, вам ужасно повезло, когда дело дошло до этих последствий, — бурчит себе под нос ругательства, и даже мои губы растягиваются в улыбке от такого нехарактерного ему поведения. — Признаю, что я не тот человек, который действительно верит в высшие всемогущие силы, движущие человечество вперёд. Но вы практически заставляете меня поверить, — я фыркаю. — Серьёзно. Сколько шансов может получить один человек? Видимо, кто-то наверху явно хочет, чтобы вы были в порядке. Ну так не разочаровывайте. Вылив на меня свою тираду, он откидывается назад, складывает руки на груди и смотрит на меня так, словно только что столкнул свою королеву с моим королём. Шах и мат. Я сверлю его взглядом. Мысли возвращаются к тем гадостям, которые мог бы сказать; к способам, которыми мог бы унизить его. Но я этого не делаю. — Я постараюсь.

***

Прошло уже почти три недели с тех пор, как я вернулся в свою квартиру. Сегодня я стою перед гигантским фиолетовым зданием и смотрю на уродливое движущееся лицо близнеца Уизли на витрине. Руки дрожат. Позади меня раздаётся хлопок, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. — Тебе нужна палатка? — весёлый голос Джорджа звенит у меня в ушах. — Что? — Ну, ты так долго стоишь здесь, что я подумал, может быть, тебе стоит подумать о ночлеге, — он обходит вокруг, внимательно глядя на меня сверху вниз. — Как детоксикация? — Ад, — отвечаю я, не задумываясь ни секунды. — Я… — сглатываю комок стыда в горле. — Мне очень жаль. Я… — Я знаю, — наши взгляды встречаются. Его голубые глаза, на моё удивление, не искрятся гневом или раздражением. — Можно мне вернуться на работу? — бубню сквозь сжатые губы. Я мог бы развернуться и отправиться в центр города. Мог бы гордо прошествовать в «Малфой Энтерпрайзис» и занять свой огромный угловой кабинет с дико красивым видом. Но я не хочу туда. Я хочу быть здесь. — Ты никогда её не терял. Боже, ты хоть представляешь, сколько раз бы мне пришлось увольнять Фреда, если бы какая-нибудь пьянка считалась достаточным основанием потерять работу? — он качает головой, грустно улыбаясь. — Но это твой последний шанс, приятель. Снова появишься в хлам, и тебе конец. Уговор? — твердит он, приподнимая брови. Могу сказать, я сильно недооценил количество важных людей в моей жизни. — Да, — киваю я. — Спасибо. — А, забудь, — он привычно хлопает своей сильной ладонью по моему плечу. — Ты ещё найдёшь способ отплатить за мою невероятную доброту и щедрость. Например, закроешь магазин в эту субботу… или каждую субботу до конца моей жизни. Ну, ты понял, — его глаза озорно сверкают, а губы трогает улыбка. — Так уж случилось, что мои субботы в обозримом будущем свободны. — Никогда бы не подумал, — ухмыляется он. — Вперёд, твои увлекательнейшие документы заждались! — надменно кричит он и, развернувшись, аппарирует.

***

— Расскажите мне о ваших отношениях с матерью. По спине пробегает холодок, соизмеримый с холодом айсберга в открытом океане. — Моя мать умерла. — Какой она была, когда вы были ребёнком? — Она была… — я упираюсь локтями в бёдра и провожу ладонями по лицу. — Всё было прекрасно. — Не могли бы вы мне рассказать о ней поподробнее? — Бреннер вздёргивает подбородок. А я перестаю дышать. — Она была очень красивой. Очаровательной и жизнерадостной. Все, кто встречался с ней, влюблялись в неё, а она просто… да как будто даже воздух вокруг неё был… аристократическим. — Вы только что описали, как люди видели её. Как складывались ваши отношения? Вы были близки? Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но слова застревают в горле: — Я не знаю. — Не знаете? По правде говоря, моя мать была самым близким мне человеком из всех, кого я помню до войны. Ну, скорее, она была самой доброй или, скорее, наименее жестокой… но близкой ли? Точно не ближе Молли. Или Грейнджер. — Она просто… была, — пожимаю плечами я. — Вы приходили к ней с повседневными проблемами? С серьёзными проблемами? — Нет, — отвечаю я, качая головой. — Как думаете, почему? Его вопросы наводят на размышления и утомляют, но я всё равно чувствую себя обязанным ответить. Произнося эти вещи вслух, я, кажется, исцеляю небольшую внутреннюю трещину. Этого недостаточно, чтобы заполнить пропасть, но уже что-то. — Не думаю, что ей было до этого дело, — отвечаю я после нескольких минут молчания. — Она была вашей матерью — заботилась о вас, ухаживала, растила. Почему вы думаете, что ей было всё равно? — Ну, просто ей явно было всё равно, — смеюсь я. — Судя по тому, сколько раз эта женщина смотрела, как меня пытали, я думаю, ей было фиолетово. Бреннер царапает несколько длинных заметок в своём блокноте: — Значит, вам было всё равно, когда мисс Грейнджер пытали у вас на глазах? Блять. — Что? — раздражённое шипение вырывается из груди. Он смотрит на меня поверх толстых очков: — Ну таково ваше убеждение. Если вы смотрите, как кого-то пытают, и ничего не делаете, то вам всё равно? — Не понимаю вопроса. С его губ срывается измученный выдох: — Вам было всё равно, когда мисс Грейнджер пытали в вашей гостиной? — Конечно, нет, — фыркаю я. — Что за вопрос? — Почему вы не думаете, что ваша мать могла чувствовать то же самое? — Она бы что-нибудь сделала. — Тогда почему вы не сделали? — Почему я не сделал что? — Почему вы ничего не сделали тогда? — этот вопрос ставит меня в тупик. Не могу разобраться в сценариях, которые крутятся у меня в голове. Понимаю, что они схожи, но не могу их связать. — Меня бы убили, если бы я что-то сделал… — Может быть, вашу мать убили бы тоже, — пожимает он плечами. — Я был её сыном, — слова в прошедшем времени затрагивают что-то тяжёлое и разбитое внутри меня, к чему я на самом деле не хочу приближаться. Но это ранит в любом случае. Он закрывает блокнот, кладёт его между бедром и стулом и тихо обращается ко мне: — Я никогда не встречался с вашей матерью и не могу говорить ни за неё, ни за её мотивы. Но я буду немного откровенен, может быть, не совсем непрофессионален. У меня есть дочь, — он оглядывается через плечо и указывает на фотографию на полке позади стола. Девочке года четыре, прямые каштановые волосы и глаза, как у отца. — Ты чувствуешь новый вид любви, когда речь идёт о твоём ребёнке. Это удушающе, освобождающе и всепоглощающе. Есть всего несколько вещей, которые я не хочу никогда представлять, одна из них — как моя прекрасная малышка снова и снова терпит Круцио, — его зубы впиваются в нижнюю губу, а челюсть начинает дрожать. — Но оставить её? Умереть и никогда не узнать, что она оправилась после этой пытки? Что двигалась дальше и выжила? Думаю, это было бы ещё хуже. Может быть, ваша мать не смогла вынести мысли о том, чтобы оставить вас? — у меня пересыхает в горле, и я отрицательно качаю головой. — Ну, всё же, по-моему, вы начинаете понимать. — Эм, может быть. Он улыбается мне в ответ: — Становление родителем меняет многое. Заставляет надеяться, когда надежда уходит. Нет ничего сильнее родительской любви. Ничего. Это невозможно понять, даже если вы уже стали родителем. И мне очень жаль, что вы были разочарованы поступками вашей матери.

***

Не успеваю оглянуться, как снова наступает воскресенье. Я сижу на своём маленьком дорогом диване, смотрю на букет роз и потею так, будто только что отыграл на чемпионате мира по квиддичу. Каждая часть моего тела дрожит или дёргается. Я ни хрена не хочу идти. Я не готов. Я был в больнице всего неделю назад. Но Молли позвала, а от приглашений Молли просто так не отказываются. Мои мысли прерывает тихий стук. Я нервно подхожу ко входу в квартиру. В приоткрытой на несколько дюймов двери моему взору предстают рубиновые кудри, собранные в узел. Что-то высматривает в коридоре. — Молли? — спрашиваю я, полностью открывая дверь. Она поворачивается ко мне лицом. Видеть её в этом коридоре чертовски странно. Засыпанный мукой фартук на простеньком платье смотрится нелепо вне Норы. Я улыбаюсь её серьёзному выражению лица. — Невежливо не приглашать меня войти, — ворча, она проходит мимо меня в квартиру и оценивает мой интерьер с брезгливым выражением лица. — Кто декорировал квартиру? — Кое-кто из Мэнора, — пожимаю плечами. — Слишком претенциозно, — фыркает она, тыча пальцем в моё кресло. — Может быть просто я немного претенциозен, — тихо смеюсь, и она с улыбкой оглядывается через плечо. — Это точно. Они для меня? — указывает на букет цветов на столе. — Да. — Ты собирался прийти сегодня вечером? — она переставляет мои книги по цвету или размеру, пока не могу понять, по какому конкретно принципу. — Я думал об этом, — на мгновение воцаряется тишина. Да, всё же по алфавиту. — Мне очень жаль. — Так и должно быть, — резко бросает она. — Я собираюсь исправиться. — Хорошо, — её голос прерывается, и она отходит от моей книжной полки, чтобы сложить одеяло, которое я лениво бросил на диван. Она ходит по квартире, молча убирая разбросанные вещи, хотя можно было просто воспользоваться магией. Остановившись на кухне, она упирается ладонями в стойку и, наконец, смотрит на меня. — Ты очень ошибаешься, думая, что никому нет дела до твоей смерти, Драко Малфой, — когда я встречаюсь с ней взглядом, во мне поднимается волна непрошеных эмоций. Хочется провалиться сквозь землю. Она сжимает губы в жёсткую линию и кивает. — Ты готов? — направляется к камину. Я бы хотел, чтобы слова остались неозвученными, но прежде чем я могу взять над ними контроль, спрашиваю: — Почему вы всё время даёте мне шанс? Она небрежно пожимает плечами: — Я думаю, ты этого заслуживаешь. А теперь пойдём — ужин подгорает.