Sweetly Broken

I don't want control, I can dig my own hole I can make my bed and I can lie in it cold 'Cause I don't need heat, I've been burnin' in hell But now I'm back with my own story to tell Back from the edge Back from the dead Back before demons took control of my head Back to the start Back to my heart Back to the boy who would reach for the stars James Arthur — Back from the Edge

***

— Расскажите, как идут дела после нашего последнего сеанса, — Бреннер сегодня в настроении. Его глаза немного блестят, и по тому, как он подпрыгивает при ходьбе, я вижу, что ему явно есть чему радоваться. Интересно, каково это. — Нормально. — Были какие-нибудь триггеры? — Триггеры? — Всё, что заставляло вас чувствовать возврат к своей травме, либо желание снова употребить, — Бреннер открывает блокнот, листает несколько страниц, пока не находит подходящую для своих записей, и начинает водить пером по пергаменту. Я фыркаю и смотрю в окно: маглы, тянущие за собой детей, бегут на работу, и парочки, заключённые в объятия друг друга, воркуют на перекрёстке. — Всё пробуждает во мне это желание, — признаюсь я, всё ещё наблюдая, как одна пара влюблённых сплетает пальцы вместе, смеётся и уходит из поля зрения. — Как вы справляетесь, когда возникают подобные позывы? — слышу скрежет пера по бумаге, как будто то, что я сказал, действительно стоит того, чтобы принять к сведению. — Справляюсь — это слишком сильно сказано. Я просто переживаю это, — вздыхаю я. Уже стало очевидным, что, чем менее я язвителен по отношению к нему, тем менее раздражительно он себя ведёт по отношению ко мне. Поэтому я смирился с тем, что буду хорошим мальчиком. Мы сидим в полной тишине; я смотрю, как снег заваливает подоконник. — О чём думаете? Какие мысли? — я чувствую на себе его пристальный взгляд, сглатываю и сажусь чуть прямее. — Рождество не за горами. Хотите обсудить? — Молли пригласила меня, — бормочу я, упёршись взглядом в колени и проводя пальцем по глубоким линиям на ладонях. — Поедете? Пожимаю плечами: — Половину семьи бесит само моё существование. Кажется, это не лучший вариант. — Расскажите мне о них. С каких пор вы не ладите? Я снова фыркаю и закатываю глаза. Он уже знает, что я не подарок, но не уверен, что может даже представить, каким идиотом я был раньше. — Мы не ладили ни с кем из них с тех пор, как поступили в Хогвартс, — звук царапающего толстый пергамент пера раздражает, но я разминаю шею и продолжаю. — Я вёл себя как полный придурок при каждой нашей встрече. — Какой была для вас школа? На губах появляется улыбка. Честно говоря, первые пять лет учёбы в школе были для меня раем. Даже с придурковатым Поттером, бегающим вокруг, сеющим хаос и нарушающим правила, я чувствовал себя счастливым. — Было довольно здорово. Квиддич, симпатичная девушка и много друзей. — Но вы же были придурком? Как вы выразились, — он спокойно смотрит на меня, как будто только что спросил, какого цвета у меня глаза. Не могу не удивляться этому странному человеку. Я пытаюсь скрыть усмешку, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени: — Ну, да. Этого от меня и ждали — вряд ли кто-то удивлялся. — Вы жалеете об этом? — тембр его голоса понижается, а перо на мгновение замирает. Я чувствую тяжесть этого вопроса. Не знаю, как ответить честно. Сказать, что я сожалею об этом, значит признать, что даже лучшие годы моей жизни были ошибкой. С тяжёлым вздохом я говорю: — Иногда. Это лучшее, что он может получить, так что, чёрт, ему лучше принять такой ответ. — Вы говорили им об этом? Заливаюсь смехом и смотрю на него широко раскрытыми глазами: — Что? Сказать Уизли, что я сожалею о том, что смеялся над его грёбаными ужасными мантиями? Маловероятно. Они были отвратительны. Как и его грёбаное лицо. Бреннер удивляет меня насмешливой улыбкой. — Хорошо, — он кладёт ручку в складку блокнота и захлопывает его. — Я хочу, чтобы вы провели праздник, не выводя его из себя, что, я знаю, для вас особенно трудно. Держитесь подальше от алкоголя и всего остального, что может спровоцировать уже вас. Мой язык скользит по гладким зубам, и я кусаю себя за щёку. — А что, если я действительно почувствую тягу? — голос звучит тихо. Сморщив от сочувствия лоб, Бреннер проводит ладонью по бороде. Мне хочется наблевать на его дешёвые туфли: — Вспоминайте, как долго вы боретесь. Вспоминайте, как долго вы уже чисты. Восемнадцать дней. — Не вступайте в перепалку, если кто-то настроит вас против себя, и убирайтесь из этой ситуации как можно скорее, — продолжает он. — Может, мне лучше остаться дома? Какой в этом смысл? — Что вы имеете в виду? Я нервно отвожу от него взгляд, ненадолго останавливаясь на безделушках на его столе и табличках на стене. — Она будет там, — признаюсь я, поджав губы и постукивая пальцем по раскрытой ладони. Я не разрешал себе думать о ней. За последние несколько недель я привык к боли, поселившейся в моей груди — моему единственному напоминанию о том, что мы были чем-то, прежде чем стать ничем. Но, если я вспоминаю выражение её лица, когда она говорила, что любит меня; если я вспоминаю изгиб её губ, когда она пыталась скрыть свои прерывистые рыдания, — боль нарастает и захлёстывает меня, угрожая утащить под воду. — Вы готовы обсудить ваши отношения с мисс Гр… — Точно нет, — я прерываю его прежде, чем он успевает договорить. — Мне просто нужно знать… говорить ли с ней? Или полностью игнорировать? Как правильно поступить со всем этим? Просто это ужасно напрягает, если быть честным. Бреннер с минуту молчит, потом вздыхает и откидывается на спинку стула. — У меня нет правильного ответа для вас, Драко. Сейчас ваша главная задача — оставаться чистым и трезвым. Если вы считаете, что просто увидеться с ней будет достаточным для того, чтобы вызвать рецидив, не ходите. Это же касается и разговора с ней. Защищайте свою трезвость превыше всего, потому что, как только она станет более устойчивой, у вас появится прочная основа для продвижения вперёд в других аспектах вашей жизни. Его слова прозвучали как удар под дых. Мысль о том, что я больше не встречу её… не услышу её голоса или не увижу, как она морщит нос… разрушает меня. Никакой возможности. И как бы мне ни было неприятно это признавать, кое-что в речи Бреннера находит у меня отклик. — Ладно. — Вы работали над домашним заданием с нашей последней встречи? — спрашивает Бреннер, поднимаясь на ноги, что означает конец нашего сегодняшнего совместного времяпрепровождения. Маленький кусочек пергамента в моём кармане, кажется, прожигает дыру, и я киваю ему: — Да, начал. — Я знаю, что задача кажется сложной, Драко, но это важная часть процесса исцеления, — говорит он с натянутой улыбкой и распахивает матовую стеклянную дверь. — Счастливого Рождества. — И вам, доктор Бреннер. — Мне всегда казалось, что слово «доктор» несколько претенциозно. Не стесняйтесь называть меня по имени, — любезно предлагает он, выгибая брови, когда я переступаю порог. — По-моему, вы никогда не называли мне своего имени. — О, — усмехается он про себя. — Гарольд. Гарольд Бреннер, но можно просто Гарри. Кровь отливает от щёк. — Да вы издеваетесь надо мной, — обвиняю я, уставившись на его бледно-зелёные глаза за грязными очками и растрёпанные тёмные волосы. — Эм, нет. Просто Гарри, — пожимает он плечами. — До свидания, Бреннер, — хмурюсь я. — Счастливого Рождества.

***

Косой переулок стал для меня слишком тесным. Призраки моей зависимости и лохматая работница книжного бродят где-то по брусчатке. Я не могу находиться здесь. Вместо этого я начал исследовать магловский район вокруг офиса Бреннера. Здесь, в этом тихом уголке мира, я снова могу дышать. На прошлой неделе я наткнулся на причудливую маленькую кофейню за углом, и она стала моим новым любимым убежищем. Ничего подобного нет в волшебном мире — гигантские мягкие кресла и причудливые картины на стенах. Я ныряю внутрь, стряхивая снег с плеч и ледяную грязь с ботинок. От тепла кровь приливает к моим щекам, и я подхожу к захламлённой стойке. — Мой парень! — кричит бородатый бариста из-за стойки. Сегодня он в голубой футболке, на предплечьях виднеются татуировки, тёмные волосы скрыты под широкополой шляпой, которую он носит большую часть времени. — Что пьём сегодня? Глядя на красочную доску меню, я мысленно отмечаю четыре напитка, которые уже пробовал, и выбираю другой: — Давай сделаем карамельный макиато. Эдгар хлопает в ладоши и весело тычет в меня пальцем: — Уже в процессе! Он слишком счастлив для своей работы. Как он может получать такое удовольствие от приготовления напитков каждый день за мизерную плату? — но каким-то образом ему это удаётся. Я кладу на стойку несколько магловских монет, не обращая внимания на улыбающуюся мне молодую девушку, и сажусь в кресло у окна, держа дымящуюся чашку. Я сделал своей личной миссией изучение всего меню, и, хотя американо стал ещё одной горькой ошибкой моего недавнего прошлого, новый напиток восхитителен. Я вытаскиваю пергамент из брюк и осторожно разворачиваю его. Все мои грехи изложены на крошечном клочке бумаги. Мадам Розмерта Кэти Белл Пэнси Гойл Крэбб Снегг Дамблдор Молли Джордж Рон (блять, серьёзно?) Поттер Грейнджер Я чуть не подпрыгиваю, когда в маленьком кафе раздаётся громкий голос, и оглядываюсь в поисках волшебника или волшебницы, использующих чары усиления. Вместо этого вижу бородатого бариста, стоящего на небольшом возвышении. Он подносит ко рту маленькое чёрное устройство, которое проецирует его голос на всё пространство кофейни. — Привет, привет, — Эд улыбается в зал. Здесь немного оживлённее, чем обычно. Мои глаза останавливаются на нескольких нервных маглах, вцепившихся в блокноты или музыкальные инструменты. — Добро пожаловать на ещё один вечер открытого микрофона в «Грязном Молоте». На случай если ты ещё не был у нас — это что-то вроде свободной сцены. Мы проводим такие вечера раз в месяц, лист для регистрации вы найдёте на стене. Давайте начнём, — Эд делает паузу, чтобы прочесть что-то в своём блокноте. — Бонни Гектор. Миниатюрная девушка, нервно грызущая ногти, подпрыгивает на стуле. Она примерно моего возраста. Бонни осторожно достаёт гитару из футляра и подходит к трибуне, тихие аплодисменты приветствуют её, когда она прислоняется к стулу позади микрофона, или как там эту штуку назвал Эд. Я не могу оторвать от неё глаз — дрожащие пальцы тянутся к инструменту, когда она делает один… два… три глубоких вдоха и погружается в мягкую мелодию, от которой волосы на моих руках встают дыбом. Есть что-то затягивающее в её низком, неземном голосе, когда она сама теряется в своей песне. Похоже, маглы выстраиваются в очередь, чтобы выступить перед залом, полным незнакомцев, и, хотя их мотивы не имеют никакого смысла, в этом есть что-то чувственное и обезоруживающее. С гордой, но слабой улыбкой она, наконец, смотрит сквозь ресницы в толпу, когда её награждают громкими аплодисментами, улюлюканьями и криками. С опаской я присоединяюсь к поздравлениям. Я всё ещё нервничаю, так как кто-то может узнать меня здесь, даже несмотря на то, что я одет как положено и веду себя соответственно. Эд представляет следующего, и молодой человек большой комплекции с широкой улыбкой занимает табурет. Он уверенно подмигивает девушке в дальнем конце кофейни, но я замечаю, что его руки крепко сжимают блокнот, как спасательный круг. Перелистывая страницы, он начинает: Чашка и вкусная пена, Эспрессо и сэндвич с пашот, Тёмной обжарки замена, Двойной-одиночный шот. Фраппучино, Мокаччино? Маленький, большой и средний? Латте, Мокко, Капучино? С корицей, охлаждённый — летний? А соевое вам добавить? Без кофеина или с ним? Температуру, жар убавить? И что по шотам-то — один? И как решить, какой напиток! Голова кругом от этого веселья, Избавьте от мук выбора и пыток, Слишком сложный выбор бодрящего зелья. Тихий ропот смеха прокатывается по толпе, и молодой человек смотрит на посетителей с озорной усмешкой на лице. Признаю, я ни черта не понимаю. Кажется, людям нравится, и поэт на сцене смеётся. — Ладно, ладно. Это я развлекаюсь. — он ёрзает на стуле, хрустит шеей, переворачивает страницу и делает глубокий вдох. Я рассеянно отодвигаю от себя свой восхитительный карамельный напиток и, наклоняясь вперёд, упираюсь локтями в колени. Его поведение изменилось — самодовольство, которое было на его лице минуту назад, превратилось в серьёзность, давящую на его плечи. Голоса у власти. Они царствуют в своём тоталитаризме. Они шипят и чинят напасти, Но подают это в мирной призме. Коварство, хитрость и контроль — Всё для захвата и порабощения Гуманность, как принято, на ноль, А мы — марионетки без значения. Болезненный рывок стягивает мою грудь, когда его текст эхом разносится по комнате. Как будто он говорит только со мной, и, хотя его слова, смешанные с замысловатыми паузами и дикой жестикуляцией, не всем понятны… для меня они точно имеют смысл. Насытившись и успокоившись, голоса молчат, Отсыпаются от опьянительного кайфа, В своей бесчувственности они принадлежат Покрытым слоем мрака тайнам. И в их молчании случается момент, Как вспышка яркая — мерцание. Когда марионетки проснутся от легенд, И к ним придёт свободы понимание. А голоса молчат. Но время уж пришло! Пора вставать с колен, ползти, царапаться, хвататься, Ведь призрачное солнце, вдруг, взошло — Приходит час на свет перебираться. О, сладкий дух свободы, где ты пропадал? От вдоха закрываются глаза, немеют скулы, Мы продолжаем дёргать и цепляться за астрал, Пока молчат и спят эти акулы. Мы знаем, голоса молчат, Но ведь они могут проснуться. Будут давить, искать, копать. Но снова нам не обмануться. Флюиды дарят нам покой и исцеляют, Свобода — чудо. Спасибо за тебя. Но голоса уже внимают, Они проснулись ото сна. Они шевелятся и воют, Они дают нам вновь понять, Что возвращается неволя И что вернут всем страх опять. Глаза мужчины закрываются, и он продолжает читать по памяти. Но свобода — это сила, Она и задаёт нам верный курс, Уверенность и мощь ослабят вилы. Мы снова чувствуем свой пульс. А голоса тихонечко тускнеют, Хоть вовсе бой ещё не завершён, Они считают, что пока здесь всем владеют, Но наш народ уже свободой исцелён. И если голоса лишь тронут тишину, Мы твёрдо сразу им напомним, Что до конца пойдём, на свет или во тьму, Но сами, не под лидером никчёмным. Моё сердце бешено колотится, когда он встаёт и уходит со сцены. Его слова задели во мне струну, которая, как я даже и не подозревал, была так сильно натянута, что отдаётся эхом в груди. Я резко поднимаюсь, колени ударяются о низкий столик, и мой кофе слегка выплескивается через край чашки. Я откашливаюсь, извиняясь, и выбегаю на холодный зимний воздух, зажав пальто в руке и подняв лицо навстречу падающему снегу. Впервые за очень долгое время жила на моей шее спокойна, руки свободно свисают по бокам, и я чувствую каждую клетку своего тела. Подавляя облегчённый смешок, я надеваю пальто и иду к переулку, где могу безопасно аппарировать. Мир. Вот что это такое. Так чуждо и так чертовски фантастично.

***

Струйки дыма, поднимающиеся от сковороды — явный сигнал того, что моему ужину конец — несмотря на сгоревшую корку, внутри куриная грудка розовая и сырая. Я усмехаюсь и взмахом волшебной палочки отправляю шипящую сковороду в раковину. Как это так чертовски трудно. Просто приготовить еду. Даже первобытные люди умели это делать, а я чистый бездарь. Мне нужно снова взять еду навынос, но прежде чем я решаю, где именно, раздаётся стук в дверь. Сердце сжимается в груди. Я паникую, пытаясь предположить, кто бы это мог быть. Джордж просто вошёл бы в эту чёртову дверь, он не ждёт после стука. Остаётся только один человек, который может захотеть навестить меня. Я проклинаю тихое чувство надежды, которое расцветает в моей груди, языком облизываю губы, а руками разглаживаю несуществующие складки на брюках. Я берусь за ручку и начинаю открывать дверь, но она агрессивно распахивается навстречу. В мою квартиру входит Блейз и с самодовольной ухмылкой оглядывает её. Не знаю, что сказать. — Дружище! — он заключает меня в объятия, похожие на тиски, прежде чем оттолкнуть и без приглашения рухнуть на диван и закинуть ноги на кофейный столик. — Последняя вечеринка, должно быть, действительно прикончила тебя, — он ухмыляется, сильно стуча каблуками по стеклу. — Мы не виделись несколько недель. Я уже соскучился по тебе. Я пристально смотрю на него. Один из моих самых старых друзей, и всё же он чужой. — Да, приятель. Хреново всё обернулось, — я сглатываю и чешу щетину, которая постоянно отрастает. — Что ты здесь делаешь? — в моём голосе слышится тихая дрожь. Чёрт, вскрываю карты раньше времени. Он поднимает ноги и осторожно ставит их на пол, наклоняясь вперёд, пока его локти не упираются в колени, и смотрит на меня прищуренными глазами. — Ты один из моих лучших друзей. Я здесь, чтобы удостовериться, что ты в порядке, — в его интонации присутствует опасная нотка, которая пробуждает тихую ярость в моей груди, и я усмехаюсь. — Что? Я уже не могу нанести тебе визит? — Знаешь, Блейз, было бы неплохо нанести мне визит. Может, когда меня рвало на углу улицы, а может, когда я сидел в тюремной камере в грёбаном Министерстве. Или, чёрт побери, когда помирал на жёсткой детоксикации, и никого не было рядом. Может быть, тогда было бы здорово нанести этот грёбаный визит! — мой голос опасно повышается, и адреналин действует как спусковой крючок. Я пытаюсь подавить эмоции, прежде чем они одолевают меня. — Ты слишком остро реагируешь, — отмахивается от меня Блейз и встаёт, брезгливо проводя пальцами по моим драпированным стенам. Я сглатываю комок в горле и делаю шаг к нему: — Честно говоря, ты даже не представляешь, как мне было плохо после. — После чего? — спрашивает он насмешливо, поднимая декоративную сову с края моей каминной полки. — После войны. Для меня всё было совсем по-другому, и я не был откровенен с тобой, но я попал в неприятную ситуацию, Блейз, — я всё ещё надеюсь, что смогу спасти эту дружбу; что я смогу дать ему понять, что кое-что во мне так сильно сломано, и мне просто необходимо, чтобы кто-то был рядом, пока я работаю над этим. — Господи, Драко. Кончай. Меня уже тошнит от твоего самокопания. Тошнит от того, как ты строишь из себя жертву. Да, ты принял несколько дерьмовых решений. Чёрт возьми, разберись с этим. Я проживаю это, напиваясь и нюхая зелье — если ты хочешь справиться с этим с помощью пуффендуйских объятий или выплёскивания своих эмоций, как придурок — ладно. Но не жди, что я буду в этом участвовать. Я физически отшатываюсь от его слов, но он этого не замечает. Он смотрит на фотографию моей мамы со мной на четвёртом курсе, стоящую на книжной полке, и бросает её на диван, а после лениво поворачивается ко мне. — Ты позволяешь этим… этим чёртовым предателям забраться тебе в голову. Они заставляют тебя думать, что с тобой что-то не так. Это херня собачья. Не всё должно быть исцелено. Иногда исцеление — это просто забвение. И тут в дело вступаю я, приятель, — он вытягивает руки в стороны, будто ждёт объятий. Мой лоб дёргается: — Ты можешь идти. Я разворачиваюсь обратно к кухне, мои руки трясутся от невысказанной ярости, пальцы поднимаются к горлу, чтобы успокоить дрожь. — Что? Собираешься просто выбросить почти два десятилетия дружбы из-за этих? — НЕТ! — ору я, хлопая ладонями по кафельной стойке. — Нет, Блейз. Это из-за меня. Я пытаюсь сказать тебе, что я грёбаный наркоман, и совершенно ясно, что ты чертовски токсичен… Он издаёт резкий смешок, и его глаза сужаются, когда он делает несколько опасных шагов ко мне. — Я токсичен? Ты, мой друг, и есть сама смерть. Всё, к чему ты прикасаешься, становится тёмным, и ты хочешь обвинить меня в своей дерьмовой жизни? Ты заметил, наверное, что на моей руке нет уродливой тёмной метки, а мой испытательный срок истекает через шесть недель. Это у меня шикарная квартира и яркая светская жизнь, а ты сидишь в своей дерьмовой халупе со сковородой горящего дерьма в раковине. Ты думаешь, раз Золотой мальчик жалеет тебя, значит, ты что-то из себя представляешь? Думаешь, ты сможешь переобуться и вступить в их милую команду? Ты просто смешон, приятель. Вот только ты совсем не смешной, — на его губах застывает злобная улыбка. Мне до жути хочется пройтись кулаками по его напыщенному грёбаному лицу. — Ты закончил? — выговариваю я через сжатые челюсти. — Нет. Мы закончили. Я вздрагиваю, когда дверь захлопывается, и впиваюсь руками в волосы, царапая кожу головы. Мне нужна доза, блять. Мне нужно. Прошло двадцать дней, ну и хер с ними. Кем он себя возомнил, чёрт возьми? Дрожь распространяется по всему телу. Я резко хрущу шеей, пытаясь унять опасную потребность в наркотиках, о которой сигнализирует знакомая жила. Хватаю пальто с вешалки и выбегаю из квартиры. Аппарирую, как только мои ноги касаются брусчатки.