Sweetly Broken

In my recovery I'm a soldier at war I have broken down walls I defined I designed My recovery James Arthur — Recovery

***

Если притвориться, что это не Рождество, то не так уж и больно становится. Это всего лишь ужин. Просто ещё одно воскресенье в Норе с дружелюбными Уизли. Но, стоя перед своим камином в изумрудно-зелёном джемпере и брюках цвета хаки, что считалось бы совершенно неуместным на празднике в поместье нарядом, с упаковкой сладостей и цветами в руках, я чувствую, как моё сердце щебечет в грудной клетке, словно снитч. Стремительные мысли о том, чтобы сбежать и забыться в огневиски и Небуле, атакуют мой мозг, и их почти невозможно прогнать. Пытаясь успокоиться, я делаю тёплый, успокаивающий вдох, подавляя подобные побуждения. Мне это не нужно. Я хочу этого. Я делаю ещё один глубокий вдох и мысленно умоляю воздух заполнить тело и разогнать по крови фирменные качества гриффиндорца, которые мне точно понадобятся сегодня, и ступаю в камин. Зелёное пламя охватывает меня, и, морщась, я объявляю о своём прибытии. — Драко! — кричит Молли, поджидая меня у камина. Она обнимает меня за талию и без колебаний тащит на кухню. — Наконец-то. Наконец-то? Сейчас ровно 12:01, а меня ждали в 12:00. Молли такая Молли. Румянец окрашивает мои щёки, когда я протягиваю ей букет зимних роз и корзину причудливых сладостей, которые теперь кажутся нелепыми. — Это вам. Лицо Молли светится. Кажется, подарки она получает нечасто. — Спасибо, — быстро говорит она, забирая цветы и лениво роясь в корзине со сладостями. — Это было очень предусмотрительно с твоей стороны. Ты заботливее моих мальчиков, — кричит напоследок, и Билл с Джорджем у окна кидают в меня суровые взгляды. — Обед через час. А пока займись чем-нибудь, — фыркает она и выталкивает меня из кухни, щёлкая зубами шоколадную палочку. — Мы собираемся поиграть в «поймай снитч», хочешь присоединиться? — кричит Джордж у задней двери. — Это называется квиддич, приятель, — смеюсь я. Билл протягивает мне руку, и я, вздрагивая, жму её, возможно, слишком сильно. Я нервничаю и думаю, что ещё полгода назад он бы скорее ударил меня, а не предлагал своё рукопожатие. Джордж закатывает глаза в ответ на мою реакцию, его губы озорно подёргиваются: — Если он кажется тебе симпатичным сейчас, то видел бы его до того, как Сивый сделал из его лица картофельное пюре, — смеётся он. Билл бормочет что-то неразборчивое, и близнец резко толкает его локтем в бок. — Короче, это не квиддич. Это всего лишь мини-игра, в которую мы играем, когда у нас нет времени на полный матч. — И как вы играете? — Ловим чёртов снитч, — медленно, почти снисходительно произносит Джордж и толкает меня в плечо. Через несколько минут я хмуро смотрю вниз, сидя на Чистомете, которому, явно уже около десяти лет, но это точно одна из лучших их мётел. Рон до сих пор полностью игнорирует моё присутствие, но его глаза сужаются, когда он видит меня там, наверху, болтающегося с его братьями, и он делает широкий, ленивый круг вокруг импровизированного поля и подлетает ко мне. Остановившись, потирает мозолистые руки, окоченевшие от морозного декабрьского воздуха, и выдыхает, выпуская облако пара. — Смелый шаг, Малфой, появиться здесь сегодня, — говорит он. — Ну, я смелый парень, Уизли. Рон по-свински фыркает: — Становится ясно, что ты не умеешь понимать намёки, поэтому ещё не отвалил от моей семьи. — Я не очень люблю намёки, — лениво протягиваю я, поворачиваясь к нему. — Ну, тогда я скажу прямо: мне не нравится, что ты ошиваешься рядом с моей семьёй, — в ярко-голубых глазах Рона ясно читается ненависть ко мне. Впервые в жизни я пытаюсь поставить себя на его место. Пытаюсь представить, как мои родители приглашают его в нашу семью, как он общается с моими друзьями и родными, и как бы мне не хотелось это признавать, я понимаю его. Не только понимаю, но и не виню. Выпрямившись на метле, я крепко сжимаю её пальцами: — Принято к сведению, Уизли. Однако я боюсь тебя гораздо меньше, чем твою мать. Так что, пока она не перестанет меня приглашать, я думаю, нам придётся смириться с этой участью. — Ещё посмотрим, — шипит он и улетает на другую сторону сада. По спине пробегает холодок от пронизывающего ветра. Рон, Гарри, Джордж, Билл, Джинни и я образуем некий круг. Да, большая часть присутствующих была бы слишком счастлива увидеть мои мозги размазанными на каменной дорожке под нами. Просто дружеская игра, пытаюсь успокоить себя, но Джинни смотрит на меня исподлобья, изогнув бровь, а плечи Рона буквально трясутся от напряжения. Блестяще. Поттер достаёт из кармана потускневший золотой снитч, вытягивает его на ладони, и маленькие крылья оживают. Игра начинается, а я решаю даже не пытаться; победить Поттера или всех Уизли не кажется классной идеей, да и, на самом деле, в этом нет никакого смысла. Я просто медленно кружусь по саду, наблюдая, как Рон и Джордж гоняются друг за другом, забыв про цель, а Поттер останавливается рядом с Джинни, чтобы поцеловать её в щёку. Похоже, снитч никого особо не волнует. Задняя дверь открывается, из неё выходит Молли и ведёт за собой на лужайку Грейнджер. Та смотрит на нас, поправляя выбивающиеся из-под шапки кудри. Я чувствую знакомое подёргивание в шее, напоминающее мне про средство, которое поможет проще воспринимать её присутствие. Это глупо, мелко и чертовски по-детски, но я клянусь, что поймаю этот чёртов снитч, даже если это будет последнее, что я сделаю. Подтягиваюсь на своей шаткой метле и внезапно понимаю, как сильно мне не хватало мощного ощущения полёта. Это не похоже ни на что. Мои глаза рыщут по небу в поисках потёртого крылатого шарика, но вместо этого находят лишь уродливое лицо Рона, который, кажется, тоже заинтересовался призом. Я прилагаю все усилия, чтобы не смотреть на кудрявую ведьму внизу, и, когда Рон стремительно проносится мимо, я едва не смеюсь. Какая изящность. Тот факт, что он был вратарём, навсегда останется смешным фактом в истории квиддича Гриффиндора. Он бладжер по своей натуре, а это значит, что он, скорее, должен был стать загонщиком. По его движениям легко понять его планы и стратегию, и он недостаточно быстр при погоне. Всё вокруг превращается в хаос, когда про снитч вспоминают все. Молли кричит, чтобы мы успокоились и не поубивали друг друга. Даже я впечатлён вертикальным винтом, который исполняет Поттер, легко возвышаясь над бесформенной кучей народу. Резко дёрнув влево, я оказываюсь на открытом месте и жду. Есть подсказка к снитчу, которую Поттер никогда не замечал. Он быстрее — всегда был — но ему не хватает мысли, не хватает интуиции и плавности, которые мне дались после целой жизни полётов. Я знаю, как движется снитч; я вижу, как он поворачивается влево, чтобы срезать вправо, я понимаю его траекторию. Этот грёбаный Чистомет как будто мешает мне, но я проскальзываю мимо Джинни, которая пытается справиться с семейной метлой, что явно даётся ей с трудом после её профессиональной. Я в нескольких секундах от прикосновения к золотому корпусу, в нескольких секундах от ощущения гордости, по которой уже соскучился. Вместо этого я врезаюсь в Поттера. Наши мётлы громко сталкиваются, и вот я уже качусь по заснеженной земле, тяжело дыша, а холодный воздух обжигает моё горло. Я проклинаю всё. Эту дерьмовую метлу куда-то забросило, пока я лежу на снегу, пытаясь прийти в себя. — Малфой! — её дикие глаза впиваются в мои, и я утопаю в её кудрях. Грейнджер нависает надо мной, лихорадочно проверяя, нет ли у меня травм, и на моих губах появляется улыбка, когда я понимаю, что она бросилась ко мне, а не к Поттеру. Это уже что-то, верно? Это определённо не просто так. — Что-нибудь сломано? Мой глухой смешок вылетает облаком пара. Во мне всё сломано. Я поднимаюсь в сидячее положение, и она так близко, что мне хочется прикоснуться к её теплу. Она словно огонь зимой — вся раскрасневшаяся, с горячей заботой в глазах. Я не могу не вспомнить вкус корицы, когда целовал её губы, и стон, который она издавала, когда я обхватывал пальцами изгиб её шеи. — Я в порядке. Пронзительные крики Молли наполняют сад, когда она требует отдать снитч. Взмахнув волшебной палочкой, Гарри призывает его и неохотно отдаёт. Она бормочет, что именно поэтому она вообще запретила игру, и рыжие братья и сестра печальной шеренгой тащатся обратно в дом. Видимо, подобное происходит не в первый раз. Грейнджер заправляет локоны и встаёт, протягивая мне руку. Я принимаю её и поднимаюсь, возвышаясь над ней, пока она теребит тонкую цепочку на шее. — С Рождеством, — говорит она. Её взгляд встречается с моим, но лишь на мгновение. Слишком рано. Она смотрит на наши ботинки, её щёки пылают от холода или затянувшейся неловкости. — С Рождеством. Она поворачивается и идёт обратно в дом, а я, потирая затёкшую шею, следую за ней.

***

Обед — совершенно новый опыт. Это та же самая еда — индейка и различные закуски на многочисленных блюдах, разложенных на длинном столе — но всё остальное отличается. Шумно — даже очень шумно — и смех, которого не было ни на одном рождественском обеде, который я помню. Рон сидит на противоположном конце стола, и, хотя я игнорирую испепеляющие взгляды, которые он бросает в мою сторону, мне нравится, как остальные члены его семьи бесстыдно подначивают его. У Билла есть восхитительная манера называть его «Ронни», отчего тот приобретает восхитительный малиновый оттенок, который мне хотелось бы сфотографировать на долгую память. Ужин заканчивается, и я почти в отчаянии жду десерта, потому что знаю, что шоколадный торт с ирисками Молли стоит часов пыток сидения за столом с человеком, который арестовал меня несколько недель назад. — Ладно, пора! — Молли радостно хлопает в ладоши и протягивает пакеты сыновьям и Гермионе, сидящим в дальнем конце стола. Меня охватывает непреодолимый страх. Тревожная паника, которую я не могу подавить. Не уверен, почему, но ощущение того, что меня выставили единственным идиотом, не получившим подарок, заставляет меня нервничать. Я смотрю на потёртый деревянный стол и мечтаю волшебным образом перенестись куда угодно, лишь бы не быть здесь. И вдруг передо мной неожиданно возникает подарок — завёрнутый в простую коричневую бумагу и обрамлённый красной мятой лентой. Мой подарок. Напряжение в груди возрастает. Оно тёплое и незнакомое. Я не знаю, зачем Молли дарит мне ещё что-то, когда она уже подарила мне всё. Я перевожу взгляд на конец стола, где сидит Грейнджер, и замечаю, что её глаза прикованы к моим рукам. Тяжело вздрогнув, она отрывает взгляд и рвёт лежащую перед ней упаковку. Поскольку мне больше некуда смотреть, я сверлю взглядом подозрительный свёрток на столе передо мной. Что, чёрт возьми, могла купить мне Молли Уизли? Пока все остальные воркуют над своими подарками, я осторожно рву обёртку моего. Взгляд упирается в грубую вязаную ткань с большой буквой «Д». Хмуря брови, я поднимаю вещицу и вижу грёбаный джемпер. Это самый уродливый джемпер, который я когда-либо видел, честно говоря. Но когда мои глаза пробегают по нарядам сидящих за столом, я понимаю всю его значимость. Пытаюсь избавиться от комка в горле. Дурацкий джемпер. — Ну как? — Молли нависает надо мной, её глаза искрятся возбуждением, и я, чёрт возьми, не могу сказать ей, насколько этот подарок важен для меня. Может быть, когда-нибудь я смогу это выразить в полной мере, но не сегодня. Я одариваю её застенчивой улыбкой. — Примерь его! Я должна была угадать — ты не такой крупный, как мои старшие мальчики, и ниже близнецов… — стол замолкает, и я вспоминаю, что это их первое Рождество без Фреда. Я не могу разделить их боль, но… чувствую её. Я чувствую это по тому, как они отводят глаза, по тому, как они ёрзают на своих стульях. Молли прочищает горло после нескольких минут напряжённого, неловкого молчания: — Ну что, Драко? Мои глаза опускаются к отвратительному свитеру бледно-зелёного и тускло-серого цветов. Сделай это для Молли. Я стягиваю джемпер и заменяю его колючим свитером, царапающим шею. Щёки заливает горячий румянец, когда я смотрю в глаза Грейнджер, на лице которой играет восторженная улыбка. Только подумать — сижу в Норе на Рождество в грёбаном джемпере от Уизли. Что бы сказала мама?

***

По дому разносятся тихое жужжание и довольное щебетание, которые, кажется, перетекают из комнаты в комнату. Почти вся семья расположилась в гостиной: Молли и Артур греются в креслах у камина, Поттер обнимает Джинни в нише у окна, глядя на снег, собирающийся на садовой скамейке, и он даже одаривает меня почти дружеской улыбкой, когда я прохожу мимо. Я нашёл самое тихое место, и уселся, держа кружку с чаем в руках. Мой слух напрягается, когда знакомая мелодия привлекает моё внимание. Я лениво пробираюсь в заднюю комнату — она завалена всякой ерундой: старые часы, давно уже оттикавшие своё, выцветшая одежда, и среди прочих забытых вещей стоит книжный шкаф, набитый книгами, которые не стоит читать. В углу пылится потёртое пианино, его верхняя часть завалена всякими безделушками. Гермиона сидит на лавке, её длинные пальцы перебирают клавиши в мелодии, которую я помнил давным-давно. Мои брови дёргаются вверх. Во всём, что меня в ней удивляет — это получает золотую медаль. Она играет Канон Пахельбеля, и это прекрасно. Его плавность и мелодичность делает произведение одним из моих любимых — музыка, которая не требует аккомпаниатора, но точно усиливается им. Я подхожу ближе, наблюдая за тем, как двигаются её пальцы. С быстрым вздохом сажусь слева от неё, замечая, как она слегка сжимается, когда мои руки находятся в такой близости. Мои пальцы поднимаются и легко подстраиваются под её, и вскоре мы играем вместе. Я заставляю себя сосредоточиться на клавишах — хотя уверен, что мог бы сыграть обе партии с закрытыми глазами, — я почти чувствую, как её щёки расплываются в улыбке, когда наши пальцы сталкиваются, а плечи слегка соприкасаются. Мелодия звучит изумительно. На общем дыхании мы доводим произведение до прекрасного конца, последний аккорд эхом отдаётся в тихой комнате в глубине Норы. Тишина тянется и оглушает. Она тяжела и полна слов, которые остались невысказанными, и как раз тогда, когда я думаю, что это слишком тяжело вынести, когда я думаю, что не выдержу ни минуты, не накрыв её губы своими и не сказав ей всё то, что моё тёмное сердце хочет, чтобы она услышала… её палец поднимается. Она несколько раз быстро нажимает на высокую клавишу си, и я усмехаюсь — я бы узнал эту мелодию где угодно. Да-да-дааа-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-даааа… Мои губы кривятся в понимающей ухмылке. Язык бегло облизывает губы, а пальцы левой руки находят своё место октавами ниже для дуэта. Душа и сердце Хоги Кармайкла. Эта песня соединяет магловские и волшебные миры. Наши пальцы двигаются легко и оживлённо, а смешки звучат в унисон. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на изгиб её скулы хоть на один момент. Её зубы впиваются в нижнюю губу, когда она борется с улыбкой, угрожающей расплыться по её щекам, и я с болью осознаю, как сильно скучаю по ней. Момент резко обрывается, и я замираю, когда транс прерывается голосом Рона. — Миона? На пару слов? — спрашивает он, и брови Грейнджер опускаются, когда она оглядывается через плечо. — Всё в порядке, Рон? — Нет, — говорит он и идёт к двери во двор. — Извини, — бормочет она и следует за ним. Мои глаза закрываются, я убираю руки с клавиш и кладу на бёдра. Я уже знаю, что этот придурок собирается сказать, и моя голова опускается в поражении. Напрягаю слух, чтобы подтвердить свои опасения. — Что только что там происходило, Гермиона? Она тяжело вздыхает: — Я играла на пианино, Рональд… — С ним? — Да, вместе с Драко. То, что я играю с ним в дуэте, оскорбляет лично тебя? — Да. — Да? — её голос звучит громко, почти возмущённо. Я бы улыбнулся, если бы не был так смущён. — Тебе действительно нужно, чтобы я перечислил список того дерьма, что он совершил? Пожирателя смерти и наркомана для начала маловато? Расистский мудак довершает сию картину? — Довольно, Рональд! Он… он совсем не такой. И ты это знаешь… — Чушь собачья, — выплёвывает он, и я вздрагиваю. Я чувствую ещё чьё-то присутствие в комнате, но не поворачиваюсь. Не хочу видеть, кто разделяет моё унижение. — Остановись! — уже кричит она, и я чувствую, как моё горло сжимается оттого, как она защищает меня. Неужели она ещё ничему не научилась? — Он просто мусор, Гермиона! — Рональд! Я сказала, довольно! Ты не знаешь его так, как я; он больше не такой. Ты обещал, что не испортишь Рождество. — Да, но ты же сказала, что не встречаешься с ним! Но выглядело всё так, будто ты чуть не поцеловала его, Миона. Она мило фыркает, и я представляю себе, как в этот момент её нога, вероятно, топнула по снегу. — Во-первых, я могу целоваться с кем угодно. Во-вторых, я вовсе не собиралась с ним целоваться. Мы друзья — вот и всё! — от её слов что-то сжимается в груди. — Это не выглядит просто дружбой, Гермиона. — Ну, я не знаю, что тебе сказать, Рональд. Мы друзья. Не больше, ладно? Ты не имеешь права говорить, с кем мне дружить или с кем целоваться, и ты не можешь отводить меня в сторону, чтобы говорить о моих друзьях такие вещи! Я никому не позволю так говорить о тебе… — Не слушай его, — тихо говорит Поттер. Не разворачиваясь, я резко втягиваю воздух. — Всё нормально, — говорю сквозь сжатые челюсти. — Он прав. — Нет, не нормально. Он всё ещё пытается принять то, через что ему нужно пройти. Он пока не дошёл до части прощения. У него есть над чем работать. — Уже поздно, — я поднимаюсь, толкая скамейку назад, и направляюсь к камину. — Передашь Молли, что я пожелал ей спокойной ночи и счастливого Рождества? Сдвинув кустистые брови вместе, он смотрит на меня через свои старые очки и отвечает жёстким кивком. Гермиона толкает дверь, взволнованная и возбуждённая, и мы на мгновение встречаемся взглядами, прежде чем зелёное пламя поглощает меня.