Sweetly Broken

Strangers rushing past Just trying to get home But you were the only Safehaven that I've known Hits me at full speed Feel like I can't breathe And nobody knows This pain inside me My world is crumbling I should never have Let you go I think I'm lost without you Freya Ridings — Lost without You

***

— Как прошло Рождество? — спрашивает Бреннер, лениво откидываясь на спинку стула с магловской ручкой в руке. Дёргая себя за пальцы, я поднимаю на него голову и пожимаю плечами. — Это был не самый худший день в моей жизни. Такой ответ подойдёт? — уголки моих губ приподнимаются в улыбке, и я смотрю на Бреннера — он тоже улыбается. — А как у вас? Он удивлён вопросом. Его глаза отрываются от записей, чтобы встретиться с моими: — Хорошо. Моя дочь, наконец, достигла возраста, в котором можно понять, что такое Рождество. Нам было очень весело. Я искренне смеюсь и рассеянно качаю головой, готовый к тому, что он продолжит свои зондирующие вопросы — но молчание затягивается дольше, чем мне бы хотелось. Так долго, что теперь я чувствую себя обязанным говорить дальше. — Я уже начал работать по своему списку, — моё сердце учащённо бьётся, пока я готовлюсь рассказать ему подробности. Это кажется слишком интимным, слишком близким — но я всё равно хочу поделиться с ним. — Расскажите мне об этом, — его голос звучит успокаивающе, и я с удивлением вспоминаю, что не так давно эта фраза отдавалась скрежетом ножа по стеклу в моей голове. Глубоко вздыхаю и с дрожью воспроизвожу ему свои визиты к мадам Розмерте и миссис Крэбб. — И что вы чувствовали потом? — спрашивает он. Я знал, что этот вопрос будет и уже думал над ответом: — Мне стало лучше. — Хорошо, — в его тоне нет самодовольства, только искреннее удовлетворение, и я хмурю брови, понимая, как это приятно. — Продолжайте работать со списком. Это поможет. Будет больно, но это поможет. Его слова заставляют меня вздрогнуть, и я вспоминаю, как Грейнджер сидела между моими коленями — лоб в лоб — когда призналась в своих чувствах ко мне. Я не знаю, поможет ли это или причинит боль. Я чувствую глубоко в рёбрах жар, опаляющий сердце. — Кто следующий в списке? — почти весело спрашивает Бреннер. Я вытаскиваю листок из кармана брюк и осторожно разворачиваю его. Мадам Розмерта Кэти Белл Пэнси Гойл Крэбб Снегг Дамблдор Молли Джордж Рон (блять, серьёзно?) Поттер Грейнджер Рассматриваю пергамент в своих руках. — Может быть, Пэнси, — бормочу я. — Может быть, Гойл. — Отлично, отлично, — кивает он, делая пометки в блокноте. — На этой неделе у меня для вас ещё одно домашнее задание. Я возвращаю список обратно в карман и ворчу: — Супер. Как раз то, что мне нужно. — Я хочу, чтобы вы попробовали себя в каком-нибудь хобби. — Хобби? — в голосе явные нотки недоумения. Бреннер смеётся и убирает блокнот: — Да, хобби. Я думаю, вам нужно что-то, чтобы отвлечься от ваших… позывов. Что-то помимо работы. — Какого рода хобби? — спрашиваю я, опустив брови. — Да что угодно. Просто что-нибудь, во что можно погрузиться — не наркотики, не алкоголь… не Гермиона. Замираю. Она за пределами досягаемости, даже здесь. Бреннер наклоняется вперёд, проводя ладонью по своим растрёпанным волосам, а затем по щетине на щеке. — Я знаю, что вы не готовы говорить о ней. Я не буду настаивать. Когда вы будете готовы, я буду здесь, — чувствую, как неистовая ярость набухает в моих лёгких, и я уже готов разорвать его на части, когда он останавливает меня осторожным движением руки. — Я знаю. Знаю. Итак, пока вы не будете готовы говорить об этом, я хочу, чтобы вы нашли на что отвлечься, хорошо? Я почти рычу в знак согласия, и Гарольд смеётся, раскрывая блокнот и царапая по нему дурацкой ручкой. Ещё немного и мои уши начнут кровоточить.

***

Хобби. Конечно, у меня и раньше были увлечения. Я играл в квиддич; более чем прилично разбираюсь в волшебных шахматах; мне нравится считать себя начитанным; и я не раз решал загадки для пароля гостиной Когтеврана, чтобы провести время в компании пары-тройки умных дам. Качая головой, я откидываюсь на спинку своего шаткого, изрядно потёртого офисного стула, который, клянусь, собирался заменить по меньшей мере дюжину раз, и понимаю, что не могу придумать ничего, что могло бы меня увлечь в качестве хобби. Глаза рыщут по кабинету в поисках зацепок — квитанции и бухгалтерские книги, прототипы будущих продуктов и свитки отзывов клиентов, которые мне нужно прочитать. Взгляд упирается в яркую обложку жёлтой книги, которую Грейнджер подарила мне много месяцев назад — «Бухгалтерия для чайников». Я вытаскиваю книгу с полки, где она хранилась последние несколько месяцев, и почти смеюсь, вспоминая свои первые дни здесь — наслаждаюсь всплывающими в голове моментами, когда она флиртовала со мной, прибегая к помощи кактуса и калькулятора. Я перелистываю потрёпанные страницы — поля заполнены моими заметками и рассеянными каракулями, и я не могу сдержать расползающуюся по лицу улыбку, когда представляю, что бы сказала Грейнджер, если бы увидела, что я сделал с этой книгой. Закрываю том и с громким стуком бросаю его на стол. Мои глаза останавливаются на задней обложке, и я замечаю список других книг из «Серии чайников». Они, по-видимому, в основном связаны с финансами, но многообещающее «И ТАК ДАЛЕЕ!» гигантским красным шрифтом внизу обложки рождает во мне идею, и я выбегаю из кабинета с книгой в руке.

***

Забегаю в «Грязный Молот» и роюсь в меню в поисках чего-нибудь нового. В конце концов, заказываю масала латте, который на вкус точь–в-точь как я себе представлял — как грязь. Я морщусь от каждого глотка и плотнее закутываюсь в шерстяное пальто. Выйдя из кофейни, я, прищурившись, смотрю вниз по улице. Уверен, что недалеко видел книжный магазин, но не могу точно вспомнить где. Надо повернуть направо. Должно быть, в моём решении есть что-то поэтически трагическое, потому что именно в этот момент небо темнеет и поднимается ветер. Снежинки падают вниз, собираясь по краям тротуара. Я поднимаю лицо к небу и вспоминаю о снежном шаре. Чем дальше я углубляюсь в это лечение Бреннера, тем больше замечаю, что появляющееся подёргивание в шее не напрягает меня. Иногда проходят часы — даже день — когда боль не возвращается. Далёкая мысль о том, что может наступить день, когда я не буду думать о наркотиках или смерти, почти реальна, и я отчаянно хочу ухватиться за неё. Я больше не хочу думать о наркотиках. Примерно в квартале отсюда я нахожу огромный книжный магазин, и хотя «огромный» кажется немного притянутым за уши, но он явно больше «Флориш и Блоттс». Ныряя внутрь, я сжимаю сильнее в руке своё пособие по бухгалтерскому учёту и стряхиваю снег с ботинок. — Здравствуйте, — подхожу к парню за прилавком. Он, вероятно, примерно моего возраста, но он явно не видел ни войны, ни смерти, и вокруг него всё ещё царит атмосфера невинности. — Как оно? Я морщусь, представляя выражение лица моей матери, если бы её встретили таким образом. — Отлично. Мне интересно, нет ли у вас, случайно, ещё таких книг? Его ленивый взгляд всё же отрывается от журнала — который, должно быть, имеет первостепенное значение — на книгу в моих руках: — Каких таких? По бухгалтерии? Выпрямляю спину. Терпение быстро иссякает: — Нет. Очевидно, с бухгалтерским учётом я уже знаком. Есть ли у вас что-нибудь ещё из этой серии? Он прищуривается, а на губах появляется насмешливая улыбка: — Ты шутишь? Мои глаза так же сужаются, и я хмурюсь в ответ на его улыбку: — А похоже, что я шучу? Он недоверчиво фыркает и молча указывает в дальний отсек магазина. У меня рождается сиюминутный порыв послать в него летучемышиный сглаз, но не думаю, что стоит рисковать своим испытательным сроком. Вместо этого я иду в направлении, которое он указал. Грейнджер была бы в восторге от этого места. Каждая полка забита книгами на любую тему, и, хотя ни одна из них не кажется мне очень ценной, я знаю, что она бы их оценила. Я сворачиваю в секцию с большой вывеской САМОПОМОЩЬ и почти рычу на неё. Мне больше не нужна помощь, мне просто нужно чёртово хобби. Вдоль задней стены стоят стеллажи с книгами в тех же отвратительных жёлтых обложках. Моя челюсть слегка отвисает от количества изданий серии. Я беру одно из них, и мой взгляд падает на ценник — пятнадцать фунтов. Всего-то? Пожав плечами, я начинаю выбирать те, которые, как мне кажется, могу осилить: шахматы, кулинария, рисование, Подземелья и Драконы, садоводство. Я уже собираюсь уходить со своей добычей, но тут мой взгляд настороженно останавливается на книге «Поэзия для чайников», и, неуверенно пожав плечами, я добавляю её в свою стопку. Уже собираясь поднять тяжёлую кипу в воздух и отправить на кассу, я вспоминаю, что нахожусь в магловском мире, и тащусь обратно тем же путём, каким пришёл, пробираясь по проходам магазина с шестью новыми томами в руках. — Малфой? Замираю на полушаге и крепко зажмуриваюсь. Этого не случилось. Это не может быть правдой. Просто послышалось. Никому не может так не везти. Это же… — Малфой? — повторяет чуть громче, и когда я открываю глаза — передо мной она, вся укутанная, со своими дикими кудряшками и слегка покрасневшими от холода щеками. Если бы стопка книг в моих руках не была такой тяжёлой, я бы бросил их и убежал. Но как бы то ни было, если они обрушатся на мою ногу, то явно её сломают, поэтому я просто крепко прижимаю их к груди. — Привет. — Что ты здесь делаешь? — её брови приподнимаются в искреннем любопытстве, и я не могу не обратить внимание на золотые искорки в шоколадных глазах. — Ну… покупки. Она удивлённо бросает взгляд на книги в моих руках и улыбается. Горячий стыд окрашивает моё лицо. — О, книжки для чайников? — кокетливо изгибает дугой бровь. Мои губы растягиваются в раздражённой натянутой улыбке. Я поправляю книги и гордо вздёргиваю подбородок. — Мой психотерапевт считает, что мне нужно хобби. Я не знал, с чего начать. А что ты здесь делаешь? — последние слова звучат как обвинение, и я вздрагиваю, когда они слетают с моих губ. Я не уверен, что когда-нибудь привыкну быть просто её знакомым. Я слишком хочу большего. — Ну просто… ты же работаешь в книжном магазине. — Да, но у них не совсем одинаковый ассортимент. Как ты вообще забрёл в этот магазин посреди магловского Лондона? Эта светская беседа усиливает моё нетерпение. Но я с Грейнджер. Это уже что-то. Я ещё раз оглядываю свою стопку книг и, не думая, выкладываю всю правду. — Мой психотерапевт живёт неподалёку отсюда, поэтому периодически я гуляю в окрестностях. Есть кофейня, в которую я часто захожу, и вот нашёл дорогу сюда. — Посмотри на себя, — её губы мягко поджимаются, как будто она скрывает какой-то секрет. — Что? — Я просто хочу сказать, что ты изменился. Терапия, магловские магазины. Хобби. Это хороший знак. Моё сердце вздрагивает почти до остановки на краткий миг, непонятные эмоции переполняют грудь. — Адаптируйся или умри, — отвечаю уклончиво. Когда она прячет смешок, мои глаза закатываются за закрытыми веками. Что, чёрт возьми, с тобой не так? Куда делось всё твоё обаяние, придурок? — Какие хобби ты выбрал? — спрашивает она и тянет руку. Я отодвигаю книги подальше от неё, словно это ценнейшие первые издания, а не дешёвые книги по самопомощи. С очередным смешком она подходит ко мне и осматривает корешки. Перечисляет названия и замолкает, когда доходит до пособия по Подземельям и Драконам*. — А что? Звучит достаточно интересно. Я даже не знал, что это может быть хобби. — Мне кажется, это не совсем то, что ты думаешь, — её смех пронзает меня насквозь. Исцеляет маленькую трещинку во мне. Только одну. Но я благодарен за это. — Тебе понадобятся канцелярские товары. — Канцелярские товары? — Тебе нужны альбом и карандаши для рисования. О! Ещё почва, семена и саженцы для садоводства… и я даже не знаю, с чего начать рассказывать про «Подземелья и Драконы», — она качает головой, отчего её кудри подпрыгивают. — Я могу помочь тебе, если хочешь. Здесь можно купить большую часть — блокноты, карандаши и тому подобное, и есть универсальный магазин прямо по дороге. Я могу отвести тебя, если нужно… Если хочешь, — пожимает плечами. Я хочу принять её предложение, но слова застревают в горле. Поможет ли это или причинит боль? — Думаю, я справлюсь, — мои глаза сверлят пол под нашими ногами, и я чувствую, как сердце яростно сопротивляется тому, что я говорю, умоляя меня взять свои слова обратно. Она уже сделала свой выбор. Она не выбрала меня. — Оу. — Приятно было повидаться, — кидаю я, не в силах снова встретиться с ней взглядом. Я уверен, что этот поступок заставит моё сердце задыхаться от боли. Но… Губы сжимаются в ровную линию, я быстро киваю на прощание и, обходя её, устремляюсь к кассе. Тяжёлый крепкий узел стягивает мою грудь, когда я оставляю её одну посреди прохода.

***

— Я видел её. Бреннер молчит, и, хотя мой взгляд прикован к пальцам, лениво рисующим линии на ладонях, я знаю, что вызвал его интерес. — Она предложила мне свою помощь. С моими хобби. Предложила помочь сделать покупки. — И? Я сглатываю комок в горле и провожу ладонью по усталому лицу. — Я отказался. Не знаю почему, — безусловно, это большее из того, что я могу ему рассказать относительно моих отношений, или отсутствия таковых, с Грейнджер, и впервые я понимаю, что мне действительно интересно его мнение. — Когда она уходила в последний раз, она кое-что сказала. Ну, вернее, она хотела сказать мне кое-что, но не была уверена, стоит ли. «Я не знаю, поможет ли это или причинит боль» — так она выразилась. — И она сказала? — Да. — И это помогло или причинило боль? Прошло почти сорок пять минут с начала нашего сеанса, и я не помню, когда в последний раз смотрел на него. На самом деле, я просто хочу сбросить часть мучительного багажа, потому что он становится слишком тяжёлым, чтобы продолжать тащить его. Не знаю, где ещё можно вывалить всё это, но, похоже, он доволен тем, что я делаю это здесь, и потому я продолжаю: — И то, и другое. Я думаю, что это больше причинило боль, чем помогло. Она сказала, что любит меня, — закрываю лицо руками. Затем, наконец, поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Зачем она мне это сказала? Бреннер несколько раз качает головой вперёд-назад, обдумывая мой вопрос, прежде чем ответить: — Наверное, потому что это и хотела сказать. — Она цельная и прекрасная. Как будто вселенная решила сосредоточить в одном теле всё самое лучшее от мира, и так появилась она. А тут я. Её жалкая антитеза. Я сломлен, трахнут и всё такое. Если она и любит меня, то не по-настоящему. Она просто хочет меня вылечить, — Бреннер фыркает, и я сердито смотрю на него. — Вы не согласны? — Я согласен со всем, что вы говорили о себе, — говорит он с кривой усмешкой и снимает очки, протирая их шерстяным джемпером. — А вы не подумали, что она тоже может быть сломана и покалечена? Вы ставите её на недостижимый пьедестал, на который никто, включая вас, никогда не сможет подняться. Вы когда-нибудь задумывались, как всё, что было, повлияло на неё? — Что это значит? — Почему у вас тогда случился рецидив? Честно, — спрашивает Бреннер. — Ну, после того, как вы изнасиловали мой мозг, я пошёл в Лютный, но… — Но принимать не стали. Так, когда же у вас случился рецидив? Это должно быть легко. Квоффл через открытое кольцо. Но слова приходят не сразу, хотя я знаю ответ. — Она ушла. Она выбрала кого-то другого, и это было слишком больно, — то, как просто я признаюсь, поражает даже меня. — Ну, похоже, вы оказываете на неё огромное давление. Она — единственная причина, по которой вы хотите быть чистым. Только она облажается, вы это используете. И вы, кажется, так высоко её цените, что я уверен, она просто боится вас подвести. Уверяю, что Гермиона Грейнджер, несмотря на общественное мнение, такой же человек, как и мы с вами. Из того, что я читал, она перенесла столько же травм во время войны, как и все остальные, и глупо ожидать, что это никак на ней не отразилось. — Вы явно её не знаете, — усмехаюсь я и откидываюсь на спинку дивана. — А вы знаете? — спрашивает он. Мои глаза вспыхивают. Его густые брови поднимаются, придавая лицу удивлённое и любопытное выражение. — Вы когда-нибудь спрашивали её, как она жила после войны? Как это всё повлияло на неё? Я вздрагиваю, когда он задаёт этот вопрос, потому что на меня обрушивается шквал воспоминаний: печаль в её глазах, когда она стригла меня на чердаке, грустная исповедь во «Флориш и Блоттс», когда она упоминала, сколько времени ей потребовалось, чтобы ассимилироваться обратно в общество; её рассказ про приступы паники от криков детей. Я помню, как её слёзы пачкали мою рубашку над недоделанной лазаньей, и боль, которую она позволила мне сцеловать всего несколько мгновений спустя. Глаза закрываются, и меня передёргивает от воспоминаний. — Я думаю, вы поступили правильно, Драко. Я не уверен, что вы сейчас на подходящем этапе своей жизни… но вы доберётесь туда. Ваша зависимость и травма не будут управлять вами. Вы преодолеете это. И тогда спросите её. Спросите и будьте готовы принять её ответы, даже если они причинят боль. Насколько я понимаю, вы, к сожалению, стали частью этой травмы. Пелена вины слишком тяжело опускается на меня, чтобы говорить об этом дальше, и поэтому я просто киваю. — А как ваш список? Есть какой-нибудь прогресс? — Гойл не захотел меня видеть. Кажется, прошёл слух, что я больше не… — кашляю в ладонь. Я чертовски устал от этого водоворота мыслей. — Ну, что я изменился. — Ничего страшного. Вы попытались. Вы пытались загладить свою вину. Теперь вы можете отпустить ту часть, которая тяготит вас, и когда-нибудь, возможно, сможете попробовать снова. Верно? — Верно. — А хобби? Я смеюсь и рассказываю о серии книг, которые решил взять. Бреннер хохочет, чуть не разрывая швы пиджака, когда представляет меня с охапкой книг для чайников в магловском магазине. — Чудесно. Я горжусь вами. Это огромный шаг, Драко, — наконец хвалит он меня, когда смех стихает. Гордость. — Что попробуете первым? — Я думал, что пойду в алфавитном порядке по названиям, пока не найду что-нибудь, что мне понравится. Так что, наверное «Азы шахмат», — отвечаю, пожимая плечами. — Вы никогда не играли в шахматы? — его голос полон неверия, и я закатываю глаза. — Я играю в волшебные шахматы с тех пор, как научился сидеть, но я не был уверен, что магловские шахматы — это то же самое. Оказывается, это так, за исключением того, что нужно перемещать фигуры вручную. — Хотите сыграть? Мои брови непроизвольно взлетают вверх: — С вами? Наш сеанс почти закончился. Он вынимает свою палочку и без слов призывает роскошную шахматную доску, которая летит по воздуху и падает на стол между нами. — Вы мой последний гость на сегодня. И я уже давно никого не обыгрывал. Это может быть весело, — он явно старается показать, что не делает мне одолжение. Именно поэтому я согласен. Бреннер действительно победил, хотя мне удалось сделать только два или три хода. Теперь я намерен выигрывать везде, где только могу.