Sweetly Broken

I'm a problem, I'm the killer, I'm the cure, I guess I'm the end, I'm the beginning, the apocalypse I am something from nothing, I heard 'em say Rags to the riches, your best mistake I'm the future, I'm the relic, I'm the «not done yet» Oh, oh, oh I am… forevermore I'll be James Arthur — I am

***

Разворачиваю спиной к себе. Её руки сжимают книжную полку, в то время как мои блуждают по её телу. Пуговицы её кардигана слишком натянуты, и с моим сильным рывком они падают на землю, освобождая груди. Сжимаю их, оттягивая соски, и влажные всхлипы срываются с её полных губ, когда она откидывает голову на моё плечо. Провожу руками по её талии, опускаясь к нежной коже ягодиц и требовательным прикосновением перехожу на внутреннюю сторону бедра. Прижав её взмокшее тело к своему паху, я задираю тонкую юбку. Сорвав с неё трусики, вхожу в неё прежде, чем она успевает что-то сказать. Она всегда слишком много болтает. Я не могу оторвать глаз от того, как мой член входит и выходит из неё, и этого вполне достаточно, чтобы заставить меня кончить, но с мучительным стоном я сдерживаюсь. Мои пальцы захватывают её волосы и дёргают их назад, пока она не поворачивает своё лицо ко мне — зрачки расширены, губы приоткрыты. Она стонет. Томно. Неистово. Я горячо дышу в её шею, слегка прикусывая, моя свободная рука крепче сжимает гладкое бедро, пока я врезаюсь в неё снова и снова. Когда она выкрикивает моё имя, отстраняюсь, рыча непристойности в её волосы. Тонкие руки откидываются назад, обхватывая мою шею и каким-то образом притягивая меня уже невозможно ближе. Со сдавленным вздохом я просыпаюсь и вскакиваю на кровати. Моё тело покрыто липким потом, я задыхаюсь после непреднамеренного оргазма. Смотрю вниз и испускаю протяжный стон, чувствуя, как знакомая липкая жидкость расползается по животу и спутывает волосы под пупком. Я хватаю свою палочку и накладываю очищающее заклинание, прежде чем упасть на подушки. Дыхание наконец-то выравнивается, и я закрываю глаза рукой. Нити моего сна рвутся и вновь входят в моё сознание, и я чувствую, как мой член снова подёргивается. — Блять.

***

Постукивание стало моей нервной привычкой. Я стучу по своему бедру, по документам, по ладони. Сейчас — по блестящей деревянной столешнице в кафе мадам Паддифут. Часть меня не может поверить, что она согласилась встретиться со мной после нашей последней встречи. Я знаю, она ни за что бы не согласилась увидеться со мной в «Грязном молоте», и есть что-то комичное в том, что мы встречаемся именно здесь, учитывая то, как она умоляла меня привести её сюда на выходных ещё в школе. Но я находил гораздо больше удовольствия в том, чтобы дразнить придурковатое трио и напиваться в компании своих друзей в «Кабаньей голове» или «Трёх Мётлах». Над дверью звенит колокольчик, и она неторопливо подходит к столику, который я выбрал в дальнем углу, тихонько кашляя — давая мне знать о своём присутствии. Как будто можно не заметить Пэнси Паркинсон. Как подобает воспитанному представителю чистокровного сообщества, я поднимаюсь и отодвигаю для неё стул. Она скромно заправляет за ухо шелковистую прядь иссиня-чёрных волос и садится. — Рада тебя видеть, — говорит Пэнси с натренированной улыбкой. Я видел эту ведьму во всех её обличиях — как она хихикала над очередной моей глупостью, как плакала и кричала и как кончала. И вот теперь она сидит напротив меня со всей свойственной светским дамам грацией — спина прямая, подбородок вздёрнут. — Спасибо, что пришла. Мама содрала бы с меня шкуру, если бы сейчас увидела сгорбившегося над чашкой чая с молоком и сахаром слабака, избегающего смотреть в глаза девушке, которую клялся любить вечно. — Слышала, вы с Блейзом повздорили, — кивает в мою сторону, и её идеально очерченные брови выгибаются дугой. Я помешиваю чай, просто чтобы занять чем-то руки, так и не поднимая на неё глаза. — Это ещё мягко сказано, — бормочу я. — Ты в порядке? — её голос мягкий и тёплый, и внезапно я узнаю в ней ту Пэнси, которую всегда знал. — Близок к этому. У меня был трудный период, и мой психотерапевт хочет, чтобы я принёс свои извинения людям, которых обидел. Говорит, что это должно помочь мне вылечиться. Чушь собачья. — Звучишь как псих. Ты же Драко Малфой, — Пэнси закатывает глаза. — Ты ни перед кем не извиняешься. Брови сходятся на переносице, когда я осознаю, что она только что сказала, и моя рука инстинктивно тянется к её. Провожу большим пальцем по её ладони. — Прости меня, — твёрдо говорю я, и её потрясённое выражение лица почти заставляет меня смеяться. Кто я такой, чтобы думать, что я выше того, чтобы извиниться перед тем, кого обидел? — Я должен был связаться с тобой после той ночи, но… — О, тише, — Пэнси ёрзает на стуле, на её щеках выступает лёгкий румянец. — Я уже не та влюблённая по уши девчонка, какой была несколько лет назад. Я и не рассчитывала, что ты вернёшься ко мне. Это была весёлая ночка, Драко. Чёрт возьми, с удовольствием повторим это, когда захочешь, — она хихикает и хватает с подноса печенье, которое я заказал. Натягиваю кривую улыбку. — Мы всегда были довольно хороши в этой части наших отношений. Даже если никчёмны во всём остальном, — кашляю в тыльную сторону ладони в жалкой попытке скрыть свой дискомфорт. — Я хочу извиниться — за всё это. За шестой год и за всё, после него. За то, что тащил тебя за собой. Я обращался с тобой как с дерьмом, Пэнс. Ты ждала меня, а я совершенно это не ценил. Ты заслуживала лучшего. Ты заслуживаешь лучшего. Сначала тёмные глаза Пэнси напряжённо изучают моё лицо, но она быстро опускает взгляд к своим рукам. Я вижу, как она, тяжело сглатывая, разламывает печенье пополам и нервно крошит его. Когда она снова поднимает голову, в её глазах стоят слёзы. — Не говори глупостей. Ждала тебя? — произносит она насмешливым тоном, стараясь не обращать внимания на напряжение, возникшее между нами. — Мужчины как автобус Ночной рыцарь — всегда приходит следующий, — она подмигивает, и внезапно мы снова становимся парой детей, не тронутых войной и облажавшимися родителями. — У тебя вполне современный взгляд. Что сказала бы твоя мать о такой либеральности? — я ухмыляюсь ей и, услышав звон колокольчика над дверью, инстинктивно оглядываюсь через плечо. Моя ладонь крепче сжимает руку Пэнси, когда я вижу, что в кафе заходит компания гриффиндорцев. Так. Гермиона смотрит на нас. Какого хрена они делают в Хогсмиде в субботу днём? Я откашливаюсь и выпрямляю спину, отпуская руку Пэнси, и нервно раскачиваю свою чашку. — А, опять она, — Пэнси смотрит на кудрявую, поджавшую губы ведьму за стойкой. — Кстати о матерях, которые переворачиваются в могиле, — смеётся в чашку и отводит ревнивый взгляд от Гермионы. — Между мной и Грейнджер ничего нет, она просто… старая знакомая, — я утыкаюсь взглядом в цветастую скатерть, на которой виноградные лозы опутывают розовые бутоны разных оттенков. Случайно взглянув на этих троих, я почти краснею, когда вижу, что Грейнджер всё ещё смотрит на нас через плечо. Весёлый смешок Пэнси нарушает мой транс. — Пошли отсюда, — говорит она, кивая в сторону двери. — Я позволю тебе купить мне что-нибудь красивое. — Некоторые вещи никогда не меняются, — ухмыляясь, я встаю и отодвигаю её стул. Неожиданно рука Пэнси обвивает мою шею и притягивает мой рот к своему. Поцелуй нежный, плавный. Мои глаза закрываются, и когда она прерывает поцелуй, глядя на меня с дерзкой ухмылкой, я не могу собраться с мыслями, чтобы ответить. Она приподнимается на цыпочки, находит губами моё ухо и шепчет: — Ведьмы совсем не похожи на Ночного рыцаря. Не позволяй той, которую хочешь поймать, пройти мимо тебя. Скорее всего, она больше не вернётся. Вглядываясь в её лицо, я на мгновение пугаюсь. Она могла подумать, что я имею в виду что-то большее, чем просто встречу. — Небольшая доза ревности полезна для женского сердца. Если она не была уверена, что чувствует к тебе, то теперь знает наверняка, — Пэнси ухмыляется и, не оглядываясь, идёт к двери. Когда мы проходим мимо окна кафе, я словно одержимый — не могу не бросить взгляд. Грейнджер смотрит на меня, поджав губы и низко сдвинув брови над шоколадными глазами.

***

«Кулинария для чайников», действительно, весьма поучительна. Покончив с разделом «Решения для завтрака», я уверенно стою перед плитой с пакетом продуктов в руках. Огромная жёлтая книга раскрыта на рецепте французских тостов. Я начинаю тщательно следовать инструкциям: взбиваю яйца и молоко в маленькой миске и нагреваю сковороду. В рецепте говорится о средней температуре, но так как остальная подготовка закончена, а я не хочу ждать, пожав плечами, я ставлю конфорку на максимум и принимаюсь макать хлеб в яичную смесь. Сковорода на плите начинает дымиться, и я быстро хватаюсь за ручку. Она ужасно горячая, и я начинаю проклинать всё, на чём свет стоит, прижимая обожжённую ладонь к груди. Уверен, первые несколько слоёв кожи спалены. — Чёрт возьми! — кричу я. — Это не должно быть так трудно! — я продолжаю своей искалеченной крюкой макать хлеб в яйца, и когда кладу кусочки на сковороду, меня встречает яростное шипение, а примерно через пять минут вся моя кухня наполняется дымом. Я беру инструмент, который в моей книге называется лопаткой, и переворачиваю теперь уже обугленный хлеб на другую сторону. Основательно выругавшись, я иду с полусырым, полусгоревшим куском хлеба к мусорному ведру и начинаю всё сначала. Мне требуется почти дюжина попыток, но, в конце концов, я смотрю на два идеально золотистых ломтика французского тоста. Он выглядит в точности, как на фотографии рядом с рецептом, и я с самодовольной улыбкой отрезаю дымящийся кусочек. Совершенство. Переворачиваю страницу на рецепты для ужина и, убрав волшебной палочкой беспорядок, который устроил на кухне, снова мчусь из своей квартиры на рынок.

***

Гордо держа в руках стеклянное блюдо, я выхожу из камина Норы. — Молли? — зову я и направляюсь на кухню, где её найти вероятнее всего. — Драко? Это ты? — Я вам кое-что принёс! — заворачиваю за угол и останавливаюсь как вкопанный. Её рыжий уродливый сын сидит вместе с ней за столом. Я одариваю его взглядом, полным раздражения. Его губы сжимаются, как будто я притащил в комнату зловоние. Жаль, я не могу стереть это выражение с его лица. — А он что здесь делает? — резко спрашивает Рон. Молли тут же шлёпает его по затылку, и, нахмурив брови, он потирает свою фальшивую рану, всё ещё не отводя от меня своих мерзких глаз. — Он пришёл повидаться со мной. Ты, кстати, можешь тоже это делать время от времени. Рон фыркает, закатывая глаза: — Мам, вообще-то я здесь. — Ты меня понял, — она обвиняюще тычет пальцем ему в лицо, а потом поворачивается ко мне с ослепительной улыбкой. — Извини, дорогой. Присаживайся. — О, ничего страшного. Я заскочил, только чтобы занести это, — я избегаю взгляда, который прожигает во мне дыру, и бесцеремонно ставлю блюдо на стол. — О! — восклицает Молли, снимая крышку. Она роняет челюсть и смотрит на меня с благоговением. — Ты готовил? Выпрямившись и стараясь не обращать внимания на третьего человека в комнате, я позволяю своему взгляду скользнуть мимо её сына и остановиться на ней. — Ну, Бреннер предложил мне хобби. Так что, да. Готовка была второй в списке. — А что было первым? — спрашивает она с любопытным блеском в глазах, доставая вилки из ящика стола. — Шахматы. Рон издаёт мерзкий смешок. — Какой волшебник не умеет играть в волшебные шахматы? — спрашивает он, и на этот раз я поворачиваюсь к нему, выгнув бровь. — Это не волшебные шахматы, болван. Я решил попробовать магловскую версию. Как выяснилось, они довольно схожи, за исключением того, что фигуры не двигаются. Я с радостью научу тебя в любой день. — Если твои навыки игры в квиддич хоть как-то напоминают твои навыки игры в шахматы, обойдусь. — Ты идиот? — усмехаюсь я, уверенно прислоняясь к стойке и скрещивая руки на груди. — В какой вселенной эти два навыка имеют какое-то отношение друг к другу? Как бы то ни было, я преуспеваю и в том, и в другом, уверяю тебя. Если ты забыл, я был в команде по квиддичу со второго курса… — Потому что твой отец заплатил за мётлы для всей команды! — Чушь! Меня взяли в команду, а уже потом отец купил мётлы. — Невероятно правдоподобная история, Малфой, — насмешливый тон Рона приводит меня в ярость. Он надменно откидывается на спинку стула, скрестив руки за головой. — Скажи, не случилось ли чего-нибудь такого, что заставило тебя покинуть команду раньше времени? Не напомнишь? Может, ты планировал убийство директора школы, или это был не ты? Ярость набухает в моей груди. — Ты такой ублюдо… — Довольно! — кричит Молли, и мы оба вздрагиваем, вспоминая о её присутствии. — Извини, — бормочем одновременно. Так или иначе, борьба с Роном всегда открывает во мне второе дыхание; особенно когда он ведёт себя особенно придурковато. Молли устало вздыхает и, уперев руки в бока, качает головой: — Рон, иди и найди своего отца. Скажи ему, что Драко пришёл на ужин, а потом возвращайся. Поедим все вместе. Рон тихо бормочет, и я не могу не представить, каким надоедливым придурком он был в детстве: — Мам, у меня есть планы. — Свидание? — с надеждой спрашивает она. Я приподнимаю уголки губ в насмешке, когда его лицо вытягивается. — Э, нет. Просто встречаюсь с Гарри выпить по пинте пива, — его щёки пылают алым, и я уже открыто усмехаюсь над ним. — Ну, пригласи его к нам или скажи, что встретишься с ним позже. Меня уже тошнит от ваших ссор, — её указательный палец тычет в нас обоих. — И твой план — заставить нас провести время вместе? — недоверчиво спрашивает Рон, откидывая со лба прядь волос. — Если это единственное, что сработает, то да. Я буду заставлять вас держаться вместе до тех пор, пока вы не успокоитесь настолько, что сможете хотя бы вести себя вежливо, находясь в одном пространстве. По вашему поведению можно подумать, что вас воспитала стая диких фестралов. Рон отодвигается от стола, не желая — или, скорее, не в силах — спорить с матерью, и выходит через заднюю дверь. — Что ты приготовил, дорогой? — спрашивает Молли и взмахивает палочкой в воздухе, призывая тарелки и столовые приборы на стол. — Ничего особенного. Спагетти с мясным соусом, — бормочу я, краснея от стыда из-за того, что она стала свидетелем нашей с Роном перепалки. — Пахнет восхитительно. Готовка пойдёт тебе на пользу. Кстати, я собираюсь сделать жаркое в воскресенье, почему бы тебе не прийти пораньше, и я покажу тебе, как правильно его готовить. Некоторым вещам нужно учиться на практике, а не по книгам, — предлагает она, пока носится по кухне. Всё же я поражён ею. Это странная маленькая женщина, с силой которой приходится считаться. Входит Рон, Артур идёт за ним по пятам, положив руку сыну на плечо. — Слышал, ты приготовил ужин, Драко! — Наверное, вышло не очень хорошо, но должно быть съедобно. — Ну, во всяком случае, это больше, чем смог бы сделать я, — Артур улыбается мне, целует Молли в висок и садится на свой стул. Мы с Роном снова встречаемся взглядами, прежде чем занять места за столом друг напротив друга.

***

Бреннер подпирает ладонью подбородок и смотрит на шахматные фигуры. Я уже запомнил каждую складку на его костюме, каждую морщину на лице, так как слишком долго жду, пока он сделает очередной ход. Я никогда не видел, чтобы кто-то тратил столько времени, чтобы сдвинуть одну грёбаную шахматную фигуру. Наконец, он поднимает ладью, бьёт мою пешку, и я, усмехаясь, быстро перемещаю ферзя на место, рядом с его королём. Затем он улыбается, его глаза поднимаются к моим, когда его слон бьёт моего ферзя. — Твою мать! — чертыхаюсь я, хлопая ладонью по столу. Бреннер усмехается, поднимая пальцами моего ферзя и рассматривая его: — А, королева. Самая безжалостная, самая могущественная, самая желанная. И всё же игра не заканчивается, когда она уходит. Как вы думаете, почему? — Королевства рушатся без короля, — пожимаю плечами. — Но могут выжить без королевы. Бреннер выгибает бровь, глядя на меня. — Моё королевство рухнуло бы без королевы. И она первая, кто об этом скажет, — усмехается он и откидывается на спинку стула. — Расскажите мне о своём отце. Я вздрагиваю: — Чёрт, хотите начать с этого? — Мы должны с чего-то начать, — он пожимает плечами. — Расскажите мне, каким он был, когда вы были ребёнком. Яростная волна беспокойства обрушивается на мою грудь, бьётся о рёбра, пока дыхание не становится тугим. Мысли путешествуют по воспоминаниям, которые я предпочёл бы не помнить: его рука в перчатке обхватывает металлическую змеиную голову; он нагло приводит любовниц в наш дом; унижает мою мать за обеденным столом. — Он был ублюдком, — вот так. Просто. Честно. — В детстве вы знали о том, что он увлекался тёмной магией? — Бреннер, как это ни странно, не держит в руках блокнот и ручку, и мне кажется, что мы, скорее, болтаем о погоде, чем обсуждаем дикие дела моего маниакального отца. — Я думаю… — нервно провожу рукой по волосам. — Да. Это было трудно не заметить. Но раньше всё было по-другому. Не было ничего настолько тёмного. Он был высокомерным снобом. Но и я тоже им был. — Когда всё изменилось? — После Турнира Трёх Волшебников, — начинаю тихонько сдирать кожу кутикулы. Мои брови сходятся вместе, когда я вспоминаю, как он посадил меня в своём кабинете и вручил стакан охлаждённого Огденского виски. Он сообщил о возвращении Тёмного Лорда и сказал, что с этого момента всё будет по-другому; есть вещи, к которым мне нужно будет подготовиться; я должен буду стать наследником Малфоев. Я был ещё слишком молод, чтобы полностью понять то, что он говорил — мои знания о первой волшебной войне были весьма ограниченными. — После этого всё изменилось, — тихо говорю я. — Как он умер? Я вздрагиваю, вспоминая затравленное отсутствующее выражение его лица. Он умер в страхе, его лицо застыло в крике, а некогда стальные серебряные глаза превратились в тускло-серые. — Понятия не имею, это случилось во время битвы. Я был тем, кто опознавал его тело в Большом зале, — неназванные и нежелательные эмоции застревают у меня в горле, и я не могу справиться с тяжким грузом, того факта, что отца больше нет. Я ненавидел его, ненавидел всё в нём: поведение, манеры, идеи, за которые он бился… и всё же у меня никогда не будет шанса изменить его точку зрения. Прищурившись, Бреннер делает глубокий вдох, прежде чем заговорить. — Я сожалею. Его извинения врезаются в меня как бладжер. — Не стоит. Я не скорблю об утрате. — А я всё же сожалею, — любезно предлагает он. В шее появляется сердитое подёргивание, которое последнее время возвращалось не так часто, и я сжимаю его пальцами, тщетно пытаясь подавить. Сузив глаза, я начинаю дёргать себя за пальцы. До хруста. — А вы там были? В битве? Бреннер ёрзает на стуле, складывает руки на коленях и расправляет плечи: — Был. — Вы не состояли в Ордене. — Нет, не состоял. Я прибыл только ближе к концу с другими подкреплениями. Я всё же по натуре пацифист, так что этот приказ не пришёлся мне по душе. — То есть, вы — маглорожденный — позволили другим умереть, чтобы защитить себя, а сами сидели здесь, в своём шикарном маленьком кабинете, игнорируя войну. Глаза Бреннера гневно вспыхивают. — Всё было не совсем так. Тем не менее вы имеете право на своё мнение о моих действиях во время войны, даже если это не то, что мы собирались обсуждать. Мы говорили о… — Моём отце? — я прерываю его рычанием. — Тогда давайте поговорим о нём, он бы вам понравился. Он приказал бы содрать с вас кожу за моим обеденным столом, пока две дюжины Пожирателей смерти смеялись бы над тарелкой тыквенного супа. Он изнасиловал бы вашу жену и продал бы вашу дочь в рабство за сикли. Сикли, о которых он забыл бы ещё до того, как они коснулись его кармана. — Достаточно, Драко, — Бреннер сжимает челюсти, и я понимаю, что захожу слишком далеко, но не могу остановить то, что он начал. — Вы думаете, что знаете, кто такие монстры, но это не так. Пока один из них вас не вырастит, пока вы не поживёте с его хозяином под одной крышей и не увидите то, что видел я. Вы можете сидеть здесь со своими учёными степенями и научными методами и притворяться, что знаете всё, но вы не видели смерть, как её видел я. Вы не видели ни войны, ни горя — вообще ничего, что имеет значение. А если бы видели, то поняли бы, почему я не хочу об этом говорить. — Я всё понял, ясно? Ваша жизнь была отвратительной, и несправедливо, что мир ждёт от вас большего, чем вы даёте ему. Но я ожидаю большего. Я видел эти трещины, над которыми у вас есть власть — они заживают, исцеляются. Ваш отец был монстром. Мне жаль, что он был таким, мне жаль, что ваше детство не было безопасным и что вы видели дикие ужасы в таком юном возрасте. Я крепко зажмуриваюсь — гнев бурлит у меня под кожей. Я больше не могу дышать, чёрт возьми, и, хотя он говорит о заживлении трещин, я чувствую, как что-то в груди ломается. — Это несправедливо! — кричу я, и мой голос срывается. Прячу лицо в ладонях, когда волны гнева, стыда и грёбаной боли обрушиваются на мои сгорбленные плечи. Несколько предательских слёз скатываются по лицу, отчего я рычу ещё громче. — Это несправедливо. Вы меня слышите? Это нечестно, — голос Бреннера затихает, и мне удаётся снова взглянуть на него, хотя я весь дрожу. — Это несправедливо. Но это то, что у вас есть. Простите его. Я мрачно усмехаюсь, потирая ладонями глазницы: — Простить того, кто вовсе не нуждался в прощении? — Ах, это самое трудное для всех. Учиться прощать, не получая извинений. Вот почему заглаживание вины является такой важной частью вашего выздоровления. Дайте людям прощения, и, давая, найдите его для себя. Мой список в кармане обдаёт жаром. Знаю, ещё слишком много извинений нужно принести. Устало вздыхаю. — А что, если я его не прощу? А что, если он этого не заслуживает? Воображаемая тяжесть тянет меня вниз, и я хочу избавиться от неё; хочу освободиться и уйти, но я не уверен, кто я без неё. Кем бы я был, если бы у меня не было такого ублюдского отца и кипящей ненависти от пребывания с ним на одной стороне? Бреннер смеётся и наклоняется вперёд, упираясь локтями в бёдра: — Уверяю вас, он не заслуживает вашего прощения. Несмотря на то что вы думаете, это не для него. Что ему теперь с ним делать, когда он ушёл за занавес? Для него это не имеет никакой ценности. Он, вероятно, не дал бы и двух сиклей за это. — Так почему же я должен мучить себя, прощая его? — Потому что это нужно вам. Представьте себе, что, если эта тёмная бездна внутри вас не будет заполнена обидой и гневом? Что, если вы просто освободите его, отпустите всё это и используете энергию, которую вы отдали на ненависть к нему, чтобы полюбить себя? Прощение — это не забвение, и ничто никогда не искоренит травму, которую вы получили. Вам важно понять, что некоторые люди не способны на большее. Ваш отец был пленником обстоятельств, но он никогда не прибегал к возможности измениться. Вы тоже пленник, но вы здесь. Вы пытаетесь. Нельзя останавливаться. Нельзя останавливаться. Я повторяю это про себя, как мантру умирающего, ещё долго после того, как покидаю кабинет Бреннера. Нельзя останавливаться.