Sweetly Broken

I remember all of the things that I thought I wanted to be So desperate to find a way out of my world and finally breathe Right before my eyes I saw that my heart it came to life This ain't easy it's not meant to be Every story has its scars But when the pain cuts you deep When the night keeps you from sleeping Just look and you will see That I will be your remedy Adele — Remedy

***

Я погубил африканские фиалки. Бегонии тоже уже еле держатся. Я до сих пор не выиграл ни одной партии в магловские шахматы. И не планирую показывать ни единой живой душе записи в своём блокноте, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Хобби очень быстро доказывают, что проблем они доставляют больше, чем пользы. После последнего вечера открытого микрофона в «Грязном Молоте» я надеялся, что поэзия может стать тем, что исцелит меня. Но теперь, глядя на чистую страницу в новом блокноте, лежащем передо мной, я начинаю сомневаться. Ни одного слова. Просто пиши. Так сказал тот парень. Просто пиши. Как будто всё так просто. Издав вымученный стон, я прячу лицо в ладонях. — Ладно, — бормочу себе под нос, обводя глазами комнату в поисках чего-нибудь, о чём можно было бы написать. Чайник, стопка книг, бабушкин кофейный столик. Мой взгляд останавливается на комковато-ворсистом шерстяном свитере, висящем на спинке стула. Лениво взмахнув палочкой, я левитирую его к себе. С тихим шорохом он приземляется на кухонную стойку, заваленную всяким хламом. Взяв новую магловскую ручку — самое гениальное изобретение, которое я когда-либо видел — я подношу её к пергаменту. Вспоминаю стихи, которые слышал в кафе. Мне хочется лирической или сонетной чуши, подобной стихам Уильяма Блейка. Они ясны и лаконичны. Но это не совсем про меня. Облизываю губы. Нужно просто начать. Хотя я уверен, что эта попытка будет ещё одним подгоревшим куском французского тоста, но во мне что-то зарождается. Маленькое чувство царапает изнутри и отчаянно хочет вылиться на чистые страницы передо мной. Просто пиши.

***

Хочется кричать, рвать в клочья душу, Когда достаю из бумаги скрипучей Греющий в зимнюю лютую стужу Огромный зелёный свитер колючий. Окидывая бегло томным взором всех, На лицах вижу шок и удивление, И под сливающийся общий смех Я понимаю всё его значение. Она не сводит с меня глаз, глотая жадно воздух ртом, Отбросив страх, я надеваю свитер прямо за столом. Я чувствую пришедшее тепло, и, изгибая бровь, Я признаю, что свитер ни при чём. Здесь материнская любовь.

***

Выходя из камина Норы, я бросаю взгляд на лениво дремлющего в кресле у окна Артура, сложившего руки на круглом животе и тихо похрапывающего. Иду на звук грохота, раздающегося с кухни. Поначалу Молли не замечает меня — занята вечными хлопотами. Улучив момент, я наблюдаю, как она носится по кухне: моет, протирает, фарширует. Её рубиновые кудри беспорядочно собраны на макушке, и она вынимает свою короткую палочку из зубов, чтобы спрятать её в гнезде на голове. Сходства между ней и Нарциссой Малфой можно посчитать по пальцам одной руки. Ну, обе учились в Хогвартсе, обе стали матерями. Всё? Сунув руку в карман, я провожу пальцами по потёртым краям списка, который ношу с собой как талисман. Она следующая. Это сложно. Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие почти до боли, и медленно выдыхаю, как будто кто-то воткнул иглу в чересчур надутый шарик. Она слышит меня. Её глаза замирают, а рот расплывается в восторженной улыбке: — Драко! Я не знала, что ты зайдёшь. Голодный? Я отрицательно качаю головой, но она всё равно начинает доставать из духовки пироги, раскладывает их на тарелке и толкает через стол. Посмеиваясь, сажусь и откусываю кусочек. — Как поживаешь, дорогой? — её встревоженный взгляд падает на мои дрожащие руки, и я знаю, о чём она думает. Я знаю, о чём думают все. Даже если я просто волнуюсь или плохо спал. Кивнув, я проглатываю ещё один кусок. — Лучше, чем обычно. Это о чём-то говорит, — напряжённая улыбка трогает уголки моего рта. — На днях мы ужинали с Грейнджер. Молли прищуривается, на её лице появляется медленная, понимающая улыбка. Она выглядит слишком возбуждённой, и я смеюсь над этой реакцией. — И? — И всё, — пожимаю плечами, вытирая крошки со рта. — Мы разговаривали. Еда была вкусной. Мы пошли в маленький… — Так вы теперь встречаетесь? — Молли гордо упирает руки в бока, как будто это она с самого начала всё организовала. Если так, то она, видимо, ненавидит Грейнджер и наполняет её жизнь ужасами вроде меня. — Что? — это не столько вопрос, сколько смех. — Вы с ума сошли? Конечно, нет, — растерянно потираю стол и с нарастающим разочарованием понимаю, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. Её лицо искажается разочарованной гримасой, когда она перекладывает оставшиеся пироги в миску. — Тебе нужно заняться этим. С тихим смешком закатываю глаза. — Только если вы так считаете. — Если ты здесь не для того, чтобы сказать, что мне пора планировать ещё одну свадьбу, то зачем? Просто соскучился по моему хорошенькому личику? — ухмылка Молли ставит меня в неловкое положение. Она кладёт в мою тарелку новую порцию пирогов, бормоча что-то себе под нос о том, как я похудел. Прочищаю горло и выпрямляюсь, глядя на разделяющий нас стол. — Я хотел с вами поговорить кое о чём. Ну, не совсем так, — горячий стыд окрашивает мои щёки. Я вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать нервно взад-вперёд. — Мне нужно извиниться. Брови Молли сходятся на переносице, она смотрит на меня с подозрением, скрестив руки на груди. — Что ты натворил? — Ну, в последнее время ничего. Но у моего тупого психотерапевта есть дурацкая идея, — я лезу в карман и протягиваю ей список. Она будет единственным человеком помимо меня, который когда-либо видел написанные в нём имена. Пальцы дрожат, когда я передаю листок ей. Пробегая глазами по бумаге, она поднимает на меня прищуренный взгляд. — Что это за список? Список жертв? — Дурацкий проект, в котором мой психотерапевт хочет, чтобы я принял участие. Я должен загладить свою вину перед людьми, которых обидел, — сглатываю, чувствуя, как жила на моей шее оживает под пристальным взглядом Молли. Она продолжала изучать пергамент в своих руках. — Почему я в этом списке? Тебе не за что извиня… Я перебиваю её, резко начиная говорить. Лишь бы не струсить и не позволить словам умереть вместе со мной. — Есть за что. Вы впустили меня в свой дом. Честно говоря, дом — самая малая часть того, что вы дали мне после войны. У меня не было ничего. Никого. И мне жаль, что я отплатил вам за вашу доброту только проблемами. Вы не заслуживали того, чтобы постоянно убирать мою рвоту и сидеть со мной в больнице каждый день во время моей детоксикации; но больше никто не приходил. Никто, кроме вас. Вы дали мне дом, подарили мне семью. Мне очень жаль, что я не… что я… Слова обжигают горло, и всё, что я хочу сделать, это сбежать от её напряжённого взгляда. Не то чтобы она не была свидетелем всех моих падений, но доставать и рассказывать это снова — слишком тяжело. Прежде чем я успеваю встретиться с ней взглядом, пухлые руки заключают меня в объятия. Она обхватывает меня и кладёт голову на грудь. Я позволяю прерывистому дыханию вырваться наружу и освобождаю свои руки только для того, чтобы захватить её в ответные объятия. Мой подбородок ложится на её макушку. Внезапно становится легче. Она отталкивает меня и отчаянно вытирает щёки — снова к делу — и я не могу удержаться от ухмылки, когда она возвращается к тому, что делала до момента, как я ворвался в комнату со своими неуклюжими извинениями. Какая-то мысль, кажется, врезается в неё. Она замирает, положив ладони на кухонные тумбы, и поднимает на меня ещё один покрасневший взгляд. — После того как я скажу кое-что, мы похороним это. Всё это. Теперь это прошлое и не более, хорошо? Я киваю и борюсь с эмоциями, которые угрожают затянуть меня под воду. — Я знаю, ты считаешь, что только ты ударил в грязь лицом. Думаешь, ты единственный, кто должен быть наказан за ужасный выбор? Нет. На моих руках гораздо больше крови, чем на твоих. Я убивала людей, с которыми училась в школе, людей, которых знала сорок лет, включая твою тётю. Я потеряла слишком много, и никогда не получу это обратно. А если это и есть цена? — Молли качает головой, из уголка глаза скатывается одинокая слеза. — Скажем так, однажды после одной — двух бутылок вина я размышляла, стоило ли это всё того. Стоила ли того жизнь моего Фреда? В глубине души я знаю, что стоила. Свобода стоит всего. Но после этого мы оказываемся на самом дне и ищем утешение там, где можем. В вине и слезах, в наркотиках. Я рада, что ты чист. Рада, что становишься тем человеком, каким Альбус всегда видел тебя. Но не изолируйся от остальных. Я официально заявляю тебе, что мы облажались не меньше твоего. Проведя тыльной стороной ладони по своим мокрым от слёз щекам, я киваю. — Ты хороший мальчик, Драко Малфой. Мальчик. О, Мерлин, нужно ли мне рассказывать тебе об ошибках, которые я совершала в восемнадцать лет? — она тихо смеётся. — Их цена была ниже — это не было вопросом жизни и смерти. И я не могу сказать, как бы я поступила на твоём месте. Честно говоря, я не знаю. Так что перестань наказывать себя за то, что ты сделал. Оставшиеся из нас простили тебя. Пора тебе простить себя. Её ярко-синие глаза впиваются в меня взглядом. И я ощущаю, как обрывается верёвка. Выдыхая воздух, я чувствую, как судорога в шее исчезает. А в моей разрушенной душе затягивается ещё одна трещина.

***

К счастью, мой список сокращается. Осталось вычеркнуть всего несколько имён. К сожалению, они самые сложные. Девушка с писклявым голосом за стойкой протягивает мне мой напиток: холодное варево с каким-то кремом. Я киваю в знак благодарности и направляюсь к своему столику у окна. Это стало моим любимым местом в кофейне; там я могу хмуро смотреть на счастливых маглов и не бояться быть замеченным. Я открываю свой блокнот и склоняюсь над ним, изучая каракули, которые понаписал, пытаясь собрать воедино цепочку мыслей. Вздрагиваю, делая первый глоток слишком крепкого напитка. Кофеин ударяет в кровь. Сердце будто понеслось в какой-то бешеной гонке. Я начинаю выводить буквы на пергаменте. Тишина душит, тишина ломает, Темнота давит и унижает, Душа просит, душа молит, Сердце прощает и оттуда уводит. Звуки будят, звуки оживляют, Свет греет и ослепляет, Душа в норме, душе спокойно, Сердце молчит, ему больше не больно. — Драко? Захлопываю блокнот и бьюсь об него локтём. Я узнаю этот голос где угодно. Наверное, я выгляжу довольно подозрительно, быстро спихивая свои вещи на стул и хватая кружку со стола. — Гр-Грейнджер, — заикаюсь я, заливаясь румянцем, и положив кисть на дрожащую жилу, криво улыбаюсь ей. Что она здесь забыла? — Странно увидеть тебя здесь. Я просто собиралась выпить кофе и пойти в книжный магазин, — она перебирает бисер на сумке и прикусывает губу. — Не ожидала встретить тебя. Я не могу сдержать ухмылку, растягивающую мои щёки. Она лжёт. Это очевидно. Интересный поворот, такое поведение более свойственно слизеринцам. — Герминни! — кричит Эд. Закатив со стоном глаза, она плетётся к стойке, чтобы забрать кофе для Герминни. Как порядочный воспитанный молодой человек, я встаю и отодвигаю стул напротив себя, и она почти падает в него. — Значит, снова идёшь в книжный? — спрашиваю я с кривой усмешкой. Мои глаза пристально изучают её. Каждый раз я нахожу в ней что-то, о чём не хочу забывать. — А? — её лицо окрашивает лёгкое замешательство. И когда ложь возвращается в её сознание, она продолжает, — О! Да. Да, книжный. Я искала книгу. Посмеиваюсь в свою кофейную чашку и недоверчиво выгибаю бровь. — Ты ужасная лгунья, Грейнджер. Если ты скучала по мне, то это всё, что тебе нужно было сказать. — Кто сказал, что я скучала по тебе? — от меня не ускользает её тихое фырканье — она сдерживает собственную ухмылку. — Ты всегда был таким придурком — ты ведь это знаешь, правда? Облизываю губы языком и дарю ей свою самую очаровательную улыбку. — Может быть, я тоже скучал по тебе, — подмигнув, снова подношу горький кофе к губам. Её взгляд приковывается к моей чашке. Я испуганно убираю её от лица в страхе, что там плавает какое-нибудь насекомое. Тогда это как раз причина отвратительного вкуса напитка. Улыбаясь, она наклоняется вперёд, чтобы выхватить кружку из моей руки. — Кто такая Дейзи? —Дейзи? — имя знакомое, я слышал его недавно. Страх и дискомфорт обрушиваются на меня, когда глаза находят за стойкой бара девушку с пылающими красными щеками и широко раскрытыми, наполненными страхом глазами. Я подавляю стон и возвращаю взгляд к своей собеседнице. — Она оставила тебе свой номер, — Грейнджер разворачивает чашку другой стороной, указывая на цифры под «Дейзи ХХ». — О. Я… эм, — конечно, я знаю слова длиннее одного слога, но сейчас это не работает. Поэтому я просто морщусь и отвожу взгляд к потолку. Грейнджер сверлит ревнивым взглядом девушку с каштановыми волосами за прилавком, а затем возвращает его ко мне. В глазах пляшут весёлые огоньки. — Ты должен позвонить ей, — пододвигает ко мне чашку. — Она симпатичная. — Как? — смеюсь я, забирая свой напиток обратно. — Это номер её камина? Она закатывает глаза, роется в своей маленькой расшитой бисером сумочке, достаёт серебряный телефон размером с ладонь и с усмешкой толкает его ко мне. — Я не знаю, что с этим делать… — Я наберу, — проворные тонкие пальцы хватают агрегат со стола, и я вскакиваю с места, пытаясь выхватить его. Её смех наполняет кофейню. — Грейнджер! — шиплю я, когда она открывает телефон. — Ладно, ладно. Просто подтруниваю, — не отводя от меня взгляда, она в приступе очередного смеха прикрывает рот ладонью, а я улыбаюсь в ответ. Гермиона убирает телефон обратно в сумку и встаёт. — Не хочешь проводить меня до книжного магазина? Серьёзно? Она решила продолжать свою игру? Я поднимаюсь и натянуто улыбаюсь через плечо Дейзи, чьи глаза продолжают следить за нами. — Веди, Грейнджер.