Sweetly Broken

There are things I thought I could rise above, And all the things I thought I was better than, And a coward might call it a conscience, And a liar might call it the truth Nothing could ever make me more frightened, Than the thought of hurting you. Bear's Den — Fortress

***

Есть что-то странно умиротворяющее в тихом хлопке открывающегося пива. Старый друг приветствует меня. Я ставлю на стойку перед ним бутылку и слегка улыбаюсь в знак согласия. Согласия с чем? Может быть, с тем, как чертовски низко я опустился в своей жизни, что не могу позволить себе выпить с другом пива, боясь, что это закрутит меня в алкогольно-наркотический водоворот, от которого можно потерять долбаный разум. — Не знал, что у тебя есть пиво, — дёргая бровью, говорит Джордж и подносит бутылку к губам. Облокотившись на кафельную столешницу рядом с раковиной, я скрещиваю руки на груди и смотрю на него. — У меня и не было. Особый случай, все дела. Лицо Джорджа кривится в усмешке, он ставит пиво на стол с таким видом превосходства, будто мои слова о том, что это «особый случай», каким-то образом превратили его в грёбаного министра магии. Алкоголь определённо облегчит мою задачу. Извиняться перед Молли было трудно, но… было в этом что-то такое, от чего становилось по-настоящему уютно. Я так долго обнажал перед ней свою разбитую душу, что ещё одна маленькая исповедь — это ничто. Но извиняться перед Джорджем? Чёрт. Мои голосовые связки затягиваются в узел, я наливаю воду в стакан, делаю большой глоток, пытаясь прочистить их, и, развернувшись, настороженно смотрю на него. — Ты уже слышал о том дерьме, которое Бреннер заставляет меня делать? Джордж хмурит брови и делает ещё один большой глоток пива. — Ты про свои поварские замашки? Я нервно тру ладонью колючую щетину. — Не совсем. Я… ну, это немного нелепо, но… — грустно посмеиваюсь и на мгновение прикусываю язык. — Я должен извиниться перед людьми, которых обидел. Неловкость обрушивается на нас. Краем глаза я замечаю, что Джордж слегка дёргается. — Ну, так вот, — я поднимаю голову к потолку и чувствую, как покалывает носовые пазухи от давления момента. — Мне очень жаль. Извини, что тебе пришлось спасать мою задницу — и не один раз. Я… — прочищаю горло, — Я не знаю, где бы очнулся, если бы ты тогда не пришёл за мной. И после всего, что случилось, ты всё равно взял меня обратно. Ты дал мне работу, квартиру и даже свой собственный дом. Спасибо. Лицо Джорджа искажается в той же неловкой гримасе, которая часто появляется на лице его младшего брата. На мгновение я поражаюсь, насколько они похожи. Допив пиво, он вытирает рот и тихо вздыхает: — Ну, на самом деле ничего особенного. Мне нужна была помощь в магазине, тебе — работа. Было логично. Уже хочу пошутить про то, что мне никогда по-настоящему не нужна была работа, и, в целом, я могу не работать до конца своих дней. Но я молчу. Джордж постукивает пальцем по плитке и стискивает зубы, прежде чем заговорить: — Значит, это твой способ уволиться? В горле снова застревает комок, и я пытаюсь проглотить его: — Да. Я думал об этом всего несколько дней, но как только эта мысль пришла мне в голову — я понял. Это место больше не для меня. Точно так же, как Грейнджер не предназначена для расстановки книг по полкам; я не предназначен для ведения бухгалтерии магазина приколов. Хоть и классного. Я мог бы презирать наследие, оставленное мне, но там мои корни, которые так же являются частью меня, как и передающийся по наследству фирменный цвет волос. Я ничем не обязан поколениям до меня, которые осквернили мой разум и развратили нашу семью, но кое-чем я обязан себе. «Малфой Энтерпрайзис» давно ждёт меня, и впервые я чувствую, что уже зовёт. Я могу восстановить то, что было сломано. Могу вдохнуть в компанию вторую жизнь — сделать лучше — точно так же, как пытаюсь сделать это с самим собой. — Ничего личного… — начинаю я, но меня останавливает поднятая ладонь Джорджа. — Я никогда не думал, что ты останешься надолго, Малфой. Я благодарен тебе за помощь, и ты можешь оставаться в квартире столько, сколько захочешь, — его губы трогает улыбка. — Ты не так плох, как все говорят. Я фыркаю, отталкиваясь от своего места на стойке и поворачиваясь, чтобы встать перед ним. — Ты тоже, приятель. Предлагаю ему руку. Он смотрит на неё, насмешливо наморщив лоб. Сжав мою ладонь, он притягивает меня в свои объятия. Удивляя даже себя, я без колебаний отвечаю ему тем же.

***

Просунув голову в камин, я вздрагиваю от зелёного пламени, щекочущего кожу. — Молли! Камин искажает Нору, и я вижу расплывчатую фигуру хозяйки дома, которая, пыхтя, входит в комнату с озабоченным видом. — Драко Малфой, что ты делаешь в моём камине? Знаешь ли ты, что… Я обрываю её: — Молли! Это чрезвычайная ситуация. Камин открыт. Скорее! Пряча в ладонях лицо, я сквозь пальцы в ужасе смотрю на свою кухню. Через несколько секунд Молли, спотыкаясь, входит в комнату, стряхивая с фартука сажу и порох. Её глаза расширяются от ужаса. — Мерлинова борода, что ты здесь устроил? — Я пытался приготовить жаркое, — мямлю я, и теперь мы вместе смотрим на дым, поднимающийся от чугунной сковороды, и на кипящую воду, которая с сердитым шипением переливается через край кастрюли. — Как скоро она будет здесь? — Молли сосредоточенно изучает хаос, воцарившийся на моей кухне. Морщусь, бросая взгляд на часы на стене: — Эм, через сорок пять минут. Она распускает волосы и крепче завязывает их на макушке. — Бери свою палочку, она тебе понадобится. Решительно пройдя на кухню, Молли ахает, увидев обугленное мясо на сковороде. — Ради всего святого, что тебе сделал этот бедный кусок мяса? За что ты так с ним? — она прижимает руку к груди. Реакция такая, будто я надругался над её ребёнком, а не над куском говядины. — Эта дурацкая, проклятая книга! Там написано, что нужно подпалить корочку перед убавлением огня. Но всё сгорело! — Да, — она осматривает мою плиту. — Да, сгорело. Поздравляю с убийством прекрасного куска мяса. Будем надеяться, что у тебя есть что-то ещё в холодильнике, — она щёлкает своей короткой палочкой по моей плите и мгновенно убирает весь беспорядок. Мясо — которое стоило больше двадцати фунтов — бесцеремонно падает в мусорное ведро. — По крайней мере, морковь ещё не испорчена… — шипит Молли. Смешно. Я успел только порезать её и даже не пытался приготовить. — Картошку, наверное, ещё можно спасти. У тебя же есть цыплёнок? — спрашивает она с широко раскрытыми, полными надежды глазами. Я вскидываю нервно руки, указывая на мою кухню, окутанную дымом. Её едва заметная насмешка не ускользает от меня. — У кого вообще на всякий случай в холодильнике припасён цыплёнок? — У людей, которые, чёрт возьми, умеют готовить! — кричит она, размахивая руками в воздухе, топает обратно к камину и исчезает во вспышке зелёного пламени, сопровождая криком. — Нора! Чёрт. Она ушла. Оставила меня с кастрюлей наполовину сваренной картошки и стопкой сырой моркови. Но сразу после исчезновения, она появляется снова, держа в руках замаринованного в специях цыплёнка. Она бормочет себе под нос что-то вроде «кто-оставляет-сорок-пять-минут-на-жаркое». Не обращая на меня внимания, Молли проходит в мою маленькую кухню, кладёт цыплёнка в духовку и ставит таймер. — Продолжай резать морковь; ей потребуется не меньше сорока минут. Я не знаю, что тебе там наговорила эта ужасная книга, но ты облажался. Я открываю рот в порыве что-то ответить, но она — вся такая деловая — направляет кончик своей волшебной палочки мне в лицо, и я знаю, что лучше не доставать Молли Уизли на кухне — даже если эта кухня моя.

***

Тридцать пять минут спустя я выскакиваю из спальни, поправляя джемпер и угольно—чёрные брюки. Молли, улыбаясь и напевая тихую мелодию, вытаскивает цыплёнка из духовки. Её взгляд становится серьезнее, когда она замечает меня. — Послушай меня прямо сейчас, Драко Малфой. Ты не должен резать эту потрясающую птицу по меньшей мере в течение пятнадцати минут. Ты меня понял? Я заканчиваю застёгивать пуговицы на небесно-голубой рубашке, которую, я знаю, любит Грейнджер. Кончики моих губ слегка приподнимаются. — Не резать курицу в течение пяти минут, — говорю я. Её челюсть дёргается, и я не могу удержаться от улыбки. — Ладно, ладно. В течение пятнадцати. Взгляд Молли слегка расслабляется, и она на мгновение втягивает воздух, приближаясь ко мне. — Ты стал ещё красивее, когда поправился, — констатирует она, поправляя мой воротник. Я, улыбаясь, смотрю на неё сверху вниз. — Сегодня у тебя всё будет хорошо. Ты стал другим. Прежний ты канул в Лету. Хорошо? — Да, хорошо. — К тому же этот цыплёнок должен быть волшебным. Теперь ты должен мне ужин — я отдала тебе свою курицу. Моя ухмылка становится шире, из груди вырывается тихий смех. — Спасибо, Молли. Она цокает языком и направляется к камину. — Отблагодари меня парой внуков, ладно? — исчезает в пламени, подмигнув мне.

***

Раздаётся стук в дверь. Моё сердце сжимается до размера бейсбольного мяча. В последний раз сдувая несуществующие пылинки со своей одежды, я открываю дверь. Вот и она. Было ли вообще время, когда я не считал её потрясающе красивой? Как я мог думать о чём-то другом? Гермиона — осень в октябре и весна в мае. Она смотрит на меня сквозь густые чёрные ресницы. Не могу поверить, что она здесь. Разве она не помнит, как несколько месяцев назад я лежал в собственной блевотине и моче? Она тихо кашляет, привлекая моё внимание. Ах, да! Едва ли не вскрикивая, я отступаю в сторону, чтобы дать ей войти. — Пахнет восхитительно, — замечает она, сбрасывая с плеч лёгкий плащ. В горле пересыхает. Да ничего особенного. Просто маленькое платье. Платье, которое едва прикрывает её колени и обнажает сливочную кожу шеи. Мой член дёргается, когда разум подкидывает яркие моменты всех моих снов. Я сглатываю липкое ощущение на языке. — Ты прекрасно выглядишь. — О, — она приглаживает пышную юбку своего маленького голубого платья такого же оттенка, как и моя рубашка. — Спасибо. Ты и сам постарался. Мои губы растягиваются в ухмылке, но я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие. Невозможный подвиг. — Вина? Все её тело напрягается. Глаза блестят, бегло осматривая меня. Всегда ищет трещину в фундаменте. — Я купил тебе бутылку на случай, если ты захочешь выпить. Если нет, можешь взять её с собой — или я отдам её Джорджу. Он с ума сойдёт от такого хорошего вина, — стараюсь держаться легко, даже несмотря на то, что неуверенность, бушующая во мне, грозит поглотить меня полностью. — Хорошо… — она борется сама с собой, гадая, может ли она просто насладиться бокалом или это отправит меня за грань. — Я в порядке. Её шоколадные глаза поднимаются. У неё такая же тревожная маленькая жилка на шее, как и у меня. — Правда, обещаю, — я пытаюсь показать… чёрт, я пытаюсь показать ей изменившегося себя. Я могу это сделать. Она сглатывает. Нервничает. Я наливаю ей бокал и ставлю бутылку обратно в холодильник. Чувствую небольшую зависть, когда она отпивает, и её глаза закрываются от удовольствия. Я пытаюсь почувствовать запах роз. Пытаюсь вспомнить тот дурацкий луг с цветущим кустом. Когда вы здесь, вы сильны. Я проглатываю подступающие к горлу позывы и смотрю на часы; прошло тринадцать минут, а мне хочется уже порезать эту чёртову курицу. Но я уверен, что, если я хоть пальцем её трону, Молли Уизли сразу выйдет из моего камина, чтобы содрать кожу с меня. — Как прошёл твой день? — спрашиваю якобы непринуждённым тоном. Эти слова и действия — будто мимолётное знакомство, хотя мы знаем друг друга очень близко — утомительны. Чего я действительно хочу, так это упасть на колени и сказать ей, как чертовски я ошибался всё это время. Но момент ещё не пришёл. Пока нет. — Хорошо! А твой? — Хорошо, — отвечаю я ровным голосом, сжимая губы. — Я уволился с работы. — Ты что?! — Гермиона вскрикивает, её ладони ударяются о стол с громким звуком, от которого я подпрыгиваю. Она быстро осознаёт свою ошибку и берёт себя в руки. — Ты уволился? — теперь вежливо спрашивает она, отчего уголки моих губ дёргаются. — Я не рассчитывал оставаться на долгий срок, — говорю я. — Мне просто нужно было встать на ноги. Она подозрительно выгибает бровь: — И ты думаешь, что уже на ногах? Чувство, которое я не могу назвать — что-то, что заставляет меня чувствовать себя лжецом, зарождается во мне. В конце концов, всего пять месяцев назад меня тошнило на брусчатку Косого переулка под палящим послеполуденным солнцем. — Думаю, да. Выпрямив спину, она скромно потягивает вино из бокала. От моего взгляда не ускользают все детали, которые бы свели мою мать с ума. Она сидит слишком далеко и держит свой бокал за чашу, а не за ножку — не говоря уже о том, что она закинула ногу на ногу, вместо того, чтобы аккуратно скрестить лодыжки. Так или иначе, начало диалога заставляет меня чувствовать себя немного лучше. — И что ты планируешь делать? — спрашивает она, опуская бокал на стойку. — Возвратиться в «Малфой Энтерпрайзис», — вижу на её лице беспокойство и быстро продолжаю. — Сейчас наше имя выставлено не в лучшем свете; я собираюсь изменить это. Я хочу переделать всё и избавиться от каждого старого ублюдка, который не будет согласен со мной. Это моя компания. Пришло время, и я, наконец, разделываю чёртову курицу. Мы ковыряемся в наших тарелках — оба слишком нервничаем, чтобы есть. То, как загораются её глаза, когда она говорит о «Флориш и Блоттс», разрушает меня. Надеюсь, когда-нибудь я буду выглядеть так же, рассказывая о «Малфой Энтерпрайзис», хотя сильно в этом сомневаюсь. — Вопрос в том, — пригубив второй бокал вина, хихикает она, — добавлю ли я своё имя в название?  — «Флориш и Блоттс и Грейнджер»? — пробую я, и её лицо морщится. — Это нелепо, — смеётся она. — Ну так совсем измени название, — пожимаю плечами я, изучая лёгкий блеск от вина в её глазах. Мне нравится смотреть на неё в слегка опьянённом состоянии. Как и в любом другом. Она усмехается, театрально закатывая глаза: — Я не могу ничего изменить. Магазину пятьсот лет! — Но с тобой ему ноль лет, а он твой. Если я чему и научился за последний год, так это тому, что мы ничем не обязаны предыдущим поколениям, — губы сжимаются в тонкую линию. Неожиданная тяжесть поднимается в воздухе между нами. Грейнджер жадно вдыхает, глядя на меня. — Ты придёшь на следующей неделе? — На следующей неделе? — На Бал Победы. Это будет годовщина нашей… Я обрываю её: — О… Знаешь, это не очень хорошая идея. Пожиратель смерти, всё такое, — глухо смеюсь и потягиваю воду, уповая на то, что она вмиг превратится в огневиски и облегчит напряжение. Ёрзая на стуле, она нервно вздыхает: — Я подумала, может, ты пойдёшь со мной? Ну, это может выглядеть как свидание, но это не обязательно должно быть им. Просто… я подумала, что мы могли бы пойти вместе. Румянец заливает её щёки, и всё, что я хочу, это, чёрт возьми, сказать «да». Но слова не приходят, и я чувствую, что для этого есть причина. Она избегает моего взгляда. — Мне будут вручать дурацкую награду, и я так нервничаю из-за этого. Кто вообще принимает награды за что-то подобное, — говорит она, напряжённо смеясь. Гермиона нервно начинает трогать всё, до чего может дотянуться, и я снова замечаю, как напрягается жила на её шее; теперь она бешено бьётся. Мне хочется сказать, чтобы она прижала два пальца к этому месту, чтобы облегчить пульсацию… — Я… Я не могу, Грейнджер, — качаю головой, глядя на свою тарелку с недоеденной едой, и чувствую, как во мне поднимается волна эмоций. — Я не могу туда вернуться. — Это может быть весело, — пытается она. — Я имею в виду… Мы были бы там вместе… и было бы просто здорово быть рядом с… — Я просто не могу, — выпаливаю я. Паника обрушивается на мои плечи. Безжалостно — как будто я пытаюсь встать под водопад, который хочет затащить меня под воду. Её хмурое лицо, словно нож в сердце; и я прерывисто выдыхаю, когда она бросает салфетку на тарелку. Я снова разочаровываю её, хоть и поклялся, что этого больше никогда не случится. Но я не понимаю, как я должен войти в Большой зал под руку с девушкой-героиней в качестве спутницы. Как будто не я почти убил Дамблдора. Как будто не я дезертировал в последнюю минуту. Как будто не я стал причиной смерти матери. Я не могу быть тем, кем она хочет меня видеть. — Я понимаю, — лжёт она, и её лицо краснеет от смущения. Она бросает взгляд на часы, которые противно тикают на стене, и откашливается. — Я действительно должна идти. У меня завтра очень важный день. Но мы ещё увидимся? Встав, она направляется к моей двери, подхватывает плащ и набрасывает его на плечи. Просто так. Всё рухнуло и сгорело. Потому что я ничего не мог для неё сделать. Что, чёрт возьми, со мной не так? — Спасибо, что пришла, — мямлю я, глядя себе под ноги. — Спасибо за ужин. Было весело, — ещё одна ложь. Она приподнимается на цыпочки и касается губами моей щеки, прежде чем быстро развернуться к двери и выйти, не оглядываясь. Я бьюсь лбом о закрытую дверь. Осознание обрушивается на меня. Я снова всё испортил.