Sweetly Broken

Tell them all I know now Shout it from the rooftops Write it on the skyline All we had is gone now Tell them I was happy And my heart is broken All my scars are open Tell them all I hoped would be impossible Impossible James Arthur (originally by Shontelle) — Impossible

***

Солнце бьёт в окно «Грязного молота», нагревая моё любимое место до раскалённого состояния. Стянув с себя джемпер, я бросаю его на сиденье напротив, достаю ручку из переплёта блокнота и продолжаю выводить слова, которые крутятся у меня в голове. Я не видел Грейнджер с нашего отвратительного ужина. Нет, я заходил в книжный магазин, но она носилась со своей будущей бывшей начальницей и на бегу с вежливой улыбкой торопливо сказала, что скоро напишет мне. Эта ситуация, в которой мы оказались, сбивает с толку. Я не знаю, насколько далеко я могу зайти, и всё ещё слишком напуган, чтобы спросить. Пытаясь отвлечься от её вежливого снисходительного пренебрежения, сосредотачиваюсь на словах, появляющихся на листе передо мной. Я, конечно, не поэт, но кое-какие стихи рождаются. Слова пришли в голову, когда я уставился на деревянную дверь после того, как Грейнджер внезапно ретировалась с нашего ужина. И теперь, когда я обрёл свою музу, кажется, она неустанно пытается заставить меня излить на бумагу слова, застрявшие в черепе. Запястье устало от писанины, но я не останавливаюсь, пока кто-то не садится в кресло напротив. Напряжение расползается по моим плечам, и я поднимаю глаза, ожидая увидеть девушку из-за стойки; но это Джон, парень с вечера открытого микрофона. — Над чем работаешь? — спрашивает он с весёлой улыбкой, кивая на мой теперь уже закрытый блокнот. Я несколько раз моргаю, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ни над чем. Его улыбка становится почти сочувственной. — Ну, конечно, очень похоже. Почему бы тебе не почитать на следующем вечере? А? Так просто, да? Почему бы мне также не разрезать ножом живот и не выставить свои внутренности на всеобщее обозрение? — Не в моём стиле, — говорю я, сжав губы в тонкую линию. Джон, задумывается, устремив взгляд в мои глаза, и, наклоняясь вперёд, он говорит: — Я тебя не знаю. Но и знаю, кажется. И если ты хоть немного похож на меня, тебе стоит попробовать. Я буду здесь, если решишься. Его тяжёлый и почти навязчивый взгляд заставляет меня немного нервничать. Но теперь, когда Бреннер разрушил мои стены, я не обороняюсь. — Я не могу поделиться этим, — сглатываю, и внезапно слова в блокноте приобретают новый вес. — Я понимаю, — соглашается он. — Но мне это помогло. Это просто слова на бумаге, пока ты не вдохнёшь в них жизнь, — его губы кривятся в понимающей ухмылке, — Позади тебя висит список. Буду рад, если впишешься, — его ухмылка становится шире, и я не могу не задаться вопросом, как маглы демонстрируют такое слепое дружелюбие — очевидно, они никогда не встречались с Люциусом Малфоем. — Когда следующий открытый микрофон? Джон подносит бумажный стаканчик к губам и морщится, когда горячая жидкость обжигает ему рот. — Второго мая.

***

Чай остыл. Нахмурившись, я помешиваю на дне чаинки. Праздная болтовня в Норе плывёт фоновым шумом, пока мои мысли блуждают в дюжине разных мест. — Драко? — мурлычет Молли со своего места у камина. Довольная улыбка играет на её губах. — Может, сыграешь нам что-нибудь? Это старое пианино только пыль собирает, а ты так прекрасно играешь. Рон фыркает, но все остальные молчат. — О, не знаю… — неуверенно мямлю я, и Молли встаёт с кресла, чтобы взглянуть на меня полными надежды глазами. Я поджимаю губы и, тихо смеясь, ставлю чашку на блюдце и поднимаюсь на ноги. По привычке протираю скамейку и сажусь. Нога устраивается на педали, пальцы зависают над клавишами, когда я пытаюсь придумать, что сыграть. Помню, как сидел за роялем в маминой гостиной с видом на розовый сад. Расположившись в бархатном кресле с откидной спинкой и скрестив ноги, мама попросила меня сыграть ей что-нибудь красивое. Теперь, сидя на этой пыльной маленькой табуретке в окружении затаившейся семьи во главе с Молли, напевающей неясный мотив в своём громоздком кресле, мои губы растягиваются в улыбке. Пальцы начинают наигрывать тревожную мелодию, заставляющую предплечья покрытыми мурашками. Мне нравится то, как драматично и почти зловеще эта композиция начинается, а после превращается в нежное сопрано. В комнате воцаряется тишина, когда я достигаю кульминации. Пальцы движутся неосознанно, опираясь на мышечную память. Мысли блуждают. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мама обнимала меня. По-настоящему обнимала. Ненавижу себя за то, что не могу вспомнить её последнее прикосновение, хотя помню даже нежный изгиб её губ, когда играл для неё тем весенним днём. Песня стихает, и я поднимаюсь с лавки, натянуто улыбаясь Молли. — Знаешь, я могла бы слушать, как ты играешь, всю ночь, — она улыбается мне, а в глазах стоят слёзы. — Спасибо. Мне удаётся только кивнуть и тихо объявить, что мне нужно немного проветриться. Толкнув заднюю дверь и выйдя в сад, я глубоко вдыхаю тёплый вечерний воздух. Не так давно я ничего не чувствовал; всякий раз, когда какая-нибудь эмоция пыталась вырваться из меня, я заглушал её чем-то более сильным, пока она не отступала обратно в тёмную бездну. Но Бреннер и его интеллектуальные игры отняли у меня это, и теперь я, чёрт возьми, ощущаю всё. Моя душа открыта, каждая мысль подобна соли в открытой ране. Дверь скрипит и с грохотом захлопывается, и я резко оборачиваюсь, пытаясь разглядеть в темноте незваного гостя. — Здравствуй, Малфой, — у меня пересыхает в горле. Поттер делает шаг вперёд, засунув руки в карманы, — Есть минутка? Отвали, Поттер. Вот куда инстинктивно тянет меня разум, но я сдерживаюсь. В конце концов, он в моём списке, и, возможно, если я не сделаю это сейчас, то никогда больше не смогу с ним поговорить. Хоть это и маловероятно. Я поднимаю подбородок в знак согласия. Он пересекает двор и встаёт в нескольких футах от меня. Тишина, которая тянется так неловко, оглушает, что я морщусь, глядя на листву деревьев. Я знаю, что должен что-то сказать. В конце концов, я должен извиниться. Ведь если он есть в моём чёртовом списке, то я должен за что-то извиниться, верно? Но я определенно не жалею, что называл его Шрамоголовым или сдал Амбридж — этот придурок нарушал правила. Я, наверное, мог бы извиниться за значки «Поттер вонючка»… ну, и это было достаточно безобидно. — Гермиона сказала, что ты не придёшь на Бал Победы? — звучит как вопрос, хотя я не уверен, что это он. Теперь, когда мальчик, который выжил, приплёл к разговору Грейнджер, в груди опасно застучало. Они близки, всегда были близки. Вероятно он знает обо мне больше, чем я когда-либо рассказал бы ему. — Так это вопрос? Поттер задумчиво качает головой: — Думаю, нет. Снова тишина. — Знаешь, тебе будут рады, — продолжает он свою прежнюю мысль. — Ни для кого не секрет, что ты сражался в битве за Хогвартс, и… Я думаю, что все просто готовы двигаться дальше, — делает паузу, чтобы сглотнуть, вперив взгляд на траву. — Лично я — точно, — он поворачивается ко мне, снимает очки, чтобы протереть их о свитер. Как он сейчас напоминает мне Бреннера. — Гермиона очень важна для меня… Потрясающе. Речь старшего брата — как раз то, что мне нужно. — И, может быть, поначалу я был немного настороже, но она, похоже, хочет видеть тебя в своей жизни. О. Ну, этого я никак не ожидал. Я ждал что-то вроде «Сделай ей больно ещё раз, и я кастрирую тебя кончиком своей палочки». Я прочищаю горло и встречаю его пристальный взгляд. — Она тоже важна для меня. — Значит, мы договорились? Я думаю, что мы все можем извлечь пользу из того, чтобы оставить прошлое там, где оно должно быть. Да? — надевает обратно очки и смотрит на меня. Он говорит искренне. Ещё одна оливковая ветвь мира, которую я не заслуживаю. Сглотнув, я киваю, прежде чем снова сосредоточиться на далёких деревьях. — Мне очень жаль, как бы то ни было. Я прошу прощения. За всё, — тихо говорю я. Чёрт, надеюсь, этого достаточно. Я не хочу углубляться в отношения с Поттером; не уверен, что моё хрупкое эго выдержит такое унижение. — Это в прошлом, — говорит он с решительным видом. Но напряжение между нами превращается во что-то новое. И это новое явно не имеет ничего общего с тем, что уже было сказано. — Есть, эм… есть ещё кое-что, — теперь его очередь побыть в неловком положении. Краем глаза смотрю на него. — Это касается твоей мамы, я давно должен был сказать тебе. Ах, мой старый друг — жила на шее яростно просыпается. Ладонь тут же находит вибрирующее под кожей место и прижимает его. Последнее, что я хочу услышать из уст этого придурка, это слова, порочащие мою мать. Кого, чёрт возьми, волнует, что она билась на другой стороне? Она моя мать. Мои губы кривятся в усмешке: — Если ты хочешь сказать что-то плохое о моей матери, то можешь… Его руки поднимаются в защитном жесте, и он делает робкий шаг ко мне. — Нет, ты не понял. Я… ну, я хочу поблагодарить тебя, наверное. Или, скорее, поблагодарить её, но я не могу этого сделать, так что ты — лучшее, что есть. Внимательно смотря на него, хмурю брови. Я почти лишился дара речи. — О чём ты говоришь? Гарри издаёт измученный вздох, снова снимает очки с носа и нервно теребит их. — Я отправился в Запретный лес, чтобы встретиться с Воландемортом… — мои плечи напрягаются, я практически чувствую жжение его призыва на своём предплечье, хотя метка уже давно исчезла. — Ну, это долгая история, — он мрачно усмехается. — Когда Воландеморт думал, что убил меня, он попросил кого-нибудь проверить, и твоя мама вызвалась. В ушах поднимается гул, и я клянусь, что чертовски стараюсь понять, что он говорит, но с таким же успехом он мог говорить со мной на гоблинском. — Твоя мать опустилась на колени рядом со мной и положила руку на мою грудь, — Поттер имитирует это движение, кладя ладонь на сердце. — Малфой, она знала, что я жив. Но она солгала ему. Ноги бешено дрожат. Руки твёрже упираются в спинку скамьи. — Что? — голос взлетает на несколько октав. — Какого хрена она это сделала? Рука Поттера поднимается и нависает над моим плечом в порыве поддержки, но он благоразумно опускает её обратно. — Даже не знаю. Хотел бы я знать, хотя бы для того, чтобы успокоить тебя. Но я могу сказать тебе с полной уверенностью, что, если бы она не солгала, я бы умер прямо там. Она спасла мне жизнь — спасла войну. Резкие выдохи вырываются из лёгких. Я не знаю, почему меня так взволновали эти новости. Это ничего не меняет, но почему-то кажется, что это меняет всё. — Я просто подумал, что ты, возможно, захочешь это знать, — тихо пытается Поттер и отходит на несколько шагов, по-видимому, погружённый в свои мысли. Я всё ещё пытаюсь успокоить своё сдавленное дыхание, когда он останавливается и поворачивается ко мне. — Есть ещё кое-что, — кричит он с расстояния в несколько футов. Что, блять, ещё может быть? Костяшки побелели от того, как сильно я вцепился в спинку скамейки. — Она спрашивала о тебе. Что? Я медленно поворачиваюсь к нему, ожидая объяснения и озвучиваю свой вопрос. — Что? — говорю едва слышно. Его губы растягиваются в кривую улыбку. — Да, это было странно. Она проверила, жив ли я, а когда поняла, что жив, то спросила, всё ли с тобой в порядке. Она произнесла это так тихо, что я не был уверен, правильно ли расслышал. Конечно, я видел тебя всего час назад или около того, так что я кивнул ей только раз. Она больше ничего не сказала, но, похоже, это было всё, что ей нужно было знать. После этого она, кажется, стала более… смиренной. Как будто ей просто нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке. Горячие слёзы застилают глаза, горло сжимается, чувства полностью захлёстывают меня. Мне нужно убраться подальше от Золотого мальчика, пока у меня не началась настоящая паническая атака. — Вот… — Поттер достаёт причудливый запечатанный конверт с изящной каллиграфической надписью на лицевой стороне. Семья Малфоев. Мои брови сходятся на переносице. — Это что? — Твою мать награждают орденом Мерлина второй степени на Балу Победы. Я… — он тяжело вздыхает, прежде чем продолжить. — Я хотел всё рассказать до того, как ты его получишь. Это отрезвляет меня, и я снова поворачиваюсь к нему лицом. — Орден Мерлина? — Да, как будто награды что-то значат после всего, через что мы все прошли, — фыркает он и проводит рукой по растрёпанным волосам. — Гермиона не в восторге от этого. Говорит, что это награда за убийство людей. Рон, разумеется, на седьмом небе от счастья, — Гарри смеётся и снова смотрит в землю. — Ты должен прийти. Это много значит для Гермионы. У меня слезятся глаза, и я несколько раз моргаю, чтобы согнать непрошеную влагу. — Я подумаю об этом. — Она это оценит, — кивая снова говорит он и заходит в Нору. Такое чувство, будто меня ударили бладжером. Я опускаюсь на скамейку, закрыв лицо руками.

***

Слова срываются с моих губ ещё до того, как я переступаю порог кабинета Бреннера. — На этой неделе у меня для вас куча дерьма, Гарольд, — бестактно падаю на диван и кладу руки на затылок. Бреннер тихо смеётся и закрывает за мной дверь. — Выкладывайте, — говорит он, выгибая бровь, и садится на своё место. С чего начать? Я должен вывалить на него всё это чёртово дерьмо. — Я извинился перед Поттером. — За что? Я вздрагиваю. — Проще всего сказать «за всё»; список, вероятно, будет длинноват. Ещё один сухой смешок Бреннера. Он открывает свой блокнот. — Ладно, я полагаю, что это ещё не всё. — Он рассказал мне кое-что о моей матери, — глаза опускаются на переплетённые пальцы. Я не ощущал, как сильно сжимал их, пока костяшки не стали белыми. — Она солгала Тёмному Лорду. Её послали проверить, мёртв ли Поттер, и она солгала. Бреннер удивлённо мычит, быстро царапая ручкой по блокноту. — Поттер говорит, что если бы она не солгала, то война закончилась бы совсем по-другому. Он бы умер. Бреннер не отрывает взгляда от бумаги. — Очень интересно. Я пристально наблюдаю за ним. Любопытно увидеть его реакцию. — Она… она спрашивала обо мне. Прежде чем солгать, она хотела знать, всё ли со мной в порядке. Когда она узнала, что я жив… вот тогда и солгала. Бреннер смотрит мне в глаза, плотно сдвинув брови над очками. — Это правда? — Наверное, — пожимаю плечами, ёрзая на стуле. — Не уверен, что у Поттера есть причины лгать о таких вещах. — И как вы себя чувствуете? — голос Бреннера мягкий. Будто он боится напугать меня. Фыркаю. Ни одной идеи, как на это реагировать. Прошло уже четыре дня с тех пор, как я получил эту новость, и я всё ещё пытаюсь понять, что чувствую по этому поводу. Моя мать рисковала своей жизнью, просто чтобы узнать, в порядке ли я. — Как это должно заставить меня чувствовать себя? Бреннер поджимает губы и пожимает плечами. Похоже, сегодня просто не будет. Я продолжаю: — Мне хотелось бы понять её мотивы. Какая разница, в порядке я или нет? Почему она вообще спросила об этом? Почему она солгала? Всё это не имеет смысла. — А по-моему, это имеет смысл, — говорит Бреннер. Мои глаза вспыхивают, не уверен, что правильно его расслышал. — Что вы имеете в виду? — Я думаю, не нужно быть гением, чтобы понять — ваша мать любила вас и была готова рискнуть многим, чтобы обеспечить вашу безопасность. Отпускаю едкий смешок: — Вы сошли с ума, Бреннер. Вы мне нравитесь, но вы определённо сумасшедший. Он ухмыляется и закрывает блокнот: — Какие ещё у неё могли быть причины? Я молча размышляю в тысячный раз, почему она так поступила. И снова и снова возвращаюсь к одной и той же мысли. Она беспокоилась за меня. Подобный вывод о собственной матери не должен так ошеломлять, но именно так и происходит. — Одно это действие не компенсирует остальные ужасные вещи, которые происходили со мной, пока она бездействовала, — хмурюсь, вцепляясь пальцами в волосы. Бреннер глубоко вздыхает и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени: — Да, не компенсирует. Какие у вас в целом чувства к матери? Прекрасный коктейль из ярости и раздражения охлаждает мою кровь. — Что это значит? Гарольд закатывает глаза и выпускает усталый вздох. — Я думаю, вы должны признаться себе, что злитесь на неё. — Это не так. — Думаю, что так. И думаю, что когда вы признаете это, то сможете простить её и понять, что, хоть она и совершала ошибки, но она всё ещё любила вас. Она хотела, чтобы вы были в порядке, даже если не знала, как это сделать. Вы можете злиться на кого-то и всё равно любить его — даже скучать по нему. Эти эмоции не являются взаимоисключающими. Я делаю долгую паузу, обдумывая его слова. Пытаюсь понять эмоции, которые бурлят в венах; я точно чертовски зол. Я бы хотел… — Скажите мне, о чём вы думаете, — мягко просит Бреннер. — Было бы неплохо, если бы она не была такой бесхребетной! Я хотел бы, чтобы она сделала хоть что-нибудь для меня до последнего дня своей жизни, и, чёрт возьми, я хотел бы, чтобы она сделала это при мне, а не при долбаном Гарри, блять, Поттере! Как так? Один грёбаный момент, а я даже не в курсе? Я получаю эту информацию из уст от мальчика, который получает всё? — Вы сейчас злитесь? — Да, чёрт побери, я злюсь! Всё могло бы быть по-другому, понимаете? Она могла быть рядом, когда я нуждался в ней. Она могла бы помочь мне выбраться из всего этого дерьма вместо того, чтобы смотреть, как я тону в нём… — горло сжимается до такого состояния, что я не могу проглотить слюну. — Я хочу знать, что моя мать любила меня, а не сидеть в кабинете моего психотерапевта и гадать, основываясь на информации из вторых рук! Моя грудь тяжело вздымается, яркий малиновый свет вспыхивает под веками. Я очень, очень зол. — Я не хочу на неё злиться, — признаюсь я, чувствуя, как предательская слеза скатывается с ресниц. Мои глаза поднимаются, и я смотрю на Бреннера, который полон спокойного удовлетворения. — Тогда простите её. Негромкое рыдание вырывается из груди. Разум переносит меня в гостиную, где она стояла и смотрела на то, как Тёмный Лорд клеймит меня своей тёмной меткой; на то, как меня пытают. Я помню все её взгляды, до последнего — отчаянного, когда он попросил своих последователей выйти вперёд. Я не хочу помнить её такой. Я хочу помнить её читающей в большом кресле у окна в своей комнате или подстригающей увядающие розы в саду. Я хочу знать, что она любила меня до последнего своего вдоха. За закрытыми веками оживает луг. Сегодня здесь тихо, лёгкий ветерок едва колышет высокую траву. Ближе к центру я вижу розовые кусты, и когда приближаюсь к ним, я вижу её. На руках садовые перчатки, на затылке аккуратный шиньон. Она оборачивается и, понимающе улыбаясь, протягивает свою ладонь. Когда я нежно беру её, она улыбается шире, отчего вокруг её глаз появляются маленькие морщинки. Она ниже меня, и, будучи ребёнком, я никогда не думал, что настанет день, когда буду смотреть на неё сверху вниз. Хотя она всегда говорила мне, что я точно её перерасту. Я пытаюсь найти в голубых глазах холод или гнев, но их нет. Там покой. Глаза ясные и полные чего-то, чего я не знаю. Она молчит. Я списываю это на то, что она плод моего воображения. Мама улыбается и обнимает меня за талию. Она здесь. В розах. Там, где ей и положено быть. И даже если этот момент не настоящий — это мой момент.