Sweetly Broken

I keep fighting voices in my mind that say I'm not enough Every single lie that tells me I will never measure up Am I more than just the sum of every high and every low? Remind me once again just who I am, because I need to know You say I am loved when I can't feel a thing You say I am strong when I think I am weak You say I am held when I am falling short When I don't belong, You say I am Yours And I believe, I believe What You say of me I believe Lauren Daigle — You Say

***

Во время нашего последнего сеанса мы с Бреннером обсуждали мой «прорыв». Ну или как он это называет. Я не уверен, что всё так драматично, но мы проговорили, что моя мать всё же любила меня — и, таким образом, её стоит простить за неправильные поступки. Говорили о том, что, возможно, мне стоит принять то, что люди тоже хотят любить меня. И что они простят, если я не смогу любить их так, как им нужно. Я заметил, что Бреннер любит использовать «они» вместо «она», хотя мы оба понимаем, что речь идёт о Грейнджер. Главное, что он пытается до меня донести — если у моей матери не было шанса выразить свою любовь по-настоящему, то у меня всё ещё есть такая возможность. Мне это кажется немного глупым, но Бреннер пока ни разу не обманул меня, так что я киваю и пытаюсь вникнуть в то, что он говорит. — Как прошли эти выходные? — весело спрашивает он. — Хорошо, — отрезаю я, отчего Гарольд усмехается. — Отлично, — внимательно смотрит на меня. — Вы хотите о чём-нибудь поговорить? — В эту субботу будет ровно год со смерти моих родителей, — выдавливаю я сквозь сжатые челюсти и прижимаю пальцы к вибрирующей шее. — Весь Лондон будет праздновать победу. И смерть моих родителей. — Сожалею, — говорит он мне. Как будто это чего-то стоит. — Угу, — всё, что я могу выдавить. Бреннер прочищает горло. — Вы идёте на Бал Победы? — Нет, — инстинктивно отвечаю я, ощущая, как жар слегка окрашивает щёки. — Не хочу выглядеть посмешищем. Это не мой праздник. — Вы сражались на стороне победителей… Громко смеюсь и закатываю глаза. — Ага, последний час. А не когда это имело значение. — Вне зависимости от срока это имело значение, Драко, — успокаивающий голос Бреннера мало помогает мне справиться с хаосом, бушующим в моей голове. Провожу языком по зубам и думаю, чем ещё я должен сегодня поделиться со старым добрым Гарольдом. Он уже видел всех моих демонов. Каких ещё показать? — Грейнджер попросила меня быть её спутником, — говорю я, дёргая себя за пальцы до хруста. Лицо Бреннера светится, как будто он и Молли Уизли наконец-то достигли своей цели. Я смеюсь. — Я отказался, Бреннер. Его лицо вытягивается. — Почему? — Ей вручат чудесную маленькую награду и признание за весь этот героизм. Думаю, ей не нужно, чтобы Пожиратель смерти оттенял этот момент. — Чушь! — нехарактерно бурно вскрикивает Бреннер. Я смотрю на него шокированным взглядом. — Простите? — Вы один из самых глупых и раздражающих клиентов, которые у меня когда-либо были. Вы это знаете? — говорит он, недоверчиво нахмурившись. — Неужели вы ничего о ней не узнали? Я не консультант по семейным взаимоотношениям, но мне хочется думать, что у меня счастливый брак, так что, прошу, прислушайтесь к моему совету. Слушайте её. Перестаньте считать, что вы лучше знаете, что для неё хорошо, а что нет. Услышьте её. Если она позвала вас, вы не думали, что просто нужны ей в этот момент? У меня отвисает челюсть. Уже не в первый раз Бреннер приводит отличный аргумент. — Ну, я просто… У меня есть планы, — хватаюсь за первое, что приходит в голову. — Я читаю на открытом микрофоне. Теперь очередь Бреннера терять дар речи. — Что вы читаете? Громко сглатываю. — Ну, это все ваши дурацкие хобби… я начал болтать с одним парнем в кофейне, и он посоветовал мне прочитать кое-что из моих работ на вечере открытого микрофона. Я пока точно не подтвердил участие, но предварительно вписал своё имя в список. Широкая улыбка расползается по лицу Бреннера, и он смеётся. — Звучит как подтверждение участия. Хмуро смотрю на него. — Я могу отказаться, если захочу. — И вы собираетесь отказаться? Я на минуту задумываюсь об этом. Трудно отказаться от того, что на самом деле не рассматривал на полном серьёзе. На днях, выходя из туалета, я внёс себя в список, только потому, что он попался мне на глаза. Это не значит, что я дал непреложный обет или что-то в этом роде. — Возможно. — Можно мне прийти? — Бреннер говорит это так небрежно, что я давлюсь слюной. Широко распахнув глаза, я восклицаю: — Конечно, нет! Вы в своём уме? — Но почему? Я хочу посмотреть на успех, которого вы добились. И я люблю кофе. Что может быть хуже того, что он станет свидетелем моего позора? Это было бы невыразимо унизительно. — Слизеринцы обычно не приглашают кого-то стать свидетелями их унижения. — Было бы неплохо, если бы рядом был друг, — с надеждой говорит он. Но, когда мой хмурый взгляд остаётся неизменным, он пробует ещё. — А что, если я пообещаю никому и никогда не говорить об этом? Я не буду упоминать ничего из того, что вы прочтёте, до конца наших сеансов! Я подозрительно смотрю на него, в ответ он скрещивает пальцы в маленьком крестике и сверлит меня взглядом, полным надежды. По непонятной мне причине я смягчаюсь. — Ладно. Но вы должны сидеть за задним столом. И ни звука. Не хлопайте, не кричите, просто сидите тихо. А потом уходите, и мы не вспомним об этом никогда. Бреннер закатывает глаза и дарит мне самую широкую свою улыбку. — Звучит как план.

***

За окном непрерывно льёт дождь. Нога нервно стучит по полу, с лёгкостью подстраиваясь под его ритм. Сижу и жду, пока Эд откроет это дурацкое шоу. Так. Я просто должен, чёрт возьми, уйти. Вот что я должен сделать. По факту какая польза от чтения стихов вслух? Это ужасно унизительно. Вообще не могу понять, почему подписался на это. Я ухожу. Всё, точно. Но не успеваю подняться на ноги, как по комнате разносится голос Эда. Дрожь беспокойства распространяется по всему телу. О чём, чёрт возьми, я думал? Колокольчик над дверью постоянно звенит, но я не смотрю. Бреннер уже сидит напротив меня, хотя изначально я сказал ему, что его место на задних рядах. Когда он вошёл в кофейню, я почувствовал, что мне отчаянно нужно дружеское лицо в толпе, и, слегка нахмурившись, жестом пригласил его за мой столик. Эд представляет первых участников, и я клянусь грёбаным Салазаром, что миллион сердитых сов взлетают в моей груди. Меня сейчас вырвет только что выпитым мокко фраппучино на стол. Фольклорный дуэт заканчивает свою песню, и следующей выходит на сцену девушка с монологом о своём первом менструальном цикле или разбитом сердце, а может быть, и о том, и о другом. Я не слушаю. — Чёрт возьми, — бормочу я себе под нос. Бреннер ловит мой пристальный взгляд. Так не должно быть, но это успокаивает меня. — Я действительно горжусь вами, Драко. Знаю, что это не так уж много значит для вас, но просто хотел это сказать, — говорит он и смотрит на меня поверх удивительно чистых очков своими ясными, бледно-зелёными глазами. Я хочу признаться, что его мнение действительно каким-то образом стало иметь значение за последние несколько месяцев, но я не могу… не сейчас. Сейчас мне нужно сосредоточиться на том, чтобы меня не вырвало. Мой палец постукивает по деревянному столу, другая потная рука сжимает блокнот на бедре. — Следующим на эту сцену выйдет… — кричит Эд в микрофон, подглядывая в свой листок. — Так, новичок на нашей сцене! Наш горячо любимый Драко Малфой, давайте устроим ему тёплый приём! Кофейня разражается дружными аплодисментами, а я смотрю широко раскрытыми от ужаса глазами на Бреннера. Он кивает в знак солидарности. — Вы можете, — успокаивает он. — А что, если это больше причинит боль, чем поможет? — спрашиваю я, хотя моё горло борется с каждым словом. Его рука ложится на моё предплечье, сжимая его один раз. Это простое прикосновение немного отрезвляет меня. — Что, если это произойдёт? — Тогда вы пройдёте через это. Как и через всё остальное. Вы можете это сделать, — его слова подобно зелью приятно оседают в моём животе, облегчая боль, которая была там несколько мгновений назад. На дрожащих ногах я пробираюсь к сцене; бросаю быстрый взгляд на зал, полный маглов, но не задерживаюсь там. Открываю блокнот на странице, которую перечитывал сегодня сотню раз, и делаю глубокий вдох. — Это может показаться полной чепухой, — предупреждаю я. — Но это моя чепуха. Сквозь годы мечется, порхает Туда-сюда, то там, то здесь; Осколки памяти крепко сжимает — Фрагментов дикой боли смесь. Она уверена, что мы не видим, Считает, что не можем знать, Что слабости её возненавидим, Заставим впредь о них молчать. Я делаю вдох, чтобы успокоиться, и закрываю глаза. Мне больше не нужно это читать. Но вот что получается в итоге, Осколки, что крепко держит она, Совсем не обломки её личной боли. Она нашей тоскою заражена. Ей нужно просто остановиться, Понять, принять, исцелить свою боль, Ведь не за наши шрамы ей надо молиться, А взять над своими контроль. И если есть в этом мире огромном Всё то, что можно назвать совершенным, То я без малейшей доли сомненья, Кричал бы вовсю её имя смиренно. Я почти дошёл до последней строфы. Мои глаза распахиваются и на мгновение останавливаются на Бреннере, ища поддержки. Он с улыбкой кивает в сторону двери. Я раньше почти умирал и не знал, Что самым родным для меня в жизни станет… Гермиона. Она стоит здесь в потрясающем тёмно-синем вечернем платье, которое обнажает изящные плечи и длинные линии шеи. Её кудри закручены назад. Она ошеломительно красива. Но всё это меркнет перед потрясённым выражением её лица. Я сглатываю, прежде чем выдавить последние строчки из лёгких. Я раньше почти умирал и не знал, Что самым родным для меня в жизни станет, Мой яркий, сверкающий, нежный кристалл. Она — всё моё, только к ней меня тянет. Молчание в зале тянется слишком долго. Мы с Грейнджер остаёмся запертыми в своём зрительном интимном трансе. Её глаза ничего не выдают, пока волна аплодисментов не прерывает этот момент. Я клянусь, что вижу слёзы в её глазах, прежде чем она разворачивается и выбегает на улицу. Я сбегаю со сцены, останавливаясь у стола, где всё ещё сидит Бреннер, хлопая в ладоши. — Это вы ей сказали? — этот вопрос больше похож на обвинение. Как и почему он предал моё доверие? Зачем растрепал Грейнджер о моих планах на сегодняшний вечер. Он оборонительно поднимает руки. — Драко, конечно, нет. Я бы никогда так не поступил, — что-то в его встревоженном выражении лица заставляет меня поверить ему, и я с рычанием бегу за ней в дождь. Она несётся по улице с зонтом в руке. Выкрикивая её имя, я бегу следом, пока она, наконец, не останавливается. — Грейнджер, — в последний раз кричу я и хватаю за локоть, разворачивая её лицом к себе. — Что ты здесь делаешь? Она плачет. Я снова заставил её плакать. Наконец, она поднимает на меня глаза. Сердце сжимается и бешено колотится. Её взгляд становится жёстким. Этого я никак не ожидал. Гермиона шмыгает носом и вытирает слёзы, а я изо всех сил пытаюсь расслышать сквозь этот чёртов дождь то, что она говорит. — Сначала я пришла к тебе домой, но тебя там не было. Я ныряю под её зонт и встаю так близко, что едва касаюсь её груди своей. — Прости, что? В её глазах пенится странный коктейль из грусти и ярости. Я не знаю, что делать дальше. — Я сказала, что пришла к тебе домой, но тебя там не было. Поэтому я пришла сюда, — она сжимает челюсть и нервно стучит ногой по тротуару. Хмурю брови и наклоняю голову чуть ближе к ней. — Ты злишься на меня? — Гарри рассказал мне о вашем разговоре. Сказал, что ты извинился, — выплёвывает она. Я определённо ничего не понимаю. Если Гермиона Грейнджер расстроена тем, что я извинился перед Гарри Поттером, то я явно под наркотиками. — Да, мы немного поговорили. Всё так и … Она обрывает меня. — Могу я спросить, почему? — слёзы текут из её глаз. На этот раз я вижу ярость. Я смотрю на неё сверху вниз. — Почему? — Да, — отрезает она. — Почему все, кроме меня, заслуживают твоих извинений? Гарри, Пэнси и чёртова Кэти Белл? Что я такого сделала? Или я просто недостаточно значу для тебя? — она сглатывает и продолжает, тыча пальцем мне в грудь. — Ты пишешь стихи и извиняешься перед Гарри Поттером и всеми другими, и? После всего, что произошло, я не заслуживаю даже… чёрт, хоть чего-нибудь? Есть слова, которые я уже подготовил, но сейчас они не подходят. Ни одно из них не кажется достаточным, чтобы выразить, как я чертовски сожалею и как сильно она мне нужна. Эмоции, вспыхнувшие на её лице, ослабевают. Из груди вырывается прерывистое рыдание, и она роняет зонтик, позволяя дождю обрушиться на нас. — Мне нужно знать, почему? Скажи мне, почему, Драко? Может, я недостаточно… — Ты значишь больше всех, вместе взятых! — кричу сквозь дождь и подношу руки к её щекам. Поднимаю её лицо, чтобы она посмотрела в мои глаза. Мне нужно, чтобы она действительно увидела меня. — Разве ты не понимаешь? Ты последняя в моём списке не просто так. Потому что ты самое важное, это, — я указываю на нас, — это самое важное для меня. И я знаю, что тебе нужно было, чтобы я исцелился сам, и я это делал, — вспоминаю обо всех осколках, которые мне пришлось склеивать. О войне, о том, что мой отец и мама не ненавидели меня; обо всех извинениях, которые мне пришлось принести, и обо всех тех ночах, когда я смотрел в потолок своей слишком тихой квартиры, игнорируя тягу к наркотикам. — Я… мне кажется, я исцелился. Признание повисает между нами. Она прерывисто втягивает воздух. — Мне нужно было поправиться, Гермиона. Теперь я это знаю. Я не мог прийти к тебе всё ещё сломленным и рисковать подвергнуть тебя этому кошмару снова. Но мне чертовски жаль. Ты меня слышишь? — большие пальцы скользят по её скулам, а губы дрожат. Слёзы скатываются по её лицу. С глубоким вздохом она бросает зонтик на тротуар. Тонкие руки впиваются в мою промокшую футболку, и она прижимается лбом к моей груди. — Ты самая важная, — говорю в её мокрые кудри. — Это стихотворение не абстрактное, — фыркаю я. — Оно про тебя. Это всё ты. Она всхлипывает. Мои пальцы утирают слёзы и капли дождя с её щёк. — Драко, — выдыхает она. И это выдох облегчения. Я готов сказать. Я никогда не говорил этого кому-то раньше — может быть, маме, когда был ещё ребёнком — но больше никому. До сих пор. — Я люблю тебя, Грейнджер, — ухмыляюсь я, и она подавляет смешок сквозь слёзы, смаргивая капли дождя с ресниц. — Я отчаянно, глупо, беспомощно люблю тебя. И я чертовски плохо смог показать это тебе, но я ещё никогда не был так уверен в чём-либо в своей жизни. Это абсолютная истина в последней инстанции. И не подлежит никакому сомнению. Я люблю тебя. Гермиона снова утыкается лицом в мою грудь, а дождь всё не прекращается. Она должна быть на балу очень скоро, и мои руки скользят вниз по её мокрому платью. Она смотрит на меня широко раскрытыми и полными безудержного счастья глазами. — Я тоже тебя люблю, придурок. Проходит секунда, прежде чем мои губы прижимаются к её. Ни секундой больше, я так этого ждал. От дождя поцелуй более влажный, но чёрт возьми, он лучший за всю мою жизнь. Её губы — наркотик сам по себе, поэтому я парю, пока они прижимаются к моим. Шелковый материал её платья запутывается в моих пальцах. Она улыбается. Улыбается, когда её руки обвивают мою шею и притягивают к себе. Улыбается, пока я тону. Рука скользит вверх по её спине и останавливается на тонкой шее, другая притягивает бедро. Как бы глубоко я ни целовал её, всё равно это недостаточно близко. Влажная ткань её платья не оставляет простора для воображения, и я прощупываю каждую изящную деталь её потрясающего тела. — Гермиона! — раздаётся женский голос из-за её плеча, и я вглядываюсь сквозь дождь в поисках источника звука. Мои губы кривятся в усмешке, когда я вижу Поттера и Уизли младших — брата и сестру, стоящих всего в нескольких футах от меня. Поттер кажется довольным с этой своей понимающей полуулыбкой на лице. Джинни улыбается до тех пор, пока не осознаёт, что Гермиона промокла насквозь. Но именно лицо Рона заставляет самодовольную улыбку появиться на моих губах. Уизли уронил свою челюсть и явно несчастлив. Но, по крайней мере, он не выглядит таким злым; может быть, он покинул пост того, кто доводил меня до безумия своим грёбаным враждебным поведением. — Гермиона Грейнджер! — Джинни делает шаг вперёд. Её волшебная палочка направлена в небо, имитируя зонтик. Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, что она сейчас отчитает свою подругу за то, что та стоит в моих объятиях. — А ты не могла поцеловать его внутри? Или под зонтиком? Как мне привести тебя в порядок в ближайшие пятнадцать минут? Грейнджер смеётся и утыкается в мою грудь. Потом снова смотрит на меня и кусает губы, и я клянусь, что никогда не видел её такой счастливой. Гордость переполняет меня. Я — причина её счастья. — Они убьют меня, если я опоздаю, — бормочет она. — Я зайду после, ладно? — её брови взлетают ко лбу. Она нервничает. Она не хочет уходить, боясь, что когда мы встретимся в следующий раз, это не будет то же самое. — Ладно, — наклоняюсь, чтобы в последний раз коснуться её губ, и она приподнимается на цыпочки, углубляя поцелуй, прежде чем отстраниться. Грейнджер скачет к Джинни, которая качает головой своей промокшей подруге, и украдкой улыбается и машет мне через плечо, когда они вчетвером аппарируют прочь. Я бегу трусцой в кафе, где Бреннер ждёт, засунув руки глубоко в карманы и озабоченно сдвинув брови. — Мне нужна ваша помощь, — тяжело дышу я. — Вы можете достать мне портключ в Хогвартс? Губы Бреннера кривятся в хитрой улыбке. — Вы не можете идти в таком виде, — он кидает взгляд на мою простую футболку, прилипшую к торсу, и джинсы, которые можно выжимать. Фыркаю и снова толкаю входную дверь. — Я Драко Малфой. Моя мать не научила меня многим полезным вещам, но можете поспорить на свою задницу, что у меня в гардеробе всегда есть пара сшитых на заказ фраков.