Одинокое сердце

Он сам не знает, как произошло то, что произошло. В его голове роятся тысячи мыслей и он не может прогнать ни одну из них. Он чувствует стыд вперемешку с удовлетворением, словно само некогда израненное самолюбие толкает его на новые подвиги подобного рода, от которых потом почему-то и приятно и противно. Маэдроса не покидает чувство, что он предал кого-то, нарушил священную клятву, но потом вспоминает, как его бросили, втоптав чистейшее чувство на свете в грязь, и понимает, что сожалеть, в принципе, не о чем. Конная прогулка была изначально идеей хорошей, более того, Маэдрос возлагал на нее большие надежды. Ему хотелось отдохнуть духом и телом, отвлечься от давивших на сердце воспоминаний и, если повезет, избавиться от ненужных мыслей. У людей, в отличие от эльфов, существует множество способов расслабиться, начиная от пьяной драки заканчивая половыми сношениями, которые порой даже не вели к более-менее серьезным связям. Уподобляться смертным казалось многим эльдар нарушением всяческих норм морали и нравственности, потому как даже отношения, что не вели к браку, никогда не были просто способом снятия физического напряжения, а уж о том, чтобы опустошать полный хмельного желудок прямо рядом с праздничным столом и горланить пьяные песни посреди ночи не могло быть и речи. Может так казалось только самим эльдар, что их увеселительные мероприятия проходили в исключительной степени чинно и благородно, но сути это не меняло. Маэдрос не знал, были ли среди его народа те, кто находил утешение в объятиях человеческих женщин, но сам он теперь мог считать себя одним из первопроходцев. Он пускает коня в галоп, подставляя лицо холодному ветру в надежде остудить пыл, но как назло перед глазами вчерашний вечер и Маэдрос крепко жмурится, чтобы прогнать неуместные картинки из головы. Служанка, такая молодая и такая готовая услужить. В крепости стали поговаривать, что лорд Химринга теперь выделяет одну из людей, воительницу на вороном коне, и слухи, что поползли среди народа стали принимать абсолютно не соответствующие действительности формы. Женщины, и хорошенькие и не слишком, стали частенько виться подле рыжеволосого нолдо, одаривая его самыми лучезарными улыбками, а одна из них даже пошла на большее. Она сама заговаривает с ним, пока накрывает на стол, сама опускается потом на колени меж его ног. Феанарион не гонит ее, не противится ее жару. А почему он должен? В его жизни слишком давно не было даже малейшей радости. Она вначале гладит внутренюю сторону бедер, легко касаясь его естества через ткань штанов, отчего глаза Маэдроса полыхают не меньше языков пламени в камине, после чего, когда от столь мешающей одежды избавились, пускает в ход свой язык. Она проводит им по всей длине, дразня и лаская, целует губами, слегка вбирая в рот и тотчас отстраняясь, когда уже изнывающий от нетерпения мужчина движется бедрами навстречу ее языку. Она слегка вскрикивает, когда его железная рука зарывается ей в волосы и тянет обратно, не оставляя иного выбора, кроме как подчиниться. Попав во влажный, горячий плен ее рта, Маэдрос стонет от наслаждения, и все лишние мысли испаряются из его головы. Ему все равно, действительно ли он люб служанке, или она делает это ради каких-то благ, и лишь грубо толкается меж пухлых губ, срываясь с ритма, точно загнанный зверь. Женская рука, что только что сжималась у его основания и двигалась вверх-вниз в такт движениям рта, теперь вцепилась ему в ногу, царапая до крови, но не отталкивая, просто не смея противиться его воле. Она вбирает до конца и горло сдавливает непроизвольный спазм, когда он входит слишком глубоко, почти прижав ее лицо к своему паху, и уже не сдерживается ни на стоны, ни на движения бедер во внутрь. Когда все заканчивается, она не уходит, только застенчиво косится в его сторону, стирая с лица его семя, и Маэдрос насмешливо кривит губы. Он снимает с пальца одно из колец и бросает его на стол, где его тотчас ловит служанка и только тогда удаляется, весьма довольная, хотя и не сказать, что невредимая. Мужчина даже не удивляется, когда на утро к нему в спальню пришла еще одна девушка, предлагая помочь лорду попариться в бане. Интересно, согласилась бы на такое Хэльга, думает феанорион, когда уставший конь переходит с галопа на рысцу. Он представляет ее вот так, между его ног, полностью в его власти и по телу прокатывается приятная дрожь, но он тотчас гонит подобные мысли об этой девушке подальше. Гарм сказал, что взял Хэльгу под опеку, когда ей было одиннадцать лет. С тех пор он учит ее всему, что знает и чем та способна овладеть, в особенности это касается ратного дела. Маэдрос не проявлял настойчивости, когда человек замялся и не стал вдаваться в подробности, при каких именно обстоятельствах девочка стала сиротой, но заметил, что при упоминании об отце Хэльги по лицу Гарма пробежала тень. С момента их разговора прошло около трех месяцев и все чаще взгляд и мысли первенца Пламенного Духа стали обращаться к этой дикарке. Она говорила мало и редко, сторонилась даже своих сородичей, больше времени проводя со зверями, чем с себе подобными, а мужчин, кроме Гарма, так вообще обходила стороной, реагируя слишком резко на любые заигрывания в свой адрес. Все это странным образом заинтересовало лорда Химринга, впервые встретившего столь странную девушку. Он стал иногда приходить на тренировочную площадку, когда Хэльга работала там мечом, и вызывать ее на поединок. Ей удавалось держаться дольше, чем многим другим его воинам людского рода, будучи от природы ловкой и быстрой. Потом он стал вызывать ее для докладов о ситуации на границах и их разговор, вначале исключительно деловой и краткий, стал со временем более свободным, даже дружеским, а пару раз Маэдрос выехал даже вместе с ней в патруль. Все это породило уйму слухов сначала среди одних только женщин, а потом и среди мужей, что находили свое объяснение всему, что их не касалось. Маэдрос возвращается в крепость и сразу идет к себе в покои. Ему не терпится снять свою железную руку, которая его раздражает даже больше, чем чужое любопытство, но считай в дверях он замирает, не в силах ступить и шагу дальше. Его встречает еще одна девица с легкой ночной рубашке грубого покроя, которую она задрала выше колен, усевшись на кровать своего лорда. Она, на удивление, краснеет, когда мужчина оценивающе скользит по ней взглядом, после чего решает наконец заговорить, что выходит на редкость плохо: -Эльза на кухне сказала, что вы ей колечко дали…ну…за то что…ну тогда… -А ты, я смотрю, шустрая, сразу к делу. — Маэдрос закрывает за собой в дверь, снимает плащ, а вместе с ним и протез. Девушка не может оторваться от культи, которая, спустя годы, выглядит уже не так плохо, как раньше, но отвращения в ее глазах нет. — Что, нравится? -Н-н…да…н-не знаю… -Сделай одолжение, либо начни изъясняться нормально, или закрой рот. Ты пришла сюда в надежде, что я тебя одарю? Из глаз девицы брызнули слезы, что было самым нелюбимым Маэдросом женским инструментом для манипуляций. Она что-то нечленораздельно бормотала про тяжелую судьбу и нужду, после чего делает то, от чего у сына Феанора ползут глаза на лоб. Резко подорвавшись, она хватает мужчину за правую руку и начинает покрывать поцелуями шрамы, израненную плоть, словно в этом видит свое спасение. -Не гоните меня, я сделаю все, что прикажете! — - Набравшись смелости лепечет незваная гостья, верно приняв молчание за согласие. -Все, говоришь? — На губах у Маэдроса мелькает яркая, точно вспышка ухмылка, которая пугает подобно внезапно появившейся молнии на черном грозовом небе. — Заинтересуй меня. Вначале девушка просто замирает, так и не выпустив культю из рук, но потом, видя, как темнеет взор феанариона, она отступает вновь к кровати и, сняв с себя рубашку, ложится, широко разведя ноги. Маэдрос садится в кресло напротив, положив целую руку себе на пах. Он ждет. Он не слышит, как кто-то подошел к его комнате, например та, кого он должен был ждать с очередным докладом из патруля, он даже не видит, как слегка приоткрылась дверь. Он смотрит. Смотрит, как девица на его кровати оглаживает одной рукой себе грудь, касаясь сосков и слегка сжимая их пальцами, как ее вторая рука скользит по нижним губам, лаская себя сначала снаружи, а потом внутри, проталкивая два пальца достаточно глубоко, чтобы можно было представить на их месте кое-что иное. Маэдрос срывается и сжимает себя через ткань штанов, даже не слыша, как дверь снова затворяется и по коридору раздаются быстрые шаги. Он подходит к служанке, позволяя ей стянуть с себя брюки и наслаждение накрывает их с головой.