Одинокое сердце

-Ларке! Ларке! Громоподобный голос Маэдроса сотрясает крепость, шатая не только нервы слуг, но и фундамент. Адан бежит со скоростью стрелы, чувствуя, как пот холодной струйкой стекает вниз по позвоночнику, а когда заходит в трапезную, то готов провалиться сквозь землю насквозь, будучи пригвожденным к месту злобным, пламенным взглядом. Юноша нервно сглатывает, окидывая в очередной раз стан своего господина, оценивая его мужественную стать и горделивую осанку и запоминая каждую черточку в его образе, зная, что никогда в его краткой смертной жизни ему не выпадет шанса даже прикоснуться к этим широким плечам и подтянутому торсу. Ему так хотелось бы целовать волевой подбородок, облизать длинные пальцы, а потом направить их в себя и почувствовать, как его собственная плоть будет касаться плоти этого нечеловечески прекрасного мужчины… -Где мои доспехи? Я дал их тебе на полировку вчера. Куда ты их дел? Наваждение пропадает. Со своими полюбовницами он так не разговаривает, думает про себя юноша, особенно с этой дикой девкой, которую теперь учит всяким премудростям, сидя с ней за одним столом в слишком раздражающей близости, то и дело касаясь ее руки, когда та выводит кривые знаки на бумаге, направляя ее, заглядывая в ее глаза, словно там есть хоть что-то, достойное его внимания! -Отдал Гарму, мой лорд. А он, наверное этой… Хэльге. -Хэльге? — Маэдрос слегка хмурится, нервно постукивая протезом по столу. — Почему ей? -Ну, сам занят был, а она вечно ходит без дела… Его даже не дослушивают, даже не кивают в ответ. Ларке только скрипит зубами, провожая взглядом мужчину, который никогда не узнает о том, что таится в глубине неотрывно следящих за ним глаз. Лорд Химринга находит девушку, разумеется, в конюшне, где та чешет гриву своему вороному, нашептывая ему при этом на ухо разные милые глупости, какие обычно говорят хозяева своим любимцем, желая их приласкать. Когда Хэльга замечает мужчину, то почти подпрыгивает на месте от неожиданности и тотчас краснеет, как спелое яблоко. -Благородный господин напугал меня до смерти. — Она отворачивается снова к коню, смущенно улыбаясь. — Я чем-то могу помочь? Она одета слишком легко для тамошнего климата и на ней рубашка с широким воротом, которая еще и велика по размеру, может вообще мужская, отчего елозит по телу, то оголяя полностью плечо, то лопатки. Маэдрос наблюдает за ней, в глубине души ожидая, что вот сейчас рубашка оголит чуть больше молодого тела, которое в последнее время стало так привлекать и опьянять своей близостью. Когда они сидят в библиотеке, он может ощущать жар от нее исходящий, вдыхать запах еловых шишек, что источали ее вечно забранные высоко на затылке волосы, которые так хочется порой распустить и пропустить через пальцы… И тут широкий ворот соскальзывает с одного плеча, оголяя чуть больше кожи, и Маэдрос замечает то, что острой болью отдается в его собственном теле. -Откуда у тебя это? — Цедит сквозь зубы он, прожигая взглядом сутулую спину, которая, как оказалось, испещрена толстыми и тонкими шрамами, на вид уже старыми. Девушка не отвечает и тогда Маэдрос прижимает ее к стенке стойла, обжигая взглядом ровно как и дыханием. — Отвечай, когда я спрашиваю! -Долгая история, благородный господин. Вам будет не интересно слушать. Феанарион чувствует, как кровь стучит в висках. Он сжимает ее в полуобъятиях-полутисках, рвано дыша носом, как после забега, чтобы успокоить себя и не прибить девицу прям на месте. -Ты не доверяешь мне? Хэльга поднимает глаза и сталкивается взглядом с Маэдросом. Он стоит слишком близко, слишком вольно ее обнимает, а потом и вовсе поднимает ее подбородок выше, отчего сердце начинает стучать с бешеной скоростью. -Тебе было больно. -Вам тоже. — Она позволяет себе такую наглость, даже касается кончиками пальцев его железной руки, в надежде, что мужчина ее не оттолкнет. И он не отталкивает. -Приходи ко мне в покои сегодня вечером. Я буду ждать. На выходе из конюшни он напоминает ей, что доспехи нужны ему срочно и ей следует принести их как можно скорее, но девушка уже почти не слушает. Она знает, что за ними следила половина крепости, особенно ее человеческая часть и ей снова будут задавать вопросы на кухне, ехидно подмечая насколько по-особому относится к ней их лорд. Мысленно проклиная тот день, когда она устроила драку на площадке, Хэльга устало плетется к Гарму в кузницу, впервые в жизни не зная, как ей быть. Потом она все же приходит к рыжеволосому лорду на место встречи. В отличие от ее комнаты, где сыро и холодно, в покоях Маэдроса топят целый день, окуривают травами и протирают пыль. На маленькой прикроватной тумбочке лежат пара томов книг, названия которых не говорят Хэльге ровным счетом ни о чем, а на постели лежит его клинок, слабо поблескивая в вечерних сумерках. Тело бьет крупной дрожью, словно она пришла на собственную казнь, а ноги ватные, почти не слушаются, поэтому она с огромным удовольствием садится на кровать, когда ее жестом приглашают на место рядом с собой, и даже берет в руки бокал пряного вина. Гарм убеждает ее прекратить общение с эльфийским господином, заверяя, что это лишь приведет к проблемам. Женщины на кухне подшучивают, словно она одна из тех, кто греет ночами холодную постель однорукого мужа. Самой Хэльге, по правде, боязно и стыдно, но ее влечет к нему, как мотылька пламя, хотя она не уверена до конца, что мечтает, подобно мотыльку, в нем сгореть. Разговор как-то не клеится. Маэдрос позвать-то позвал, а что делать дальше понятия не имеет. У него откровенно мало опыта задушевных бесед с женщинами, даже Эллирен и то больше слушала, чем говорила сама, да и темы то были иного сорта. Хэльга осушает бокал залпом и буравит при этом пол у своих ног, словно находя в нем свое спасение. -Это я так хорошо помыла или вы звали кого? Более идиотского начала для разговора и придумать нельзя, но Маэдрос цепляется и за это. -После твоей уборки пришлось перемывать всю крепость. -Да, мне всегда говорили, что руки растут не из того места… Ее голос такой слабый и тихий, а руки едва заметно дрожат, и первенцу Феанора кажется, что во всем виноват только он. Он пугает ее и, конечно, до нее дошли слухи, что уже пара-тройка служанок побывали у него в постели и неизвестно, какие призраки прошлого гонятся за ней во сне и наяву, поэтому мужчина решает, что следует обозначить свою позицию. -Хэльга, я просто хочу поговорить. Тебе это нужно, я знаю, да и, если честно, мне тоже. Я давно ни с кем не говорил, но почему-то мне кажется, что ты меня поймешь. Готов ли он до конца снять с себя груз вины и облегчить душу? Нет. Она может испугаться, сбежит, возможно навсегда. Но эти шрамы на ее спине так похожи на его ее собственные, а страх в глазах некогда был и у него, когда острые когти сауроновых слуг царапали его кожу. Они похожи, похожи израненной душой, отчего их тянет друг к другу против их воли. Какое-то время их обоих обволакивает тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине, но наконец девушка едва заметно кивает и сама тянется к кувшину с вином, наливая себе до краев. Она еще какое-то время молчит, пока вдруг не заговаривает, делая усилие над собой, чтобы не затихнуть вновь. -Мне было семь лет, когда он впервые ко мне прикоснулся. Мама тогда корову доила, а я…я не помню, что я делала. Он подошел со спины, — Хэльга облизывает вмиг пересохшие губы и делает один большой глоток вина, — а потом полез… -Куда полез? — Голос Маэдроса звучит как воронье карканье, хрипло и глухо, а здоровая рука крепко стискивает белые простыни. Девушка отводит взгляд, густо заливаясь краской. -Отец говорил, что я только его…нет, я — нет, не могу! — Она подрывается, хочет уйти, но ее удерживает на месте крепкая мужская хватка, а чужие глаза оказываются так близко, что кажется в них можно утонуть. -Не уходи. Останься. Прошу тебя. И Хэльга остается. Она рассказывает ему все. Признания льются из нее рекой, как и слезы, которые она душила в себе долгие годы, а потом утопает в сильных объятиях, что прижимают к сердцу и не дают сбежать. -Ты не одинока в своем несчастье. — Маэдрос гладит ее по волосам, утешая, как когда-то давно утешал своих братьев, а ее руки обвивают его стан плотным кольцом и она льнет к нему, зарывшись носом куда-то в район шеи. — Я тоже знаю, что такое боль и унижение. -Я слышала, что вы были в плену. — Она поднимает голову, заглядывая в чужие глаза. — Но если не хотите… -Нет, малышка, мне надо. Честность за честность, так ведь? Я должен вырвать это из своей груди, пока, но не сожрало меня, подобно змею. Они расходятся лишь на рассвете, на последок скрепив разговор крепким рукопожатием. Маэдрос не говорит ей о гаванях или Клятве, не упоминает об Эллирен, или о чем-то таком, что могло бы отупгнуть пугливого зверька, что так доверчиво жалась к его телу, заглядывая с обожанием в глаза. Она сжимает его руку, когда он описывает свои ночные кошмары, что преследуют его каждую ночь, ободряюще улыбается, когда слышит, как сын Феанора учился заново владеть собственным телом, первое время словно изменившим ему. И они оба не знают, что за ними через щелку в двери следит тот, кому еще предстоит сыграть роковую роль в их жизни.