Одинокое сердце

Ларке бредет в потемках холодных коридоров крепости, стараясь не попадаться лишний раз на глаза даже караульным. Он идет к каморке, расположенную как раз над кухней, и перед входом стучит три раза. Ему почти сразу открывают, буквально затаскивая за грудки во внутрь. Ларке плохо видит в потемках, но тот, кто сейчас жадно приник к его рту, буквально вгрызаясь в тонкие губы, ориентировался явно лучше. -Раздевайся. Жаркий мужской шепот на ухо проносит мурашки по всему телу и Ларке повинуется, сам сгорая от нетерпения. С тех пор, как между ними появился этот маленький секрет, они ни разу не делали этого при свете. Всегда мрак окутывал их с головой, потому что каждый из них словно стеснялся своих поступков и желаний, за которыми ничего не стояло, кроме похоти. Ларке встает на четвереньки и от волнения у него дрожат колени. Мужчина позади него, что теперь оглаживает его ягодицы, на порядок старше, а значит и опытнее, а потому адан доверяет своему партнеру во всем, что касается соития. Он крепко закрывает глаза, рисуя в голове нужный образ, а когда грубые мозолистые руки сжимают бедра, Ларке кажется, что одна из рук — железная. -Как ты хорош! Мужчина ведет пальцем линию меж ягодиц вплоть до мошонки, после чего слегка сжимает ее, аккуратно перебирая в руках уже потяжелевшие шарики. -Ты подготовился? Ларке кивает, тихонько поскуливая, как щенок, и немного ерзает, особенно когда вместо руки его касается чужой горячий язык. Он ведет дорожку от копчика и все ниже, кружаясь вокруг сокровенного места, а руки в этот момент немного грубо стискивают бедра, оставляя красные следы на бледной коже. Ларке сладко стонет, когда язык вторгается внутрь, двигаясь в хаотичном направлении, словно стараясь найти то, что доставит наибольшее удовольствие, и юноша пытается насадиться глубже, двигаясь навстречу источнику наслаждения. Язык заменяют губы, так страстно и с таким жаром целующие интимное место, словно юноша являет собой спелый фрукт, сок из которого пытаются испить. Он почти шепчет столь желанное ему имя, сминая в руках простыни и представляя в своей голове, как хищно усмехнулся бы в этот момент лорд Химринга. -Пожалуйста… Мозолистые руки сминают ягодицы, а язык вновь скользит по нежной коже, пока не доходит до мошонки. Мужчина вбирает оба шарика в рот, посасывая их, как две спелые сливы, и Ларке кажется, что еще чуть-чуть и он сойдет с ума от нетерпения. Когда мужчина берет его на этой старой скрипучей кровати, входя во всю длину размашистыми рывками, помечая сильными укусами в шею, парниша-адан почти кричит в голос и лишь сильная рука, что зажимает ему рот, не дает раскрыть их маленький секрет. Его воображение рисует ему рыжие волосы, что сейчас щекочат его спину, железный протез, что скользит по его естеству грубее любой, даже кузнецкой руки, и хитрую довольную улыбку, что расцветает при каждом стоне находящегося на пике удовольствия Ларке. Юнец бредет к себе, чувствуя, как на душе разливается гадливость. Пора бы уже привыкнуть к этому чувству, но это невозможно. Так же невозможно, как и внезапно увидеть кидающихся друг в друга снежками фигуры посреди внутреннего дворика. На улице — ночь и вечный мороз, но тем двоим, что беззаботно играются, заливаясь смехом, кажется, все это нипочем. Ларке сразу узнает смех ненавистной ему дикарки, что скакала из стороны в стороны, подобно диковинной зверушке, но вот вторую фигуру он узнает не сразу. Его лицо искажает гримаса ненависти, когда Маэдрос — а то был он — попадает в девицу, после чего резко напрыгивает на нее, повалив в глубокий сугроб. Ларке может и чудится, но он впервые за столько лет службы слышит смех рыжеволосого нолдо, а потом и вовсе видит, как он нагибается к девичьему лицу слишком низко, чем то могут простить приличия. Ларке уходит, даже не узнав, что поцелуя не было, но теперь четко заимев цель покончить с паршивкой раз и навсегда.