Эмбриум здесь не цветёт

2

      Инквизитор идёт на поправку с небывалой скоростью. Рана затягивается не по дням, а по часам; силы восстанавливаются немного медленнее, но неугомонный шем пытается встать с постели вечером первого же дня. Безуспешно, разумеется. Удерживать его силком желающих нет, и со следующего утра кое-как ковыляющего Инквизитора можно встретить в любой точке лагеря. Он живо интересуется бытом долийцев, даром что сам бледнее вершин Морозных гор, а друзья и соратники попеременно служат ему подпоркой. Пару раз в этой роли даже выступает кто-то из местных эльфов, пожелавших присоединиться к Инквизиции.       Алларос увиливает от почётной обязанности больше суток, благо это совсем несложно. У дверей - и уж тем более у постели - Тревельяна он тоже больше не дежурит. Отчаянная паника, охватившая его тогда, выжгла все душевные силы, и к новому удару он оказался не готов.       Когда он находит в себе силы смотреть на Инквизитора без звериной тоски во взгляде, необходимость в помощи уже отпадает. "Упущенный шанс, - бесстрастно констатирует рассудок. - Ты мог бы провести с ним рука об руку столько времени, а вместо этого вновь сбежал."       Алларосу слишком плохо, чтобы переживать ещё и из-за этого. Он и без того чувствует себя безнадёжнейшим и глупейшим из неудачников Тедаса.       Пока Инквизитор прессует долийцев своим сокрушительным обаянием, он и Тамрис проводят большую часть времени с их охотниками. Приятно вернуться к знакомому делу; приятно слушать родную речь и не задумываясь следовать привычному порядку действий. Ни разум, ни тело не забыли навыков, отточенных с раннего детства.       К охоте неожиданно часто присоединяется Кассандра. Поначалу Алларос не придаёт этому значения, но вскоре замечает, что она сопровождает их чуть ли не каждый раз - за вычетом тревельянодежурств, конечно.       Пожалуй, именно в тот момент Алларос впервые за последние дни чувствует, что в нём шевельнулось что-то помимо чёрной апатии.       - Я не особо сильна в переговорах, - признается Искательница, когда он даёт волю любопытству и интересуется, почему она предпочитает компанию охотников налаживанию дипломатических связей. - Тем более с долийцами. Если я и могу помочь, то делом, а не словом.       - Хороший подход, - соглашается Алларос.       Кассандра одаривает его внимательным взглядом, чуть прищурившись, как она всегда делает, когда замечает подвох.       - Могу я спросить тебя о том же?       Алларос только недоуменно вскидывает бровь:       - Разве я избегаю долийцев?       - Вовсе нет. У меня сложилось впечатление, что в последние дни ты... - она сомневается долю секунды, - ...избегаешь нас. Что-то случилось?       Вот тебе и "плохой дипломат". Правая рука Верховной жрицы не была бы Правой рукой, не умей она разглядеть чужую душу, что бы она сама ни говорила по этому поводу.       - Странно вернуться в клан, - выдаёт Алларос первое, что приходит в голову. - Пусть не в свой, но всё же. Я... Такое ощущение, словно разорвался пополам.       - Жалеешь, что ушёл в Инквизицию?       - Ни единой минуты, - Алларос невесело улыбается, глядя, как на другом краю лагеря Инквизитор воодушевлённо что-то втолковывает Первому клана, а тот затравленно жмется к порогу аравеля, явно мечтая поскорее исчезнуть с глаз чужака. И с удивлением понимает: не соврал.       Искательница прослеживает его взгляд и понимающе усмехается:       - Тогда, думаю, мои утешения тебе не нужны.       - Скоро он вынудит их сменить стоянку, - бормочет Алларос. - Тайком, ночью, пока мы спим. Какая муха его укусила?       - Не муха, - смеётся Искательница. - Дракон. Он всегда такой после вынужденного безделья.       - Один день в постели - и такие сокрушительные последствия. Страшно представить, что с ним бывает после действительно серьезных ранений.       Против воли он представляет - беспомощного, полуживого, смертного Инквизитора, такого, каким он был всего лишь несколько дней назад - и загривок неприятно холодеет.       Больше всего на свете ему хочется никогда не видеть его таким.       Алларос глубоко вздыхает, впервые за двое суток ощущая, как приподнимается стиснувшая грудь плита. Встаёт со своей скамьи и оборачивается к Кассандре:       - Основная цель Инквизиции - помогать людям, верно?       - Верно, - соглашается она, не уловив, к чему он ведёт.       - Тогда пошли. Пора спасать этого несчастного от нашего...дракона.

*

      За время обратного пути Алларос почти что приходит в порядок. Он даже может спокойно, как раньше, беседовать с Инквизитором. Боль остаётся где-то глубоко внутри, изредка пульсирует, но не разрастается, если не обращать на нее внимания.       Почти как прежде.       Добросердечные друзья - а вернее, Дориан, ну кто бы сомневался, - ещё у долийцев не преминули рассказать Инквизитору о том, кто сторожил его после ранения.       - Тебя охранял на редкость злобный пёс, - пожаловался тогда Дориан. Алларос к этому моменту уже достаточно успокоился, чтобы понимать, когда тот шутит, поэтому обошлось без жертв. - Маленький, но очень злобный. Он едва не откусил мне руку, когда я пытался постучать.       Инквизитор воззрился на Аллароса с недоумением и благодарностью. Он явно не понимал, откуда такая забота, и в конце концов списал на обычную преданность. В этом ведь и правда нет ничего необычного: у Инквизитора тысячи соратников, и каждый готов отдать за него жизнь. Алларос Лавеллан - всего лишь один из многих. Быть может, самый глупый из них, но об этом Инквизитор точно не мог догадаться.       - Вам был необходим покой, - невозмутимо пожал Алларос плечами. - Галдящая толпа сочувствующих его бы не обеспечила.       - В таком случае, я должен выразить свою благодарность, - улыбнулся Инквизитор. - Тебе - за внимание, а судьбе - за то, что вовремя свела меня с такой здравомыслящей персоной.       Не каждый может похвастаться личной благодарностью Инквизитора, но это Аллароса почти не трогает. Дыхание у него замирает от другого: Тревельян улыбается ему, смотрит прямо ему в глаза с такой теплотой и искренностью, словно он и впрямь совершил нечто особенное. Словно не готов каждый из последователей Инквизитора отдать за него жизнь.       - Здесь подают ветчину? - прерывает их нетерпеливый возглас Дориана.       - Что?       - Ветчину, сервированную отчаянием. Мы же на орлесианском приеме, разве нет? ...Ох, простите. Меня сбили с толку ваши изысканные расшаркивания.       Не знай Алларос истинного положения вещей, точно решил бы: ревность.       Но он знает.       - Извинения приняты, - царственно кивает Алларос. - Но постарайтесь впредь не перебивать милорда Инквизитора. Сие недостойно дворянина.       - Образцовым дворянином я не был никогда, уж вам ли этого не знать, - парирует Дориан.       - Тогда как насчет побыть образцовым другом?       На долю секунды Дориан теряется, а Инквизитор заливается смехом, обрывая их пикировку.       - Он тебя подловил, - широко улыбается он. - Подловил, даже не спорь.       Когда Тревельян смеётся так, как сейчас - искренне, заливисто - глаза у него искрятся совершенно по-особенному. Явственно собираются морщинки в уголках глаз и губ, а рот, и без того широкий, растягивается чуть ли не до ушей. Алларосу нравится это свидетельство не только возраста, но и нрава. Наверное, в юности Инквизитор был смешливым мальчишкой с ещё большей бездной обаяния, чем сейчас. Как, видят боги, можно не пойти за ним в огонь и воду, хоть раз увидев это выражение на его лице?       ...Как можно не хотеть коснуться губами уголка смешливого рта, провести подушечкой пальца по сухим губам, поймать едва слышный вдох?..       - Странно слышать, милорд Инквизитор, что вы сомневаетесь в моей дружбе, - возвращает его на землю голос Дориана. - Молодому человеку это простительно, но вы!..       - Ни единой минуты, - снова смеётся Инквизитор. От низкого, звучного тембра по загривку у Аллароса разбегаются мурашки. - Как и в том, что её проявления порой бывают весьма своеобразны.       Дориан фыркает, а затем смеётся вместе с ним.

*

      Дориан действительно отличный друг, лучший друг Инквизитора, и сейчас Алларос не понимает, как мог подозревать какую-то иную привязанность между ними. Эти двое понимают друг друга с полуслова, находят друг в друге поддержку редкой силы и надёжности, но ясно как день, что никакого подтекста в этом нет. Дориан Павус никогда не смотрел на Инквизитора так, как Инквизитор смотрит на Жозефину Монтилье.       Она встречает их одной из первых. Искренне радуется их возвращению и успеху, хвалится в ответ каким-то свежеподписанным договором, и чёрные глаза, встретившись с серыми, сияют, словно неваррские агаты.       Лицо Инквизитора разглаживается, светлеет, а внутренности Аллароса словно стискивают рукой в железной перчатке. Сжимают в кулаке, скручивают, заставляя лопнуть кровавыми брызгами. Это чувство совсем не похоже на ревнивое раздражение, обуревавшее его во время уединённых бесед Инквизитора с Дорианом. Оно горькое и вяжущее настолько, что всё внутри тошнотворно сводит.       Тревельян ещё раз благодарит спутников, прощается и уходит, сопровождаемый щебетом прекрасного сенешаля. Алларос смотрит в широкую спину, на которой, за лёгкой броней и резным посохом, скрывается свежий шрам, и не может сделать ни шага. С таким трудом склеенное самообладание разбилось вдребезги, стоило только Инквизитору отойти на несколько ярдов.       Одно дело - подозревать, и совсем другое - видеть своими глазами.       Как так, демоны побери, вышло? Ещё пару недель назад эта поездка казалась ему лучшим шансом из предоставленных судьбой; на деле же он привёз с собой лишь разочарование, безнадёжное головокружительное разочарование, которое...       На плечо Алларосу опускается крепкая ладонь. Это так знакомо, что он вздрагивает, в смятении оборачивается - и встречается с понимающим взглядом.       - У меня в шкафу совершенно случайно завалялась пара бутылок крепкого минратосского, - с едва уловимой улыбкой произносит Дориан. - Мне кажется, стоит отметить столь удачное завершение нашей миссии.       - Символически, - согласно кивает Кассандра. - Тревельян всё равно соберёт всех в таверне вечером.       Дориан панибратски приобнимает ошеломлённого Аллароса за плечи, увлекает в сторону лестницы, продолжая что-то вещать. С другой стороны неощутимо, но надёжно подпирает Кассандра.       У Инквизитора действительно прекрасные друзья. Удивительные.       У Аллароса пережимает горло от осознания, что кое-что важное из этого путешествия он всё-таки привёз.

*

      - Ты и правда не знал, - с легким, совсем необидным почему-то сочувствием смотрит на него Дориан. Допивает свой бокал и подпирает подбородок кулаком, продолжая изучать Аллароса с непонятной задумчивостью.       Алларос не привык пить. Вино притупило эмоции, превратило боль в усталость и припорошило безразличием. Ему не хочется отвечать - тем более, что это не вопрос, а утверждение. И ему почти безразлично, знает ли кто-нибудь его страшный секрет. Он не стоит ни-че-го.       Поэтому он снова отпивает и откидывается на спинку кресла, закрывая глаза. Тело мягкое и расслабленное, в обычной жизни оно никогда не бывает таким. Это ново и...приятно.       - Впрочем, откуда бы, - сам себе отвечает Дориан, ничуть не смущённый молчанием. - Новость слишком свежа, о ней пока даже сплетни не ходят.       Это уже интереснее.       - Правда? - Алларос приоткрывает один глаз.       - Чуть старше месяца. Я не узнала бы, если б случайно не зашла в кабинет Жозефины... вовремя, - усмехается Кассандра.       Алларос вновь закрывает глаза, выдыхает неожиданно тоскливое ругательство и сползает вниз по спинке кресла. Закрывает глаза ладонями, яростно трёт.       Чуть больше месяца. Если бы он не молчал, если бы пошевелился пораньше, если...       Совсем рядом раздаётся звонкое бульканье - это Кассандра наполняет его опустевший бокал.       - Пей, - лаконично командует она, буквально впихивая бокал в руку Аллароса. - А то на тебя смотреть страшно.       - Я не...       - Пей.       Алларос отхлёбывает, давится и кашляет до слёз. Спирт жжёт горло; толком не откашлявшись, он начинает смеяться и выдавливает:       - Фен'Харел побери, Дориан, а ведь я всерьёз ревновал его к тебе... Кто бы знал, что...       - А вот этой сплетне завтра будет ровно век, - пренебрежительно фыркает Дориан.       - Она действительно всегда была только сплетней?       - Удивительно, но да. Мы с Инквизитором слишком великолепны, чтобы быть парой: люди просто ослепнут.       Алларос снова хихикает, нервно, почти истерически, и утыкается лбом в стол. Глаза у него мокрые - не только из-за кашля. Ему совсем не стыдно, даже когда смех переходит в сдавленные всхлипы и Кассандра обнимает его за подрагивающие плечи.       Они с Дорианом что-то говорят, но Алларос их не слышит. Голоса становятся приглушёнными, словно отделёнными завесой.       Слух и голос возвращаются нескоро, только когда в груди наконец-то пустеет. Алларос глубоко вдыхает, пытаясь восстановить дыхание и собраться с мыслями. Как ни странно, этому немало способствуют три больших глотка вина.       - Он... - Голос все-таки срывается, и Алларос делает ещё один торопливый глоток. - Он же не знает?.. Про меня?..       - И не узнает, если ты этого не захочешь, - мягко, без привычного привкуса насмешки обещает Дориан.       - А ты, разумеется, не захочешь, - предсказывает Кассандра.       Алларос отрывисто кивает. В бокале показывается дно, а кинув взгляд на стол, он обнаруживает, что "символическая" бутылка уже третья по счету.       - Я об этом пожалею, но... плевать, - бормочет он. Не замечает, как друзья озабоченно переглядываются, и тянется к открытой бутылке. - Не хочу завтра это помнить.       Разумеется, вскоре он жалеет.       Разумеется, утром он ничего не забывает.

*

      Он просыпается от того, что рука ужасно затекла, а в спину дышит холод. Под головой - что-то довольно жёсткое, но тёплое, под другой рукой - тоже, и оно... кажется, оно шевелится.       Алларос кое-как разлепляет глаза и обнаруживает себя в незнакомой комнате. Если это, конечно, можно так назвать. Выглядит она так, словно с момента прихода Инквизиции в Скайхолд сюда заходили лишь один раз: чтобы затащить ту самую кровать, на которой он сейчас... лежит на чьем-то огромном плече?       Ошибиться невозможно. В Скайхолде нет больше никого с таким обхватом бицепса... и размахом рогов.       Алларос осторожно сползает с плеча Быка куда-то ему под бок, но отлепляться не спешит. В насквозь продуваемой комнатушке под крышей таверны не слишком-то тепло. А Бык горячий. Не будь его тут, проснуться пришлось бы раньше. Кроме того, даже замутнённое после попойки сознание замечает, что оба они - в верхней одежде, а значит, ничего предосудительного вчера не было. Да если бы и было... Митал энансаль, нашли тоже проблему.       А вот сквозняк, морозящий спину, начинает раздражать.       Простой поворот головы отзывается приступом тошноты и головокружения, но Алларос всё же находит в себе стойкость перевернуться на другой бок. Прижимается спиной к горячему боку Быка, довольно вздыхает. Теперь дует в нос, но это пережить проще.       Потревоженный движением, Бык что-то неразборчиво бурчит сквозь сон. На бедро Аллароса ложится огромная лапа, по-хозяйски стискивает и через мгновение расслабляется.       Алларосу и смешно, и дико. И - чего уж там - немножко приятно.       Он пытается вспомнить, как они умудрились преодолеть три лестничных пролёта, но сразу не получается. Вчерашний вечер всплывает в памяти урывками, среди которых никак не попадется окончание.       Вот они выбивают пробку из нового бочонка. Предыдущий, пустой, небрежно валяется возле стола: Бык допил его на спор. Проспоривший ему парень, кажется, тоже разведчик, морщится, но соблюдает договоренность и оплачивает выпивку.       Вот Инквизитор, проигравший своему послу уже три партии подряд, лезет на стол прямо в сапогах и запевает что-то марчанское народное. Тембр у него восхитительный. Слух - словно великан в детстве в ухо врезал.       Вот Коул, склонив набок голову и внимательно на него уставившись, говорит что-то о птицах, преданности и вине. Понять его невозможно, но не слушать - тоже; сердце окатывает волной необъяснимого облегчения.       Вот Тамрис, раскрасневшийся от вина, тащит его к кучке эльфов, бурно шушукающихся о чем-то возле камина. Говорит, что нужен свежий взгляд и новые идеи, и вообще, что это он тут сидит один, на жуткую картину медитирует?..       Вот снова Тамрис, уже за пределами таверны - целует его жарко, стиснув пальцами воротник рубахи. У него горькие, жгучие губы, берущие своё настойчиво и жадно. Морозный ветер гладит горячее лицо, рассыпает по плечам мурашки; спину подпирает деревянная дверь таверны.       Она ударяет Аллароса уже через полминуты, когда кто-то пытается выйти, и под беззлобную ругань эльфы выпускают друг друга. Переглядываются и в унисон смеются.       Вот все, кто был в тот вечер в таверне, собрались в большой круг и под чей-то не слишком умелый аккомпанемент хором затянули песню - ту самую, что сочиняли сегодня эльфы. Про Инквизицию, конечно же, и её подвиги. Правдивость их сомнительна, рифмы фривольны, и все улыбаются до ушей.       Вот Алларос клюёт носом за стойкой, и чья-то гигантская добродушная лапа под ироничные комментарии Дориана тянет его наверх. Готов, вздыхают они, ну что с тобой делать.       - Митал энансаль, - жмурится Алларос. Воспоминания... противоречивы, впечатления от них - тоже.       - Вишанте каффас, - соглашается с ним исполненный страдания голос с той стороны Быка.       - Дориан, не шуми, - сонно бормочет Бык. Глаз он не открывает и вообще, кажется, толком не проснулся, потому что подгребает к себе почему-то Аллароса. - Поспи подольше, все пройдет...       Поцелуй в макушку, видимо, призван утешить, но попадает он опять не по адресу.       Алларос чувствует, что вот-вот захихикает. Вчера рыдал по своей загубленной любви, а сегодня просыпается в постели с двумя мужчинами, обнят, обогрет... И что там всё-таки было с Тамрисом?       - Если бы, - стонет в ответ Дориан. - Проклятое вино...       - Тевинтерцы не умеют его делать, я же говорил.       - Я патриот, Бык, и готов страдать за свою страну.       - Тогда страдай потише, ладно?       - Спите уже оба, - не выдерживает Алларос. Разворачивается в объятиях Быка и сталкивается с ним взглядом - вопреки тону, не недовольным, а смеющимся.       Бык справляется с изумлением и ухмыляется в ответ:       - Прости, Ал. Этот умник никак не смирится с тем, что умеет пить чуть лучше тебя.       Убирать руки он не торопится, а Алларос не торопится напоминать.       - Наглая ложь! - вяло возражает Дориан. За плечами Быка его не видно от слова совсем. Вероятно, это работает в обе стороны, иначе он не преминул бы прокомментировать постороннего в объятиях любовника.       В том, что эти двое - любовники, Алларос не сомневается ни на миг, хоть это для него и новость. Он чувствует безошибочно, что, в отличие от него, Дориан обнимает Быка не только для того, чтобы согреться. И его можно понять.       Алларосу даже немножко завидно, но зависть светлая и чистая, расцветает улыбкой на сердце, как и положено при виде чужого счастья.       - Ты-то как? - спрашивает Бык, не ввязываясь в грозящий затянуться спор.       Алларос морщится и честно отвечает:       - Тошнит.       - Сортир внизу, - предупреждает Бык. - Ведро под кроватью.       - Тогда мы с ним уединимся, если вы не против.       Алларос высвобождается из больших теплых рук, прихватывает с собой ведро и удаляется за дверь, на продуваемую всеми ветрами крепостную стену. Ему действительно дурновато, а ещё не хочется мешать друзьям. Они и так здорово о нем позаботились, предоставив собственную постель вместо ковра в таверне. Не стоит злоупотреблять.       Мороз освежает, проясняет голову настолько, что Алларос находит силы спуститься в таверну. Видимо, выглядит он достаточно красноречиво, потому что бармен без лишних слов наливает ему пива.       Алларосу ещё никогда в жизни не доводилось похмеляться. Поможет это или нет, он не знает, но послушно прикладывается к кружке.       Вчерашний вечер восстановился в памяти не полностью, и взгляд скользит по таверне, непроизвольно ища ассоциации. Обрывки всплывают в голове, но сложить их воедино не удается.       Он чокается сразу бутылкой антиванского - с кем?       Он что-то увлечённо рассказывает - кому?       Он почти перестал следить за Инквизитором - милостивые боги, как?       Благодаря вину и всеобщему настрою, скорее всего. В какой-то момент он и впрямь перестал жадно ловить каждое движение Тревельяна, но в какой - вспомнить не удаётся. Вспоминается только ироничная мысль: как, Тревельян, как ты ухитряешься не замечать моего взгляда? Неужели настолько привык к вниманию?       "Неужели ты не замечаешь?" - всплывает в памяти горячий шёпот. - "Неужели не видишь, какой ты...какой..."       Пальцы впиваются в ворот, притягивают к себе. Алларосу совсем не хочется сопротивляться.       "Я еще в дороге думал... Фен'Харел побери, Ал... Ал!.. - Шёпот обжигает губы, перемежается с поцелуями и укусами, заводит, пьянит. - Ты не представляешь, Ал, я так давно хочу..."       Чего Тамрис хочет, Алларос не узнаёт, потому что открывшаяся дверь наподдаёт ему по лопаткам. Матерится в сердцах, прочувствованно, но беззлобно. Не дверь, конечно, а тот, кто пытается выйти.       Тело отзывается быстрее разума: от этого голоса, низкого, чувственного даже в такой момент, мурашки разбегаются сильнее, чем от холода. В следующую секунду Алларос понимает, что на крыльцо вывалился Инквизитор собственной персоной. Растрёпанный, весёлый, с неимоверно пьяными глазами - почти как у него самого сейчас.       "Вы бы отошли в сторонку, парни," - добродушно советует он, разумеется, узнав обоих.       "Простите, милорд!" - задорно откликается Тамрис и утягивает Аллароса с прохода. Если бы не он, Алларос так и продолжал бы стоять столбом: с ладонями на плечах Тамриса, с алыми от поцелуев губами и открытым ртом.       Инквизитор, продолжая что-то бормотать себе под нос, нетвёрдой походкой удаляется в сторону крепости.       Алларосу хочется смеяться, в голос, истерически и громко. Именно это он и делает, когда Тамрис притягивает его к себе, чтобы продолжить прерванное. Утыкается лбом ему в плечо и хохочет, чувствуя, что дневная история вот-вот повторится.       "Ал?" - слегка теряется Тамрис. Он не понимает.       Алларос всхлипывает от смеха:       "Из всей таверны... Из всей таверны - именно он!"       Руки Тамриса гладят его по плечам. Сам он явно не понимает, что случилось, но видит - что-то не так и на вино это не спишешь.       "К демонам," - выдыхает Алларос. Упрямо мотает головой, отстраняется от Тамриса и, уперев руки ему в плечи, твёрдо смотрит в глаза.       "К демонам, - повторяет он, и улыбается широко, отчего Тамрис вздрагивает. - Надоело."       "Так ты... - прозревает Тамрис, кинув взгляд вслед Инквизитору. - Так он..."       "Он Инквизитор. А я - идиот. К демонам!"       Алларос накрывает его губы своими.       В груди у него пожар, сожравший и боль, и тоску, и сожаление.