Дрожит небо над головой

      Лёд держал крепко. Не трещал и не проседал под подошвами, не заставлял лёгкие сжиматься от тихих протяжных скрипов в глубине. Лёд в вечерний час казался надёжнее суши, и оттого ещё сильнее завораживали глаза чёрной воды. Северная тишина, размеренный плеск спокойных вод и даже с берега ощущается тяжесть. На этом озере — последнем оплоте замёрзшего в незапамятные времена моря — держатся горы.       Первым сознание посещает до смешного наивное сравнение со столетними дубравами, после возникает картинка — корни гор, вместо скал крошащие лёд, и, почти одновременно — желание сделать два шага вперёд. Проверить, насколько глубок омут. Однако свежий ветер бьёт по лицу. Эйни разбивает лагерь на вынесенной к берегу льдине, призывно машет рукой. Даже сладкий запах нашего ужина до меня доносится сквозь застывший было воздух. Не сегодня, глубина. Не смотри так.       Наш привал даже отдалённо не напоминает уютную остановку на пути к желанной цели. Хмурые башни, высеченные из камня и глухие дома из цельных брёвен, мои приюты на пути в столицу, сейчас я вспоминала с нежностью. Практически как эталоны гостеприимства. С другой стороны, мёрзнуть можно только до определённого предела. После ночи в тёплом, прогретом живым огнём убежище выходить на морозный воздух сложно. А после семидневного пути через сугробы холод перестаёшь замечать. Мама бы посмеялась: «Подумаешь, пальцы больше не чувствуешь, с кем не бывает.» С целью пути было труднее. Я даже отдалённо не могла представить, куда иду, к чему приближаюсь. Из Карнана меня выгнала привязанность к его жителям и приказ Лиса. А вот смысла идти дальше я не видела.       Эйнис прошептала несколько фраз, разжигая фитиль масляной лампы. Её небольшие просьбы духи исполняли с удовольствием. Мы сидели на шкуре, прижавшись спинами друг к другу, прислушивались к шорохам ледяного озера. Приходить к его берегам у северян было не принято. После битвы времён Первой эпохи Льдистые взяли со всех выживших людей обещание не тревожить их дом без нужды. Вход в обитель стихиалей располагался ровно напротив — по ту сторону чёрной глади.       Я ела кисло-сладкие бутерброды с брусничным вареньем и снова ловила себя на мысли — мне понятна любовь горцев к их суровой родине. Я сама люблю север. Но при этом не могу забыть и Пустыню. Где-то внутри, там, где живут на дне души привязанности и осколки веры в светлое будущее, песок смешивается со снегом, а пышная зелень оазисов прорастает в тёмных еловых борах. Сколько раз я слышала от переселенцев: найди место, которому захочешь подарить любовь, и все остальные померкнут. Найди счастье у моря — и забудь о чертогах, в которых родился. У меня так не получалось. Новое место — новая любовь, и уже в две противоположные стороны тянется сердце. Зовёт. Что будет, если сил не хватит? Что будет, если все широты, подарившие мне свет, позовут одновременно? Выдох горчит.       Эйнис протягивает флягу. Креплёная настойка на местных ягодах и травах — я давно оставила попытки разобраться в составе — обволакивает горло теплом. Девушка молчит, заворачивается в шкуру и ложится. Дорога почти завершена, осталось всего несколько часов пути, но участок этот коварен. Эйни, к счастью, все тропы знала отменно. С момента выхода из столицы мы почти не говорили. Лис оставил мне на сборы один день, указал направление, в котором предстояло идти и даже набросал примерный список припасов, которые стоило взять с собой. Я пыталась успеть найти всё перечисленное, при этом не потерявшись в расплывающихся под взглядом дворах и узких каменных переулках сознания.       Эйн прознала о предстоящем мне путешествии от своих источников. Спрашивать мнения, что моего, что Лиса, ей в голову не пришло, девушка просто поставила нас обоих перед фактом — она идёт со мной. Тогда в её глазах я разглядела решимость, завязанную на привязанности и, совсем немного, на чувстве вины. Поначалу я боялась, что поход обернётся очередным излишним обсуждением последних событий — но до этого не дошло. И я была благодарна подруге. За поддержку опытного путешественника, за необходимое молчание, за то, что не осталась один на один с наступающей судьбой. Спрятав ладони в варежках и подняв выше шарф, я тоже легла. Прижалась к спине спутницы. Пусть на морозе тепло человеческого тела и казалось призрачным, оно было.       Утро — такое же тёмное и звенящее — встретило нас неожиданным ароматом талой воды. Мы шли вдоль береговой линии, не решаясь сокращать путь по льду, ещё накануне казавшийся вершиной надёжности, и неумолимо приближались к горе. Эйнис нашла знакомую ей, относительно пологую тропу наверх. Подъём вышел долгим, даже учитывая спешку. Эйн не позволяла останавливаться, тянула вверх, торопила. Когда темнота сменилась сумеречной серостью, а над головой показались заострённые камни разрушенных стен, я неожиданно ощутила прилив счастья — и неотложную потребность сесть. Преодолев волну усталости и последние метры склона, я опустилась на ближайшую относительно ровную поверхность. Спустя несколько минут, отдышавшись и найдя силы, чтобы осмотреться, я поняла, для чего спешила Эйн.       Над источенными временем руинами вставало солнце. Размытый среди густых облаков красный диск поднимался над синими снегами и голубыми льдами, сдавленными чудовищной тяжестью столетий. Кто знает, насколько высока ледяная корка, окутывающая раны Крайнего Севера. Осколки камней, сглаженные ветром не хуже, че прибоем, венчала корона золотистых лучей, свет скользил сквозь пустые окна, пламенем перекидывался через широкий каменный мост, замирал у ног. В тишине, на самой вершине мира, под недолгим светом северного дня, по разрушенным коридорам и снежным шапкам гуляла смерть. Я видела её шаги, отпечатавшиеся в бессмертном камне. Не люди разрушили эту крепость, не Древние и не духи. Во времена, что первые из людей, оставившие после себя память, звали Началом, она уже опустела. Солнце пронзило лёд, голубой свет ударил по глазам, и не желая того, я увидела. Вспомнила.       Тихий стон над далёкими, недоступными больше звёздами. Взгляд на ночное небо — мгновение — и ослепительная, чистая ярость, поглощающая сознание. Беззвучные голоса птиц, со всех сторон окружающих беззащитную крепость, холод клинка в руке — удары, точно по наковальне. Столько, что вода в колодце густеет, смешиваясь с кровью. А руки, собственные руки, всё ещё холоднее металла, холоднее льда. Глаза напротив светло-голубые. Седые волосы и тело, снег на котором всё ещё становится росой. Всё пылает. Пламя отдаёт болезненно-синим, не освещает путь, не греет. Встать никак не получается. От осознания- больно, раскалывается сердце, давно уже отданное этому миру. Несчастным детям, погибшим от чужой ярости, погибшим ни за что. Лицо старухи — последней умершей в крепости Ут, отпечатывается внутри до конца веков. Я ведь не хотел… Просто звал, просто просил хотя бы немного сил у бессмертных, молчащих небес. Хотел увидеть дом, ещё хотя бы раз.       Плакать на морозе дурная идея, но я была не в силах остановить слёзы. И дело было не в чужой боли, запечатлённой в крепости и сквозь века отразившийся во мне. Раскол, бездна знает когда захвативший Первого, я чувствовала внутри. Любовь до рези над сердцем — и такая же всепоглощающая тоска, сила — и бессилие, жизнь — и полное её отсутствие. Не важно стало, мои ли мысли, чужая ли память породили эти образы, я чувствовала их в себе — и мне было страшно. За всё, что произойдёт, если они снова возьмут верх. Я сидела на том самом месте, где тысячелетия назад умерла женщина с моими глазами, моими волосами — от рук того кто не был мной, но кем была я — сидела и плакала, надеясь на солнце. Если звёзды не могут помочь, может сжалится оно?       Не знаю. Сейчас не до этого. Для начала нужно разобраться с вопросами насущными проблемами. Под болью виденья пряталась и информация — бесценная для нашего странного мира материя. Люди, жившие здесь, не были создателями, их потомки пришли раньше Первых — и угасли в положенный срок — к завершению миссии творцов. Они возвели замок на этой горе. А Первый, Хозяин Севера, заложил рядом с их творением вход в своё царство. К нашим дням умерла даже память о людях, знавших этот путь. Теперь его знаю я. Узнает и Эйнис. Какими запутанными дорогами возвращается порой в мир прошлое…       Интересно, сколько измеримых лет прошло с тех пор, сколько тысячелетий? Я шла по лестницам и переходам, интуитивно выбирая маршрут, Эйнис молча следовала за мной. Я отчётливо слышала её шаги. Холод сохранил от разрушения даже дерево, но на удивление нам не встретилось ни одной запертой двери. Очередное распутье, снова дорога вниз. Запустение и сквозняков в развалинах хватало, но чем дальше мы продвигались, тем меньше они бросались в глаза. Мысли беспорядочно скакали, цепляясь за зрительные ощущения, боялись остановиться на секунду — боялись пропасть в биении на запястьях. Не те вопросы, Мелисса, ты думаешь не о том. А о чём надо? Надо ли, если вопросов у меня всё равно нет?       «Попробуй, » — я споткнулась, чуть не полетев вниз по слабо освещённому пролёту, Эйни вовремя ухватила меня под локоть.       — Осторожнее. Всё в порядке? — тревога в её глазах неподдельная.       — Да, спасибо тебе. Просто оступилась, — попробуй не оступиться, если Ванда снова нашёл время на разговор, и при этом как всегда знает мои мысли лучше, чем я сама. Он тихо засмеялся.       «Этому есть объяснение, но поверь, ты не захочешь его знать».       «Ну как скажешь. Ты пришёл, чтобы рассказать мне что-то?»       «Скорее для того, чтобы слушать. Не всё подряд естественно. То, о чём ты не хочешь думать».       «Ладно».       «Вперёд».       Лестница привела к узкому проходу, скорее похожему на шахту. Из его глубин тянуло холодной свежестью, чувствовавшейся даже в стенах, за века промёрзших до основания. В отсутствии окон пришлось доставать факелы.       «Льдистые — дети Северного Отца, одушевлённое проявление его силы».       «Это так».       «И они чувствуют меня. Идут за мной из-за некой связи, хотят забрать к себе. Хотят, чтобы я защитила Север. Их мотивы, в общем, чисты».       «Допустим. И что с того? Ты ведь не хочешь такой судьбы».       «Не хочу, только вдруг… вдруг они не за моей связью с Первым идут? Духи должны знать о тёмной стороне своего Отца. Вдруг они хотят забрать меня именно поэтому? Чтобы защитить горы от того, что я не смогу контролировать? В таком случае они ведь правы…»       Ванда долго молчал. Своды сужались, нам приходилось сильно нагибаться вперёд.       «Это путь Стражей. Таких, как Всадник. Идти за Льдистыми и охранять мир, отдавая контроль и свободу. Отчасти ты угадала — это безопасно. Подумай теперь вот о чём: что ты знаешь про самих духов?»       «Я знаю кто создал их, где их дом, какова их сила».       «Не то. Ты уже замечала раньше, просто не обращала внимания».       «Снова говоришь загадками. Я не уверена, всё в них — удивительно».       «Поищи странное».       «Разве что… храм?»       «Молодец. Духи Льда не могут войти в собственный храм, вынуждены ждать за его пределами. А ещё, ты могла слышать, у них достаточно неприятный характер. Ну знаешь, в шутку сбрасывают путников со скал, путают дороги, вымораживают деревни».       «Но они ведь вмешались в войну?»       «Да. Один раз. Этого достаточно, чтобы считаться героями, как думаешь?»       «Думаю полностью хороших, как и полностью плохих, просто не бывает».       «Спорить не стану. Теперь вопрос второй. На выбор есть два поступка: один соответствует теоретической морали, безопасен, не требует мыслей и ответственности, но стоит тебе поперёк горла. Второй — опаснее, рискованнее и местами выглядит эгоистичным, к нему тебя тянет сильнее. Какой предпочтёшь?»       «А какой будет правильным?»       «Этого знать не дано. Ни ты, ни я, ни стихиали не могут просчитать все последствия и все случайности».       «Не знаю! Я просто не хочу никому навредить».       «Дело не во вреде. В ответственности и вере самому себе. То, что кажется правильным мне и то, что выбрали бы другие — разные вещи.»       «А ты сам? Что выбираешь?»       «Мой выбор тебе не поможет».       «Знаю. Просто интересно. Я устала».       «Усталость естественна на пороге. Что же, я удовлетворю твоё любопытство: разницы нет. Выбор этот важен только для тебя. Но если уж на то пошло, я предпочитаю второй вариант».       Я молчала, Ванда тоже больше не говорил. Кажется, скоро он и вовсе оставил моё сознание. А тоннель тем временем закончился. Тупиком. Я положила руку на тонкую ледяную перегородку, и она подалась вперёд, будто скрываясь от пальцев. Разбилась со стеклянным звоном. Эйн тихо выругалась. Мы выбрались в зал, полный ослепительного света.       Солнце проникало под звонкие, теряющиеся в высоте своды, сквозь стены. Неудивительно, учитывая что созданы они были изо льда. Голубые колонны, полупрозрачный купол крыши, нетронутый мелкий снег под ногами. Мы шли в глубину замороженного дворца, и только наши следы нарушали нетронутую гармонию чудного места. Сколько времени не появлялись здесь живые создания? Появлялись ли когда-нибудь? Необычные виды занимали меня не долго. Одну из стен заменила скала, на полу под слоем белого тоже проступил камень, а впереди виднелись свежие снежные перемёты.       — Подожди меня здесь, ладно? — Мне опасность не грозила, а вот на счёт девушки я была не уверена. Тащить Эйни за собой в неизвестность мне не хотелось. Она успела       стать… дорогим мне человеком.       — Уверена? — Голубые глаза, медная прядь волос, выбившаяся из-под капюшона. Такой я её и запомню. Тоска, будто снова пора покидать родной дом, стиснула лёгкие и я поспешила кивнуть.       — Да. Идти дальше опасно, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       — Хорошо. Я подожду.       Кто сказал, что искренность лишь вредит? Это ведь нормально — чувствовать, все северяне пытались научить меня этому, чего уж теперь. Относительно опасности я тоже не врала. Граница ледяного шедевра чувствовалась впереди. Здесь, под защитой льдов, не страшны ветра Крайнего Севера, не страшен мороз, дикие животные и злые люди. Нет сюда хода Льдистым.       Шаги отзывались в висках. Так хотелось бросить всё, вернуться в Карнан и до конца дней танцевать на площадях под руку с Эйнис. Но за меня успели решить. Духи ждали за чертой, отделяющей убежище Первого от земель, принадлежащих его детям. У них не было тел — только белые очертания, сотканные из ветра и снега. А ещё — длинные серебряные хвосты. Серебристые ленты удерживали существ в воздухе, позволяли держаться за лёд — и друг за друга. Они ждали, закрывая небо. Безоблачная синева светила сквозь них. Я вышла сама.       Кажется мама в подобной ситуации вспоминала судьбу, бабушка танцевала от счастья, гуляя по тонкому лезвию между человеком и духом, а глаза далёкого предка смотрели с той стороны. Не важно, Саламандра или Льдистый, разницы практически нет. Духи заговорили. Низкий монотонный хор на языке образов — гул в голове, мешающий сосредоточиться, не дающий мыслить здраво. Они звали ту часть меня, что помнила взгляд Первого. В ответ на них всё ещё смотрела я — человек, которого они не могли понять. С которым не могли говорить. Но ведь раньше они говорили, говорили со Всадником, королём Хилом, другими. Вздох, иней под кожей, память и простое осознание.       Первый, Отец Синего Пламени, создал Саломандр — духов огня, дал жизнь многим. И он же создал Льдистых — духов метелей и буранов. Ему некуда было деть синеву. Холод, превращающий камень в смерть и ярость, убивающую без просьб и благословений. Он спрятал её. Заключил в духов, до наших дней старавшихся спасать доверенный им Север — и губили его народ. Они созданы такими в попытке Первого спасти. У них выбора — нет. Как и у моих предков. Всё что они могли — искать отблески света в своей навязаной жизни. Даже Лайнора. Выбери она остаться человеком — до конца жизни слышала бы зовущие её голоса — и сорвалась. Однажды.       У меня выбор был. Только вот такой, что никому не пожелаешь. Уйти с Льдистыми, превратиться в очередного Всадника, потерять свободу и себя. Или оставить всё как есть — заставить стихиалей уйти, пытаться подчинить силу, с момента создания превышающую возможности человека и до конца жизни бояться потерять контроль. Однажды всё равно не уследить — и стоять посреди площади нового города, снесённого до основания. Ванда сказал, что разницы в целом нет. Кажется, не ошибся. Я просто хочу уберечь этот мир от того, что могу в него принести. От того, что могут сотворить Льдистые, получив силу — и умножив безумие.       К кому, интересно, обращаться с такой историей? Кому молиться, кого просить, если выхода не видишь, а колесо неизбежности зависло над макушкой, и нет тех, кто бы справился? Льдистые поют громче. Удержать внутри странную силу почти невозможно. Если наследуешь чью-то силу, наследуешь и проклятья, сколько бы их ни было. Первый не смог справиться с расколом внутри, не усмирил ярость и боль, не помогли ему его братья и сёстры. Я тем более не смогу. Что вообще может сделать человек? Один из Творцов нашего мира не справился, о чём вообще может идти речь?       Снег приводит в сознание. Стихиали держатся на расстоянии, а вот я, кажется, отключилась. Слишком много эмоций, много силы, вырвавшейся наружу в один момент. Левое лёгкое отзывается резкой болью на попытку вдохнуть. Замечательно. Я кое-как села, стараясь не прикасаться к грудной клетке. Подташнивало. Люди так мечтают найти в решающий момент третий вариант, решающий все проблемы разом. Я усмехнулась. Третий вариант действительно появился, и даже мог решить проблемы. Все, начиная с проклятого холода. Надо просто выпустить всю доставшуюся мне силу одновременно. Человек ведь слаб. Куда слабее духов или древних. Тело просто не выдержит, я умру. Скорее всего даже без боли. Всё непрошеное наследство покинет разбитый сосуд, ведь взгляд Первого завязан на душе, не на теле. Север окажется в безопасности. А я найду покой. Не так и плохо.       Не так плохо. Ещё раз с начала, пожалуйста, как ты, леди Мелисса, добралась до мысли что смерть — лучший для тебя вариант? Эти мысли ведь не о севере, они о тебе. Обо мне. Усталость, холод, тоска и неисполнимые желания, тянущие в разные стороны. Не так много нужно, чтобы родилась трещина. Трещина, запертая дверь, маленький лоскуток души, потерявший своё место — и жизнь перестаёт приносить радость, смысл не оправдывает ожиданий, сила становится бедствием. У него было так же? У Первого? Голоса молчат, отвечать мне, если честно, некому. Я теперь знаю историю Крейна. Знаю, что Ванда не мог говорить со мной. Других и правда нет. Северяне просят о помощи стихиалей и Первых, но если они и становятся противниками, к кому идти? К Создателю Творцов? Единому?       Почему нет? Солнце зашло, сила вновь зашевелилась, пробираясь наверх, а у себя внутри я обнаружила вполне буквальную трещину. По глупой случайности исчезнувшую часть. «Если ты правда есть где-то, есть во всех нас, то помоги. И прости. За все неправильные решения, за все ошибки, прости. Помоги вернуть то, что потеряла по незнанию. Пожалуйста. Мне очень жаль, правда.»       Я плакала. Не могла ничего поделать — и плакала, от боли, от обиды, от старых ран и от облегчения. Повторяла одни и те же слова, свернувшись на земле посреди сугроба. Чувствуя ровное сердцебиение внутри. Нависшее над головой колесо упало, с треском разбившись о камни. Его остатки, сиротливо притаившиеся за льдинами, заметал снег. Дышалось свободно.