Aurum

Я неподвижно сидела за кухонным столом, подперев подбородок руками, чувствуя, как гладкая поверхность давит на локти. Бабушка топталась где-то впереди, на фоне бледного вечера, выхваченная ярким светом лампы. Звон сковород и посуды бил по ушам, но я не морщилась. В детстве я всегда убегала из кухни, как только кто-то брался за готовку. Я вообще не выносила шум: зарывалась под одеяло, лишь бы не слышать громыхающую мимо окон фуру, жмурилась и съёживалась от шума самолётов. "Она у вас очень чувствительная, такое с детьми часто бывает" — говорила рыжеволосая женщина с пугающе гладким пучком на затылке. Я держалась за мамино платье и изо всех сил прятала глаза, и старалась не слушать, сделать вид, что говорят не обо мне. Я не хотела видеть эти слишком идеально уложенные волосы, и блеск очков, и отсутствие складок на белом халате. Мама тогда сказала: "Но ей тяжело. Я же вижу, что ей тяжело жить." и зачем-то погладила меня по щеке. Рука у неё была тёплая и сухая. "Почему она должна жить с трудом только потому, что она — ребёнок?" Иногда я вспоминала такие вещи в самые спокойные моменты, и мне становилось до того грустно, что всё вокруг начинало раздражать. Бабушка выпрямилась и чиркнула спичкой, по кухне разлился приятный запах горелой серы вперемешку с ароматом каких-то трав. — Вот и первый день лета прошёл. — она бросила на меня странный взгляд. — Вообще-то второй. — говорить не хотелось совершенно. Меня всё раздражало. — Да? Эх, старею я, раз время так летит. Я промолчала, ковыряя скатерть, пытаясь успокоиться. — Не успеешь оглянуться, и июнь пройдёт, и август... Вот так вся жизнь и проходит, да. — она говорила и говорила, бормотала себе под нос и требовала моего внимания. Говорила просто так, что бы не чувствовать себя одинокой рядом со мной. Я бесилась, но виду не подавала. Меня всё раздражало, но я только промычала что-то утвердительное. Она водрузила на стол сковородку, полную пережаренных куриных котлет с плавленным сыром и почерневшего от сильного огня пюре. — Твоя мама мою стряпню никогда не любила. — Да, ты упоминала. — Хотя сама готовила ужасно. Ужасно... — И зачем она вечно говорит о ней? Почему всегда нужно упомянуть её в разговоре, как будто возможно вспомнить что-то одно, очень счастливое и не повлечь за этим воспоминанием новые — совершенно ужасные? Но я промолчала, хотя всё ужасно бесило. Раздражало, разъедало. Я только сказала: — Очень вкусно, бабушка. И разломила ещё одну котлету надвое.

***

Странно, но мой мозг, кажется, кое-что всё же умел. Например, когда я в очередной раз вскочила с кровати посреди ночи, вся потная и до ужаса перепуганная, он каким-то невероятным образом умудрился заблокировать мне голосовые связки. Во всяком случае, я не издала ни звука. Просто выпала куда-то в темноту, на холодный пол и задышала громко, со свистом. Я чувствовала, как пот стекает по спине и по вискам, как дрожат руки, я стояла и пялилась в окно, сгорбившаяся, одинокая. Уличный фонарь пробивался сквозь ветви, выдавливал ломанные линии на стенах комнаты. Я подумала о том, какой длины и формы сейчас моя тень, как она лежит среди этих плоских очертаний ветвей, но не обернулась. Я знала, что если увижу её, закричу. Ночью я теряла всякое самообладание. Вздохнув поглубже, я нашарила непослушными пальцами клавишу на настольной лампе. Щёлк! — и комнату залил приятный жёлтый свет. То, что нужно. Я плюхнулась на стул и прикрыла глаза. Спать я не собиралась, да и кто вообще спит за столом? Нет, мне хотелось успокоиться. Все психологи и психологини, которых я когда-либо посещала, рано или поздно советовали этот приём. Даже старый усатый мистер Т.В. Дэвис, с которым я не просидела и полсеанса, успел рассказать о нём: "Сядь прямо. Закрой глаза. Глубоко вдыхай и полностью выдыхай. Попытайся выбросить из головы все мысли и эмоции. Когда останешься одна, наедине с собственной темнотой, подумай о чём-то, что тебя радует или интересует. Не важно, что или кто это будет. Думай так долго, как только сможешь. Только об этом." Обычно я понятия не имела, что бы мне такого вообразить. Я думала об огромном книжном магазине в Нью-Йорке, куда папа возил нас, когда мне было пять, но эти мысли влекли за собой другие — папа ушёл всего через полгода, а денег на книги как не было, так и нет. И мама... Я думала о том, что однажды заведу лошадь и буду каждый день кормить её морковью. Потом на ум приходили мамины рассказы о том, что в детстве она воображала, будто её игрушечная пони на самом деле живая. Она даже учила меня рисовать лошадей, и её тёмные волосы красивыми кольцами ложились на бумагу... Иногда я воображала, что живу совсем одна на необитаемом острове, но спокойнее от этого становилось лишь немного: я ведь была оторвана ото всех, я была забыта, погребена в песке. Чем дольше я думала об этом острове, тем горячее становился воображаемый воздух, тем сильнее в памяти проступал день, когда мама...И я открывала глаза, полные боли и слёз. Но сегодня всё было иначе. Слоило только сомкнуть веки, и в темноте заплясали золотистые, почти светящиеся на солнце пряди. Очень длинные и лёгкие, они обволокли низкий лоб и аккуратный носик, зацепили светлые ресницы. Рапунцель улыбалась и что-то говорила, а её щеки розовели и глаза были такими бесконечно зелёными... Она словно брызгала на меня каплями света. — Красивая. — я вздрогнула от звука собственного голоса и почувствовала, как краснею. Неужели я сказала это вслух? Свет мигнул и зажёгся опять, но меня это почти не тронуло. Где-то на улице заскрежетал мотор машины. Перед моим внутренним взором всё ещё мачил золотистый образ. Я должна была увидеть её снова.

***

Мост встретил меня жаркими металлическими объятьями, дыхнул в лицо свежей зеленью, болотной тиной и заржавелыми воспоминаниями. Глядя на его перекладины, уже успевшие покривиться от времени, я вспоминала, как ещё пару лет назад я постоянно думала о том, покрылись ли рыжевато плёнкой её ладони. Сейчас мысли снова устремились в этом направлении. Её пальцы пахли металлом? Она чувствовала, как ногти цепляются за почти облупившуюся уже краску? Она закрыла глаза или просто смотрела на воду? Видела ли этот куст внизу, то, как стремительно он рос, как блики набухали и приближались. В голове пронеслись воспоминания о тех далёких днях, когда маленькая я лежала в кровати и ночи напролёт гадала о... — Эй, Кассандра! Я обернулась так резко, что короткие пряди хлестнули меня по щекам. Чуть запыхавшаяся, но невероятно весёлая, Рапунцель бежала к мосту. Солнце освещало её спину, обводя волосы широкой полосой чистого золота. Я сощурилась и помахала рукой. — Привет! — Ты ужасно пунктуальная, вот что я тебе скажу. — девушка убрала прядь с раскрасневшегося лба. Сегодня она собрала волосы в толстенную косу, которую замысловато перекрутила и обернула вокруг головы. — А что в этом плохого? — Не успеешь пожить всласть. Если вечно хочешь прибежать к месту в точную минуту, будешь тратить на это все силы. Но мама говорит, это дурацкая отмазка. Некоторое время мы шли молча. Я наблюдала за радужными бликами, скрывающимися между прядями и вновь выпрыгивающими на воздух. Рапунцель держалась совершенно непринуждённо, вышагивая лёгкой пружинящей походкой — как будто нам и не нужно было о чём-то разговаривать, что бы чувствовать себя в своей тарелке. — Причёска что надо. — неуверенно хмыкнула я. — Куда ты задевала все волосы? — О, я обучалась этому древнему искусству семнадцать долгих лет. Намучилась, конечно, на всю жизнь. — Сложно с ними, наверное? Она пожала плечами, а я только теперь заметила, что тонкая холщовая рубашка (опять недно-сиреневая) свободно держится на паре пуговиц. Как будто её просто заставили накинуть хоть что-то. Таким, как Рапунцель, одежда вообще только в тягость. Я почувствовала жар в области скул. — Я привыкла. Но иногда ужасно. Знаешь, я так часто думаю о том, чтобы просто обрезать их. Представь только, чик — и станет так легко! — Тогда почему ты этого не сделаешь? Вообще-то, я не была идиоткой. Прекрасно понимала, что вопрос глупый, но всё равно задала его, по какой-то неведомой причине. Это было моим проклятьем: я частенько творила странные, очевидно ненужные вещи, которые, к тому же, портили всем вокруг жизнь. Рапунцель бросила на меня тяжёлый взгляд. Даже странно было видеть её с таким выражением лица — казалось, среди этих милых веснушек не могут затеряться никакие эмоции, кроме радости и заботливого беспокойства. — Мама говорит, я буду ужасно неблагодарной, если в один момент уничтожу долгие годы её трудов. — Так отрезай их постепенно. Удели этому моментов десять. — фыркнула я. Она удивлённо взглянула на меня. Чёрт. Я не шутила уже, наверное, пару лет, заменяя привычный здоровый юмор едким чернушным сарказмом, к тому же не всегда удачным. И зачем я вообще это ляпнула? Рапунцель рассмеялась. Прямо-таки взорвалась смехом, ярко, спело брызнула им вокруг. Ямочки на её щеках порозовели, а губы мило изогнулись, цепляя выбившиеся пряди. Мы шли рядом, и я чувствовала, как её смех каким-то образом проникает в меня. Внезапно стало хорошо. И ужасно весело. Поэтому я засмеялась в ответ. — А выглядишь такой мрачной. — проговорила она наконец. — Я и есть мрачная. — Сейчас нет. — Просто момент такой. — Это какой же? — мы вышли на главную городскую площадь. Тесная, мощёная территория, по кругу застроенная лавками и магазинчиками, была самым его сердцем, пыльным и древним. В жаркие летние дни вроде этого тут обычно не было ни души. Только располневшие от долгого сидения продавцы лениво переставляли товар или делали вид, что протирают прилавки, да несколько иссушенных жизнью стариков кидали крошки хлеба голубям. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить с ресниц нахлынувшую дремоту. — Не знаю. Не важно, Рапс. — Рапс? — она хитро вскинула брови. — Какое милое сокращение... Кэсс. Я снова почувствовала, как по лицу и шее разливаются волны жара, никак не связанные с погодой, и поспешно отвела взгляд. Это было сложно — Рапунцель так и сияла красотой. Казалось, всё солнце с площади мгновенно устремилось к ней, чтобы превратить ее в кусочек бриллианта. Теперь лучи будто брызгали во все стороны именно от изгивов локонов и взмахов коротких ресниц. Я кашлянула. — Ну так... Чем бы нам заняться? Тут не так много мест для развлечений. — О да, я заметила. Но они есть? — Хм, — эта её лукавая улыбка мешала думать. — Вон то кафе довольно неплохое. Вообще-то, оно тут единственное, если не брать в расчёт столовую и паб. Но там есть довольно приличные вафли, а ещё... Зелёные глаза так и вспыхнули: — Вафли! Бог ты мой, я обожаю вафли! — она даже подпрыгнула на месте, прихлопнув в ладоши. — Если бы меня спросили, как правильно пишется слово "Вафли", знаешь, что бы я ответила? — Не имею понятия. — мне хотелось угомонить её. Люди же смотрят. Но я не стала, только втянула голову в плечи, кутаясь в потрёпанную чёрную куртку. Да, жара была страшная, но я просто не могла её снять, а если делала это, тут же машинально натягивала обратно. — Я бы сказала "С большой буквы", вот как. Я их обожаю, серьёзно. С любыми начинками. — Ладно-ладно, я уяснила. — я перехватила в воздухе её запястье, стараясь успокоить. — Давай просто пойдём в... — Конечно! Не успела я опомниться, как поняла, что она уже тащит меня к малюсенькой террасе перед кафе. Мостовая словно звенела под нашими ногами, а в голове у меня крутилось только одно: "Мы что же, касаемся друг друга? Я касаюсь её руки, а она — моей?!"